— Пойми, смерть Илая… ты — единственный ключ ко всему этому, Лиза.

Мне не стоило этого говорить, но я понимаю это слишком поздно, когда она уже вскакивает со стула и делает шаг в сторону выхода.

— Я, наверное, пойду, Серж. — говорит Лиза, избегая моего взгляда. — Все это как-то странно и так внезапно и… сразу столько всего. Я не могу, я правда не могу, Серж. Это ошибка какая-то. Ты извини, мне жаль, что тебе пришлось сюда приехать зря. Но я ничем не могу помочь тебе.

— Лиза…

— Ты вообще уверен, что это все по-настоящему? — перебивает она меня. — Почему ты решил, что тебе что-то грозит?

— У меня дома кто-то был.

— Ах, ну да, ну да.

— Я думаю, что ты…

Она делает еще один шаг в сторону, но я успеваю поймать ее за руку, прежде чем она ускользнет прочь. Будь она с ними заодно, сейчас она бы точно не стала убегать, она бы осталась здесь и выслушала все, что я знаю.

— Постой.

— Что ты делаешь? — шипит девушка.

— Лиза, я думаю, все это как-то связано со смертью Риты Петровой. И если я прав, то тебе грозит опасность.

Я физически ощущаю, как силы покидают ее, рука в моей ладони повисает, словно плеть, а гневная буква «Z» меж бровей превращается в слезливую «Y».

— Я ничего не понимаю… — шепчет она, почти что падая мне в руки. — Рита поскользнулась в ванной.

— И я не понимаю, пока что не понимаю. Но ты просто послушай минутку. Хорошо? Может быть, все станет яснее, когда ты сама увидишь.

Лиза послушно кивает и взбирается обратно на стул, скрутившись всем телом в виток напряженных мышц. Ее глаза устремляются на меня. Я достаю из рюкзака фотографию, взятую с холодильника из дома Илая, и протягиваю ее девушке.

— Что это? — Ее голос дрожит.

— Это было у него дома. Единственная личная вещь, единственное фото. На нем три человека, и двое из них мертвы. Перед смертью Илай хотел увидеться с тобой.

— Почему со мной?

— Я не знаю.

— А Рита? При чем тут она?

— Смотри. — Я беру в руки сахарницу и две чашки и ставлю их на одной прямой. — Есть Рита, есть ты, и есть Илай. Тут, на фото. Так?

— Так.

— Рита мертва. Илай тоже. — Я отодвигаю обе чашки в сторону. — Кто остается?

— Сахарница.

— Правильно. Сахарница. Это единственная связующая точка между ними.

— Да, — печально отвечает Лиза.

— Смерть Риты Петровой — это точка отсчета.

Она недоуменно переводит глаза с меня на фото в моей руке, потом на одинокую сахарницу в центре стола.

— Почему он хотел встретиться с тобой? — спрашиваю я снова, стараясь говорить мягко, но она только моргает в ответ. — Что он хранит на своем сервере в Аргентине?

Лиза сдвигает брови, я вижу, как напрягается каждый мускул на ее лице.

— На каком, на фиг, сервере? Ты что, больной? Это бред сумасшедшего! — Она срывается в крик, люди вокруг сворачивают на нас головы.

— Все просто, только ты попробуй успокоиться и взглянуть на все логически. Илай боится за свою безопасность, настолько сильно боится, что даже произносит свои опасения вслух и почти сразу погибает, причем насильственной смертью. И убивают его буквально за считаные часы до того, как он должен был лететь сюда, чтобы увидеться с тобой.

— Но кому это все может быть нужно? Рита, Илай… Кому они могли сделать что-то плохое?

— Вот это я и хочу выяснить. Они уже знают мое имя, были у меня дома. Я у них на крючке. А ты была здесь год назад, когда вся эта каша заварилась. Может, ты и сама не подозреваешь этого, но именно ты — ключ. Иначе Илай не привел бы меня к тебе. Расскажи мне о том, что случилось здесь год назад.

— Я не могу помочь тебе, Серж, — произносит Лиза после паузы, немного грустно и очень уверенно. — Я не знаю, зачем он хотел меня видеть и что он прятал. Если это связано с Ритиной смертью — тем более. Я думала, что сама сдохну, когда потеряла ее. А ты заставляешь меня пережить все это снова. А я не могу… прости меня, пожалуйста.

Она зачем-то достает из сумочки смятую двадцатку, бросает ее на стол и уходит быстрее, чем я успеваю придумать, как ее задержать. В недоумении я смотрю на смятую купюру. Мы уже расплатились.

Вернувшись в квартиру на Каррер Хоакин Коста, первым делом я стучу в дверь комнаты Карлоса, только чтобы удостовериться, что его нет дома. Разочарованно вздохнув, я иду на кухню, включаю кофеварку и открываю окна на балкон.

День уже клонится к закату, даже самые солнечные дни заканчиваются приходом тьмы. По углам узкой вымощенной камнем улочки собирается, как влага после ливня, сероватый сумрак. На секунду я представляю себе это место столетие назад — запах канализации и буйабез, подгорающий на буржуйках, гул голосов, глухой стук копыт по посыпанной опилками мостовой, мелодия патефона из окна напротив. Я представляю себе черноволосую женщину в замызганном платье, она тащит за руку маленькую девочку, открывает дверь парадной, украдкой озираясь по сторонам, поднимается по узкой лестнице, заходит в квартиру и запирает замок изнутри с сухим механическим щелчком «скруп-скруп».

Видение прерывает шипение кофеварки за моей спиной. Я поворачиваюсь и вздрагиваю от неожиданности — в дверях стоит Карлос и чешет затылок.

— Прости, старик, я не хотел тебя напугать.

— Да все в норме, — говорю я, наливая кофе. — Я хотел спросить, твой дядюшка, он и правда полицейский? Я слышал что-то такое в машине.

На самом деле я уже знаю, что его дядя по матери действительно служит и в довольно высоком чине. И ради этого мне даже не пришлось никого взламывать — это публичная информация. Кроме этого, я нашел, что у него не было никаких связей с сайтом знакомств или Илаем, никаких кроме одной — он до сих пор фолловил профиль покойной Риты Петровой в Инстаграме.

— Ну, да. А что?

— Это может показаться странным, но мне нужна услуга, — отзываюсь я, сделав еще один маленький глоток кофе.

— Во что ты влип? — с ухмылкой вопрошает каталонец, закуривая и облокотившись на перила.

— Я… расследую одно дело, частным образом. Есть подозрения на грязную игру, это связано с топовыми сотрудниками нескольких известных компаний, и все такое. Мне нужно взглянуть на одно досье, несчастный случай с летальным исходом, разумеется, неофициально. Это возможно?

Карлос глубоко затягивается и выпускает струйку сизого дыма в такое же сизое небо.

— А я знал, что ты не просто так на конференцию приехал, — криво улыбается он. — Я могу спросить, но, конечно же, гарантий тут быть не может. И это будет тебе стоить.

— Сколько? У меня есть биткойны.

Карлос прыскает от смеха.

— Деньги меня не интересуют. Я хочу другое.

— Боюсь, я играю в другой лиге.

Он ржет над моей шуткой, глубоко затянувшись сигаретой.

— Слава богу, Серж, слава богу, что ты играешь в другой лиге, — произносит он, теребя в пальцах зажигалку. — Я хочу эксклюзив. Что бы ты ни откопал, я хочу стать первым, кто расскажет об этом.

— Если будет о чем рассказывать.

— О, вот тут у меня никаких сомнений.

Он протягивает мне ладонь.

Прежде чем ответить на его рукопожатие, я на секунду задумываюсь. Чем мне грозит такое обещание? Да, наверное, ничем. Если я прав, а точнее, когда я докажу, что я прав, мне все равно, кто расскажет миру об этом чертовом заговоре.

Барселона, 23 февраля

Я опять не сплю, хотя и вижу сон. Это один из обычных моих сюжетов — заснеженная дорога в темноте и исчезающая где-то под капотом старого «Вольво» желтая разделительная полоса, будто бы делящая напополам весь мир. Я подскакиваю от звука вибрации мобильного телефона. На часах четыре шестнадцать ночи.

— Алло…

— Серж? — Женский голос звучит гулко, будто из глубокого колодца. — Где ты, Серж?

— Я… дома, в смысле, в квартире, где я остановился. В Равале, в Барселоне… в Каталонии. — На этом месте я, наконец, понимаю, с кем говорю. — Что?

— Понятно, я думала, может, ты еще не ложился… — Лиза издает короткий всхлип.

— С тобой все в порядке?

— Нет. — Она снова шмыгает носом. — На меня напали, Серж.

Я резко сажусь на кровати.

— Что?

Вот оно, началось. Двое из трех людей на фото мертвы, а теперь они идут за ней. Что, если это я привел их?

— Ты не мог бы ко мне приехать, пожалуйста. — Ее голос дрожит сильнее. — Я очень тебя прошу.

— Конечно, — отвечаю я, уже натягивая футболку. — Ты где?

— Отель «Калифорния».

Я хватаю рюкзак и бегу вниз по черной лестнице, пульс грохочет где-то в висках, на спине тут же выступает испарина. На Ронда Сан Антонио мне удается нагнать зеленый огонек ночного такси, я запрыгиваю на заднее сиденье, произношу название гостиницы, и мы ускоряемся в сторону Рамблы. В машине душно, по радио играет «Драм энд бейс», таксист ругается и ворчит на перегородивший дорогу гигантский переливающийся огнями, словно летающая тарелка из старого кино, мусоровоз. Пурпурная елочка под зеркалом заднего вида болтается из стороны в сторону на кочках и поворотах, как рыбачья лодка по океанским волнам.

Такси тормозит на темной маленькой площади. Я протягиваю водителю скомканную десятку и выхожу на улицу. Над дверями мерцает красным неоном вывеска: «Отель «Калифорния». Отблески букв багровыми поцелуями отражаются в окнах отъезжающего по новому заказу такси. С вершины соседнего дома за мной наблюдает нахохлившийся от ночного холодка грифон с отбитым клювом, рядом с ним висит камера видеонаблюдения. Я захожу внутрь, сквозь пару вращающихся стеклянных дверей, и сворачиваю на узкую лестницу, прежде чем меня успевает окликнуть заспанный парень со стойки регистрации. На четвертом этаже я заношу руку, чтобы постучать в дверь ее номера, когда вдруг до меня доходит, что все это может быть ловушкой, в которую она заманивает меня — ночь, я пришел сюда один после звонка от девушки, которая послала меня к чертям и провозгласила опасным психом всего несколько часов назад. Я хочу уйти, но тут дверь передо мной медленно открывается и я вижу ее лицо. Она пропускает меня внутрь, комната пуста, если не считать раскрывшего огромную набитую пасть чемодана и пары туфель поодаль.

— Серж, — произносит она на выдохе. — Ох, Серж.

В ее комнате темно, в воздухе витает запах сигарет и ирисок.

— Это номер для некурящих, — зачем-то говорю я, уставившись на перечеркнутую красной чертой сигарету на обратной стороне входной двери.

Лиза смеется, потом садится на краешек смятой постели. Мой взгляд падает на длинные стрелки на ее черных колготках, сквозь них сочится кровь.

— Что произошло?

Она откидывает волосы с лица и трет кулаком глаза, размазывая по щекам остатки косметики.

— Я бежала и упала.

— За тобой гнались?

— Да, — отвечает она, облизнув пересохшие розовые губы. — Я шла домой, хотела немного проветрить голову перед сном. В наушниках, не услышала даже, как они подобрались ко мне.

Она беспомощно разводит руками. Тут я замечаю глубокую красно-рыжую ссадину на ее правой ладони.

— Они?

— Ага. Два мужика. Один схватил меня за плечо и что-то говорил, а другой сидел в машине рядом. Я так испугалась, что ничего не поняла и просто дернулась и бросилась бежать. Они — за мной, но мне повезло — я увидела такси и стала кричать и махать руками. Ринулась вслед, свернула щиколотку и упала на асфальт. — Лиза вытягивает вперед ноги, демонстрируя разбитые коленки. — Как дура упала, телефон разбила.

Она кивает в сторону стола, где блестит и переливается расколотой вдребезги панелью телефон.

— Главное, ты сама цела, а телефон — это фигня, — говорю я, как могу мягко. — Может, тебе надо в больницу?

— Да нет, ерунда, царапины. Смотри.

Я включаю свет и склоняюсь над ней.

— Обработать бы.

Я достаю из мини-бара маленькую бутылочку «Столичной».

— Отвернись, — говорит она.

Я повинуюсь, стараясь не глядеть в уголок зеркала, где отражаются ее руки, осторожно скатывающие вниз по бедрам изодранные колготки, как змея, меняющая кожу.

— Готово.

Когда я разворачиваюсь, она стоит прямо позади меня, зажав в пальцах подол своего черного платья. Взяв в руки смоченный в водке уголок полотенца, я опускаюсь перед ней на колени.

— Будет больно.

— Я знаю.

— Почему ты позвала меня? — спрашиваю я, осматривая симметричную круглую ссадину, из которой сочатся крошечные капельки крови. У нее на бедре татуировка: «Protuge-moi de mes dйsirs»[34]. Я кладу ладонь ей под колено, на случай, если она дернется от боли, и чувствую тонкую жилку, которая бьется от моего прикосновения.

— Мой телефон сошел с ума, Серж, экран весь вытек, ничего не видно. Я просто тыкала и тыкала в кнопки, пока, наконец, не набрался хоть чей-то номер.

Я прижимаю ткань к ее ране и тут же чувствую, как ее мышцы каменеют под моей ладонью. Она резко вдыхает, со свистом всасывая воздух через крепко стиснутые зубы.

— Серж, ты давишь. Мне больно.

— Прости.

Я обрабатываю ее левое колено, потом ладонь. Затем я беру из мини-бара еще одну бутылку и протягиваю ей.

— Выпьем?

— Нет, приложи ко лбу, у тебя шишка будет.

— И так уже есть, так что бесполезно. — Впрочем, Лиза принимает бутылку из моих рук. Крышка проворачивается с сухим щелчком, она отбрасывает ее на пол. Я наблюдаю, как приходят в движение мышцы ее гортани, когда она делает глоток. — Хочешь?

Что-то тут не так. Мой номер набрался сам. За ней гнались. Но она так холодна, так спокойна, как будто репетировала все, что скажет, перед зеркалом. Да и помня о том, как они разделались с Илаем, мне трудно представить себе, что они бы дали пьяной девочке сбежать на пустых ночных улицах.

— Да я пойду, наверное, — говорю я, взглянув на часы. — Скоро светать начнет. Вот, — я вытаскиваю из рюкзака пачку пластырей, — для твоих ладоней.

— Ты такой милый. — Девушка смотрит на меня через всю комнату, вертя в руках «Столичную». — Сейчас даже и на психа не похож.

Я бросаю коробку на стол.

— Доброй ночи.

— Серж, что случилось?

— Ничего. — Я двигаюсь по направлению к двери. — Просто все и правда не так уж серьезно. Я не думаю, что это связано с тем… ну ты поняла. Наверное, какие-то пьяные придурки решили познакомиться с девушкой на улице, и все.

— Думаешь? — Она смыкает брови буквой «Z».

— Предполагаю.

— Но разве это может быть случайностью? Сначала Рита, потом Илай, затем твоя квартира, а теперь вот я?

— Я думаю, эти люди не из тех, от кого можно вот так вот сбежать.

— Ну ты же сбежал.

Я только пожимаю плечами, натягивая на голову капюшон.

— Дело в том, что я кое-что сделала сегодня. — Лиза допивает остатки водки и со звоном швыряет бутылку в мусорное ведро. — После того как ты рассказал мне все это, я поговорила с одним человеком.

— С кем?

— С Мишей. В смысле, с Майклом Вилиным. Я его знаю немного, еще с тех пор, как работала там.

— И что ты ему сказала?

— Ничего. Я просто поинтересовалась, в курсе ли он о том, что стало с Илаем. — Она садится на кровать, подогнув под себя обе ноги.

— А зачем ты спросила его об этом?

— Потому что я кое-что узнала.

— Что именно?

— Миша и Саша очень хотели увидеться с Илаем в Барселоне.

— Зачем?

— Мишина помощница сказала, они хотели пригласить его поработать на них.

— А что сказал Миша, когда ты упомянула о смерти Илая?

— Он был удивлен. И расстроен. Наверное, так мне показалось.

Я прохаживаюсь кругом по комнате, приподнимаю шторы и выглядываю на улицу. Площадь пуста, только алое марево вывески дрожит в темных витринах.

— Майкл мог иметь что-то против Риты?

— Не знаю. Они часто спорили, но это было частью рабочего процесса.

— Подумай как следует, вдруг что вспомнишь? Вы же… лучшие друзья.

— Это сарказм или какой-то намек? — спрашивает Лиза, ощетинившись.

— Нет, просто я думаю, что ты знаешь больше, чем отдаешь себе отчет.

— Это как?

— Да ладно, забудь. — Я неловко переминаюсь с ноги на ногу. — Раз ты в порядке, я, наверное, пойду.

Я берусь за ручку двери.

— Подожди, не уходи, — окликает девушка. — Мне ведь ничего не грозит?

Пару секунд мы молча стоим в прихожей. Я прислушиваюсь к тихому гулу кондиционера, эхом разносящемуся по комнате. Где-то за окном проносится сирена.

— Я не знаю.

— Если ты правда хочешь, чтоб я рассказала тебе о том, что случилось год назад, тебе придется пить со мной.

Она достает из мини-бара несколько маленьких бутылочек, перебирает их в руках, выбирает себе две и протягивает мне одну — джин. Потом включает телевизор, музыкальный канал, там женщина низким гортанным голосом поет на испанском. Может, в песне есть что-то еще, но я понимаю только одно слово — «соледад, соледад, соледад».

Лиза сплетает руки вокруг коленок.

— Когда мы познакомились, ей было тридцать один, и она была маркетинг-директором «Лавера». Она фактически рулила всем российским офисом, пока Саша и Миша строили из себя американцев где-то в Кремниевой долине и искали, кому бы подороже продаться. Это было золотое время. Тусовки в офисе, свободный график, встречи с партнерами, поездки. Рита была такой классной. Понимаешь, от девушки с такой внешностью, да еще и с таким статусом, ты ждешь только одного — что она окажется дрянью или пустышкой. Рита не была ни тем, ни другим. Она была прекрасна, добра, она любила жизнь, любила людей вокруг, искренне, без фиги в кармане. Наверное, у нее были недостатки. Она была слишком предана компании, но, в свою очередь, компания дала ей все, что у нее было.

Лиза тяжело вздыхает и падает на спину, сминая безукоризненно застеленную постель.

— Знаешь, у нее был довольно плохой английский, — она говорит эту фразу нарочито коряво, пропуская предлоги и окончания и переставляя слова. — Но общение, личный контакт все равно был ее сильной стороной. Я думаю, она изначально взяла меня на работу только из-за того, что ей нужен был толмач, говорящая голова, кто-то, кто бы не отвлекал на себя внимание, но был при ней на случай, если не хватало вокабуляра. Кто бы мог подумать, что мы станем друзьями? Принцесса и нищенка.

Лиза усмехается.

— Ее задачей было привлечение новых пользователей и поддержание образа сайта. А моей — организация ее встреч, звонков, билетов и трансферов, а еще, периодически, мне приходилось дотаскивать ее почти бездыханное тело до гостиничного номера, укладывать в кровать, смывать макияж и прочее в таком духе. Она была королевой вечеринок, она отрывалась на них по-настоящему, на всю катушку, работала «печенью», как это называла она сама. Рита отплясывала с партнерами, поила их текилой и шампанским, прыгала на спор в бассейн с ледяной водой, а потом мы получали лучшие условия. Для Риты не было границы между работой и личным временем. Она работала всегда, каждую минуту, с ноутбука или чаще всего с телефона. «Лавер» была ее детищем, ее домом, ее семьей. Мало кто знает, но именно она придумала внедрить приложение среди олимпийской сборной, сделать его уникальной возможностью пообщаться с крутыми молодыми спортсменами во время очередных игр. Так они набрали первые сто тысяч пользователей со всех стран мира. «Лавер» стала горячей новинкой. Интернет просто взорвался! Моралисты поносили «Лавер» за пропаганду промискуитета. Но нам это было только на руку. Это ведь чистая правда, что черный пиар — самый лучший. Не удивлюсь, если Рита приплачивала проповедникам и святошам за то, чтобы они не забывали упомянуть «рассадник порока и инструмент развращения молодежи» в своих пышущих праведным гневом блогах.

В ее глазах загорается азартный блеск.

— Мы с Ритой покупали рекламу. Людей. В таких продуктах, как «Лавер», в сервисах знакомств, все деньги делаются за счет мужиков. Девочек надо только заманить туда, обещав им спортсменов олимпийской сборной, смайлы и дружеское общение. Их надо отвлечь от факта, что мы зарабатываем деньги на том, что мужики пытаются их трахнуть. Они не должны об этом догадываться, по меньшей мере не слишком быстро. В конце концов, как говорил Миша, в глубине души любой девушке приятно получить фотографию члена, что бы она ни говорила вслух подругам и как бы ни плевалась. Это дает женщинам чувство власти, то, чего у них нет в реальной жизни. Каждая баба хочет быть властительницей членов, но только в «Лавере» это возможно делать двадцать четыре часа в сутки. Мы намекали женщинам на возможность любви, которая так близко, за поворотом или за соседним столиком в кафе. Мы показывали им уик-энды в Париже, игру в снежки в Швейцарских Альпах, лабрадоров у камина, переплетающиеся пальцы и капучино с шоколадными сердечками. Мы даже сделали для них кнопку «Нет», которая позволяла заблокировать непонравившегося ухажера. Только вот женщины были не в курсе того, что всего за два доллара можно было сменить это «нет» на «да», даже не спрашивая ее согласия. Еще они не догадывались о том, что мужчины платили за переписки с ними, за каждое сообщение, которое отправляли. А отправляли они много, потому что женщины на сайтах знакомств никогда не пишут первыми, да и вообще их куда меньше, чем мужчин. Но ты наверняка знаешь сам.

Я отрицательно качаю головой.

— Да ну, я не верю!

— Твое право.

— Тогда ты — гребаный уникум, Серж. — Она приподнимает голову и заглядывает мне в глаза. — Хотя я ни на грамм тебе не верю, просто спорить неохота. Я думаю, ты точно пробовал разок, не «Лавер», так «Тиндер», и тебя там послали и заблочили. Но ты должен знать, это мало у кого получается — действительно переспать с кем-нибудь из сети. Конечно, тебе может повезти, если ты пишешь правильные сообщения. А еще лучше, если шлешь одно и то же сообщение сотке женщин. Наш отдел аналитики подсчитал, что это — самый эффективный способ получить ответ. Плевать на индивидуальность, плевать на особый подход. Если хочешь десерт после ужина, просто заходи в раздел, где сидят девушки, которые онлайн прямо сейчас, и обрушь на весь список свое «Привет! Как дела?». Статистика не ошибается! Это работает. Уж мы-то точно знаем, ведь парни, которые хвастаются победами своим приятелям, — это лучшая реклама для нас и вообще … — Лиза осеклась. — Для них. Это лучшая реклама для «Лавера». Я больше не работаю на них, вообще-то. Это все Рита.

— Расскажи мне про то, что было год назад.

— Это была просто очередная поездка, очередная конференция. Мы только что выкатили очень успешный апдейт в приложении и попали в топ-рейтинг американского аппстора. Это было настолько круто, что у нас у всех слегка кружилась голова. В США бизнес шел не так гладко, многие из наших рекламных методов, которые отлично срабатывали в Европе, вызвали бурую негодования у консервативных пуритан. Но мы справлялись со всем, мы были на вершине мира, весь офис готовился к переезду в Калифорнию. Это должен был быть очень хороший год. У нас было много встреч и приглашений на вечеринки, это должна была быть отличная неделя.

Она замолкает, я молчу, решив не подгонять ее. Я отлично знаю по себе, каково это — анализировать все то, что было возможно и почти неизбежно, а потом оборвалось, не успев обрести форму или смысл. Перед глазами мелькает заснеженная дорога и свет фар впереди. Я чувствую холод кожей и отхлебываю из маленькой бутылочки, потом встаю и выключаю кондиционер. Она даже не подозревает, насколько хорошо я понимаю ее.

— Это был понедельник. Вечер третьего дня. Ноги гудели, горло болело от бесконечной дневной говорильни, мы не ели с восьми утра и… это было прекрасно! Этот адреналин, звон в ушах — я обожала такие дни. Вечером нас пригласили на вечеринку, она была с претензией на роскошь, но на деле… Нам повезло, мы встретили там Илая. Он рассказывал нам армейские истории, и мы плакали от смеха. Потом они с Ритой отошли куда-то, долго болтали. Я прошла по залу, поела закусок — хамона и какого-то вонючего сыра. А Рита, как всегда, придерживалась своей обычной диеты — блеск для губ и «Мальборо Лайтс». На ней было черное платье и шпильки, они оттеняли ее новый цвет волос — гораздо темнее, чем ее обычный, почти платиновый. Я немного выпила, поболтала с барменом. А потом познакомилась с компанией стартаперов. Они были такие забавные, когда услышали, что я из «Лавера», начали спрашивать меня кучу всего про маркетинг-стратегию и привлечение пользователей. Это было так прикольно и так лестно. Они позвали меня в другой клуб, где-то в Равале. Я нашла Риту, она была уже изрядно пьяной, но меня это не беспокоило, она всегда знала, что делает. Она отвергла мое предложение идти куда-то еще, но сказала, что я могу уезжать, если хочу. Рита уже собиралась домой, потому что человек, которого она искала, так и не появился, а нас ждал ранний старт — важная встреча в десять утра на следующее утро. Я дала ей связку ключей, мы договорились созвониться. Потом она обняла меня на прощание, и я ушла. Она как будто знала, что будет. Блин, — Лизин голос переходит в бормотание, я почти не могу разобрать слов. — Понимаешь, я так отчетливо помню тот момент, она прижала меня к себе и сказала: «Веселись, крошка!» И все. Только эти слова, но в них была вся она, Серж, вся ее личность. И я ушла с парнями. Я и подумать не могла, как все обернется.

— Никто никогда не может предположить, что случится плохое. Наш мозг запрограммирован природой на то, чтобы не думать об этих вещах. Даже те, кто ждут пожара каждый день, сгорают дотла лишь в тот момент, когда забывают о нем.

Она разворачивается и медленным шагом идет ко мне.

— Мы гуляли часов до двух ночи, — говорит девушка, опускаясь на ручку кресла. — Парни показали мне Барсу, они приезжают сюда каждый год и знают все закоулки. Потом мы пошли к ним в отель, помню, мы ехали на такси. Там мы слушали музыку и курили. В какой-то момент я просто уснула, отключилась. В девять пятьдесят шесть я была уже на конгрессе, домой зайти я не успела — проспала. Я набрала Риту, но ее телефон был выключен. Вообще она частенько опаздывала, не сильно, но минут так на десять. Я извинилась перед партнером, и мы начали. Но она так и не появилась. Прошло минут тридцать, когда у меня зазвонил телефон. Это был какой-то испанский номер. Я сбросила. Но он все не унимался. Я попросила извинения и вышла.

Она сглатывает комок и продолжает:

— Звонила какая-то женщина. Я ничего не поняла, она говорила на испанском, потом мне перезвонила девушка из российского офиса и объяснила, в чем дело. В квартире прорвало трубу, и квартиру снизу затопило. Я сорвалась и побежала. Через полчаса, когда мое такси притормозило возле дома, я увидела там полицейскую машину и «Скорую». Я вбежала наверх по ступенькам на четвертый этаж. Дверь в квартиру была открыта настежь, кругом вода. Я проскочила внутрь, чуть не сбила копа. Возле входа в дальнюю ванную комнату толпились еще какие-то люди в форме. Я ринулась туда. Я не знала, что там, но меня просто влекло, понимаешь, тянуло именно туда. — Лиза склоняет голову, ее волосы падают мне на лицо. — В ванной повсюду была вода. Я поскользнулась, кто-то схватил меня за предплечье, больно, до синяков. Рита, на спине, ее тело покачивалось в воде. Волосы были похожи на перламутровую завесу. Тут кто-то вытолкнул меня вон, до того, как я увидела ее лицо. Это была женщина-коп. Она усадила меня на диван и принесла стакан воды. Хоть она плохо говорила по-английски, из ее слов я смогла понять, что Рита умерла, что она упала, ударилась и утонула в ванной, что кран был открыт и соседей залило и поэтому вызвали копов.

Она склоняет голову еще ниже, дотрагиваясь щекой до моей щеки. Я не мешаю ей, женщинам нельзя мешать, когда они плачут.

— Кто мог хотеть ее смерти?

— Я не знаю, правда… ходил слух, что у них с Мишей был роман, когда она только пришла работать в компанию. Но она никогда не упоминала об этом сама, просто сплетни возле кофемашины.

— М-мм.

— Ты останешься? Мне будет не уснуть одной, столько переживаний сегодня.

Я смотрю на нее внимательнее, чем должен был бы, она чувствует мои сомнения.

— Что не так?

— Все хорошо.

Она целует меня в щеку.

Я кидаю рюкзак в угол, пододвигаю под ноги стул и закрываю глаза. Мне слышно, как Лиза ступает босыми ногами по ковру в ванную, как она полощет горло и выплевывает в раковину зубную пасту. Забытый звук — кто-то чистит зубы за неплотно прикрытой дверью ванной комнаты.

Нет, так не может быть. Сначала она ничего не знает и не хочет знать, а потом это нападение, и теперь она готова мне помочь и даже настойчиво предлагает мне мотив и подозреваемого. Я достаю из рюкзака компьютер и открываю ее страницу в социальной сети.

Я хочу уйти. Сбежать. Но если я сбегу, я никогда не узнаю, за что и почему они сделали это с моим единственным другом и что такого он хранил на этих серверах. Поэтому, уже у самых дверей, заслышав, что плеск воды в ванной комнате стих, я останавливаюсь и поворачиваюсь лицом к двери, из которой она вот-вот появится. Я хочу выглядеть устрашающе. Так, чтобы она поняла, что я знаю ее секрет, как только увидит мое лицо. Но когда она появляется на пороге, в ореоле из лавандового пара, она только улыбается мне и идет прямиком к кровати.

— Я так устала. Выключим свет?

— Майкл Вилин женат на твоей сестре.

Она делает шаг назад, так, что край высокой гостиничной кровати приходится ей прямо под коленки. На секунду мне кажется, что она упадет, я протягиваю к ней руку, она отшатывается от меня еще сильнее, так, будто думает, я собрался ее ударить.

— Это правда?

— Это не имеет значения.

— Почему ты не сказала мне сразу?

— Потому что ты видишь во всех врагов. Может, у тебя даже есть на это причины, даже наверняка, я не спорю, ты пережил смерть друга, — она со вздохом опускается на край кровати. — Но, послушай, я не имею к этому отношения и понятия не имею, кто убил Илая. Да, Господи, я б сама убила тех, ко причинил ему зло. Сначала я думала, у Миши с Сашей не было никакого мотива, они его нанять на работу собирались, насколько я знаю. Но у них был мотив с Ритой. И если ты говоришь, что ее убили, то я скажу тебе — им была на руку ее смерть, она мешала им, их бизнесу, но просто уволить ее они не могли — она не хотела уходить, а на ней было слишком многое завязано, сам понимаешь. Не думаю, что они вели свои дела так уж кристально-чисто, значит, у нее был компромат. Они боялись ее, я думаю. Если они сделали это с ней, а я не могу представить себе никого еще, кто мог бы, и ты считаешь, что смерть твоего друга — дело рук тех же людей, и ты хочешь наказать их, — то я с тобой. Я буду помогать тебе. Буду твоим гребаным Робином, если нужно.

Она тянется рукой к тумбочке, берет пачку сигарет и закуривает.

— А нападение?

— Что нападение?

— Сегодня, за тобой правда гнались?

— Да. Все правда.

— И телефон случайно позвонил мне?

— Да.

— Ты врешь.

— Может быть. — Она выдыхает в воздух струйку прозрачного дыма.

— Это номер для некурящих.

Ида Линн хотела умереть. Конечно, не осознанно, но отчаянно. В ней всегда жила эта голодная тьма. Танатос, так это называется. Антипод Эроса, мальчик с железным сердцем и погасшим факелом в руке. Непреодолимая тяга к саморазрушению, какой она бывает только у тех, кто бывал от нее на волоске. Ида Линн и ее чертов горящий дом.

Когда семья Иды Линн погибла во время пожара, ей было шесть. Отец, мать и новорожденный брат сгорели заживо. Ида Линн спаслась, каким-то чудом выбежав на улицу. Пожарный нашел ее сидящей на снегу, ее правая ладонь была сильно обожжена, всю жизнь потом у нее были эти шрамы, почти невидимые глазу, но ощутимые, стоило только взять ее за руку.

Она так и не смогла простить себе то, что осталась жива. Пока мы были подростками, ее боль была не такой сильной и легко гасилась алкоголем, громкой музыкой и моим телом. Но чем старше она становилась, тем больше пространства в ее голове занимала эта чернота. Наверное, я должен был понять, догадаться, глядя на то, с какой охотой она колола свои уши и губы иголкой, вставляя новые и новые гвоздики и кольца. Но тогда я видел это по-другому. Для меня она была воплощением силы, тем, кто мог перевернуть землю, я же всегда был слабаком, бредущим за ней по пятам, куда бы она ни шла.

Может, было что-то еще, что я упустил? Что-то, что указывало на то, куда все идет и чем все закончится? Как мы окажемся там, где оказались, каким образом была приведена в действие та самая метафорическая бомба, не оставившая камня на камне от моей жизни? Я думаю в темноте, провожая глазами растворяющийся во мгле свет фар. Она никогда не резала себя, я слишком хорошо знал все ее шрамы. У нее был свой способ. Татуировки. Первую она сделала себе на заднем сиденье того самого «Вольво», в котором прошла, кажется, вся наша жизнь, на левой щиколотке, с помощью иголки и шариковой ручки, цифры 3.2.1 — дата нашего знакомства. Я вспоминаю ее тонкую белую кожу, испещренную синими линиями и точками.

Уже светает, я откидываю покрывало, прокрадываюсь в ванную комнату, включаю свет и снимаю с себя одежду. Я давно не смотрел на себя вот так. Стоя перед зеркалом, я провожу кончиком пальца по тому месту на груди, где находится сердце. Горящий дом. От него дорога и поворот за деревьями. Все здесь, вся наша жизнь, вся ее история, на моем теле, от кончиков пальцев на ногах до запястий и ключиц. Каждая дата, каждая страница, которая была важной для девочки из горящего дома и мальчика без имени. Кроме одной, самой последней.

Она оставила нетронутыми только кисти моих рук и шею потому, что я работал в офисе. Все остальное принадлежало ей. Покрытое синими нитями ее рисунков, как будто сеткой сосудов, мое тело не было моим, оно принадлежало ей, до сих пор. Я вспомнил ее руки в черных резиновых перчатках, чернила и собственную кровь, ее запах, текстуру. Красный и синий цвет, жужжание маленького движка машинки, боль, которую перестаешь чувствовать уже через пару минут после того, как иголка касается кожи в первый раз. Боль, которую хочешь пережить снова. Разве смогу я когда-нибудь забыть ее? У меня нет шансов, она сделала для этого все, будто знала, как все сложится.

Я не замечаю, как в комнате за стеной шуршат простыни и скрипит дверь, но я чувствую горячие пальцы на своей коже.

— О боже, Серж, как красиво… — Лиза смотрит в зеркало поверх моего плеча, касаясь пальцами моих предплечий и ключиц. — Это… невероятно.

Она делает шаг назад и проводит кончиками пальцев вдоль моего позвоночника от основания шеи до поясницы, потом снова приближается, встает вплотную, ее волосы щекочат мне между лопаток. Я слышу, как она дышит, наши глаза встречаются в зеркале.

— Я приму у тебя тут душ? — говорю я, разворачиваясь к ней лицом.

От нее пахнет сном, сигаретами и сладкой жвачкой. Она так близко. Я смотрю на нее сверху вниз, потом делаю шаг в сторону.

Барселона, 23 февраля

Этим утром меня выбрасывает из междумирья тревожный звук, а еще боль в шее. На полу возле кресла вибрирует мой телефон. Карлос.

— Серж, ты уже уехал на конгресс? — вопрошает он, проглатывая зевок.

— Вроде того. А что?

— Мой дядя достал… Ну, ты понимаешь, то, что ты просил. Сейчас перешлю тебе.

— Спасибо.

— Там адские фотки. Не открывай их в публичных местах.

— О’кей.

— На связи.

Через пару минут мой телефон вибрирует вновь — Карлос скидывает мне фотографии, двенадцать штук, через мессенджер с шифрованием.

Не знаю, он нарочно отправляет мне такие фото самыми первыми или так вышло случайно, но, когда я перекидываю картинки на ноутбук и кликаю на первую из них, первое, что я вижу — мертвое лицо Риты Петровой.

Ванна полна мутноватой воды по самые бортики. Рита лежит лицом вверх. Ее кожа почти такого же цвета, что и эмаль на дне, — бледно-голубая, ровная, без единого изъяна. Рот приоткрыт, цвет губ такой, будто она всю ночь пила красное вино. Глаза смотрят как будто сквозь сон, куда-то вперед и вниз, словно она рассматривает свои пальцы ног, покачиваясь в теплой мыльной воде. С одного века отклеился уголок накладных ресниц. Ее большие белые груди с выпуклыми сиреневыми сосками свисают по бокам, косясь, как два глаза. Руки ладонями вверх, она словно левитирует. Она была красивой, лучше, чем на тех фотографиях, что я видел в сети. Наверное, будь она живой, вид ее голой груди, острых ключиц и впадинки над диафрагмой вызвал бы у меня возбуждение. Но она мертва. Во всем безошибочно читается эта неловкость смерти, неправильные углы и неудобные изгибы, как у брошенного на полу в спальне платья, все еще хранящего форму носившего его тела.

Я читаю следующее за фотографией медицинское заключение с помощью переводчика в браузере.

«Тупая закрытая черепно-мозговая травма… удар правой височной частью о бортик ванной… легкие заполнены водой… концентрация алкоголя в крови погибшей более 2,2 %… анализ выявил наличие химических препаратов, в том числе алкалоидов тропанового ряда, в крови и волосяном покрове погибшей, что свидетельствует о систематическом приеме веществ… состояние печени подтверждает регулярный прием алкоголесодержащих напитков… смерть наступила в результате утопления… Черепно-мозговая травма и наличие токсичных веществ в организме Петровой способствовали наступлению смерти».

Эта девушка была бомбой замедленного действия.

В квартире она была одна, ее обнаружила аварийная служба, приехавшая по жалобе соседей снизу, у которых все утро с потолка капала вода. Заключение: несчастный случай, время смерти — около 6 часов утра 25 февраля. Из вещей не пропало ничего. У Петровой не было семьи, ее тело забрали ее работодатели Алекс Руденко и Майкл Вилин спустя шесть недель после наступления смерти.

Снова они, Алекс и Майкл… Саша и Миша, как называет их Лиза. И почему им так долго не отдавали ее тело, если все было так очевидно? Я набираю номер Карлоса.

— Привет.

— Я хотел уточнить: а это все, что прислал твой дядя?

— В смысле? А тебе что, мало? Там же все так подробно описано. — Он понижает голос. — Чувак, ты думаешь, Риту Петрову убили? А кто? Эти ублюдки, владельцы «Лавера»? Если так, то это просто бомба. Ты даже представить себе не можешь, с какой радостью я размажу по стенке этих засранцев. Кстати, насколько я знаю, они продались какой-то корпорации как раз после ее смерти, десять месяцев назад. Очевидно, все переговоры они проводили именно здесь, в Барсе.

— Что? Они продали компанию?

— Не компанию, часть акций.

— А кому?

— Они это не разглашали.

Мои мысли вращаются как в центрифуге — им надо было избавиться от неугодного сотрудника, который имел свое мнение по поводу их бизнес-решений. Все сходится. Но как с этим связан Илай и его файлы на сервере в Южной Америке?

— Ты еще там?

— Ты не мог бы попросить своего дядю проверить, почему ее тело так долго держали здесь, в Барселоне? — Я записываю и выделяю жирным шрифтом слово «переговоры».

Майкл Вилин является на встречу первым. Я жду, что он будет одет во все черное, как киношный злодей, но вместо этого на нем блестящий сиреневый пиджак и кожаные туфли с заостренными, как акульи плавники, носами. Судя по выражению его лица и манерам, Майкл — один из тех людей, кто привык отдавать команды. Это очевидно по тому, как он говорит с официанткой, не сводя глаз с ее груди, небрежно держа в левой руке свой блестящий новеньким алюминиевым корпусом смартфон без чехла.

Я успеваю отвести от него взгляд как раз вовремя, когда официантка подводит его к столику слева от меня с табличкой «зарезервировано». Майкл расстегивает нижнюю пуговицу пиджака, вальяжно разваливается на стуле спиной ко мне и кладет телефон слева от себя. Теперь дело за малым — он должен подключиться к вайфаю, причем не слабенькому выставочному, а хорошему и быстрому, который я транслировал радиусом десять метров вокруг своего рюкзака с помощью пары приспособлений, купленных в магазине радиотехники ранее этим утром. В наше время к вайфаю люди подключаются даже раньше, чем открывают меню в ресторане. Сейчас все мои надежды и упования на то, что жизнь еще не научила Майкла Вилина с осторожностью относиться к незапароленным сеткам. Я жду.

То, что я собираюсь сделать, на сленге айтишников называется «злой двойник». По сути, нужно создать вайфай-точку, которая имитирует легитимную безопасную сеть, которой пользователь полностью доверяет. Далее, после подключения, с устройством можно делать все, что угодно — читать письма, устанавливать программы, блокировать доступ. Я никогда не делал этого раньше, но я знаю одного парня, который поймал свою девушку на измене с помощью этого приема — просто прочел ее переписки в телефоне, узнал, где они встречались, и пошел туда сам.

Сердце стучит в висках — бух-бух-бух, я начинаю ощущать покалывание от капелек пота, медленно скатывающихся сзади под воротник моей толстовки. Наконец, Вилин берет в руки телефон. Мне отлично видно через его плечо — он залезает в меню настроек и просматривает список доступных сетей. Номером первым выскакивает моя сетка — «Публичный вайфай Конгресс-Центра», пять полосочек силы сигнала. Майкл без раздумий кликает коротким волосатым пальцем по первой строчке в списке доступных сетей. На экране закручивается цветик-семицветик, сигнализирующий о начале процесса подключения. Пару секунд спустя Майкл уже ковыряет в своем почтовом ящике, фыркая и недовольно пожимая плечами. Я жду, пока придет человек, которого он ждет, и он будет вынужден отложить телефон в сторону, если мне повезет, дисплеем вниз, но человека все нет и нет. Тем временем к моему столику подходит официантка, я показываю ей жестом повторить мой заказ — большой американо. Затем она приближается к столику Майкла и, немного наклонившись над ним, спрашивает, готов ли он сделать заказ.

— Нет, я жду человека, — отвечает он на корявом, но уверенном английском, не сводя глаз с контуров груди в вырезе ее футболки. — Мы закажем вместе. Я о вас не забуду, — добавляет он, скользнув глазами по бейджу с именем. — Мария.

Она кивает и удаляется. Майкл возвращается к своей почте. Наконец, минут семь спустя в дверях ресторана показывается высокий мужчина чуть за сорок в тесной пестрой рубашке, с белесыми волосами и поломанной переносицей — явно русский. По движению плеч Майкла я понимаю, что это — тот самый человек, с которым он собирается разделить трапезу. Вилин поднимается с места, откладывает телефон в сторону, экраном вниз, и приветствует вошедшего крепкими объятиями, однако.

— Сашка, рад видеть, — добродушно изрекает Вилин на русском языке. — Садись скорее, а то я же жду, не заказываю.

— Миш, да меня выловили наши же девчата на входе, телефон мой просили, проказницы, — отвечает блондин, занимая место напротив Майкла. — Это вы отлично придумали с маркетологами — рекламироваться здесь на мероприятии.

— Ты ж помнишь, это Риткина идея была, в прошлом году не успели организовать, а в этом как раз в тему нам пришлось, — отзывается Вилин, рассматривая листок с обеденными предложениями.

— Талантливая девка она была все-таки. — Алекс вздыхает. — Но так пить, как она, для бабы это, конечно, приговор.

— Если бы дело было только в этом, Сань. Ты ли не помнишь, что она устраивала, какую цыганочку с выходом, чего мне стоил этот… креатив ее… но, как говорится, о мертвых или хорошо, или ничего.

Я уже почти успеваю запустить подключение, когда у Майкла пиликает телефон. Он подносит его к глазам.

— Миш, отключи звонилку свою, а то нас задергают, а у меня всего час времени, — ворчит Алекс, глядя на наручные часы. — Улетаю в ночь сегодня.

— Вот как? А я думал, останешься на вечеринку послезавтра. Мы ж вроде тебя там даже анонсировали.

— Ну я еще подумаю. Достала меня эта Барса. Сплошное дежавю.

Мне видно через плечо, как Майкл поворачивает боковой рычажок — отключение звука, потом он взмахивает рукой, подзывая официантку. Это — мой шанс. Я открываю нужную программу в ноутбуке и нахожу в сети устройство — телефон Майкла. Процедура должна занять не более десяти минут, если ничего не помешает загрузке.

— Да кому интересен я, занудный партнер, который считает бабки и пишет код. Никакого скандала, никакого ажиотажа. То ли дело ты, Мишаня, — Алекс ухмыляется. — Ты только палку там не перегибай, а то наши американские друзья нервничают из-за твоих выкрутасов.

— Обижаешь.

— Конечно, очень эффективная эта придумка с баннерами и с девочками в розовом, — продолжает Алекс, после того как официантка приняла у них заказ. — Блестяще, чувствуется… ее рука. Только вот американцам нашим это не нравится, сейчас вот посадил в такси их, и они увидели этих девок снаружи, ну топлес, протестующих, и тут же заверещали про наш публичный имидж, и что надо быть поскромнее.

— Да, вашу мать! — Майкл ударяет кулаком по столу, дребезжит посуда.

— Миша, ну тихо-тихо. — Алекс похлопывает его по плечу.

— Честное слово, они что, не понимают, что у нас за бизнес?

— И не надо им понимать, Миш. Просто давай не раздражать их.

— Саш, как мы дожили до такого? Что какие-то забугорные пенсионеры нам говорят, как нам вести наш бизнес, который мы с тобой начали из ничего, вдвоем, когда ты попросил найти тебе бабу, и я сказал, что для того, чтоб тебя, зануду, осчастливить, нам нужен будет научный алгоритм. Как дошли мы до жизни такой, Сань?

— Ну, сам посуди, ты ж хотел быть американским гражданином и не летать больше никогда эконом-классом? Вот так и вышло.

— Ну да, ну да, продали мы свои задницы. — Майкл тяжело вздыхает. — Но ты объяснил же этим тупоголовым, что, когда девушки пишут на груди твое имя, даже если делают это ради протеста, это, мать вашу, успех, самый настоящий успех. Потому что кроме нас, они пишут это для Трампа и Цукерберга, знаешь. Не для кого попало! Для Элвиса Пресли тоже наверняка писали. А этим чистюлям подавай рост в каждом квартале, и при этом не моги назвать вещи своими именами, не моги сказать людям честно: «Наше приложение для тех, кто ищет секс, как и все остальные сервисы знакомств». Если кто-то и находит там мужа — так это просто случайность.

Майкл сжимает кулаки до белизны в костяшках.

— Миш, да ладно тебе беситься, будто только что узнал, кто наши партнеры. Поэтому я и не беру тебя на переговоры — у тебя вечно через край эмоции.

— Да они достали! Загоняли меня уже по журналистам, задолбался объяснять всем, что мы никому не навязываем такой образ жизни, что все и так трахаются друг с другом и без нас. — Майкл тяжело вздыхает. — Кругом, блин, враги, все так и ждут случая, чтобы нас закопать.

— В телевизоре ты, между прочим, отлично смотришься. А по поводу врагов… Так всегда, когда большой успех. Завидуют. Но ты все равно осторожнее. Сейчас кто угодно может тебя снимать и записывать, а потом выложить в сеть и пиши пропало. Мы ведь еле отбили ту DDOS атаку в позапрошлый четверг. Жаль, что так вышло с тем израильтянином, конечно. Только добавило проблем. Есть ощущение, что кто-то хочет нас утопить, но пока им силенок маловато. Так что будь осмотрительнее, Миш. Русских никто сейчас не любит, а особенно таких, как мы с тобой, которые живут в Долине и учат америкосов, как грамотно баб снимать.

— Не только баб, еще и бабло, — невесело смеется Майкл. В этот момент прибывает официантка с их напитками — светлым пивом и зеленым чаем. Я запускаю удаленное подключение к аппарату Майкла, неотрывно следя за медленно ползущим вверх индикатором прогресса. До полного подключения остается минуты три, тогда я смогу установить ему на телефон программу-шпион.

— Ладно, партнер, вообще нам с тобой грех жаловаться. — Алекс салютует Майклу пивной бутылкой и делает жадный глоток. — Давай о главном. Как там наш проект?

Рука Майкла инстинктивно дергается к телефону. Когда его пальцы достигают хромированной задней панели, я физически ощущаю, как кислород перестает циркулировать в моих легких. Если Вилин заметит, что на его телефон устанавливают программу, он быстро сообразит, что к чему. В конце концов, я действовал из соображений, что Майкл — человек, способный на вспышку насилия, и пока что все эти его сжатые кулаки и стиснутые зубы это только подтверждают. Но меня пугает не боль и не смерть, я страшусь только провала миссии. Каким-то образом в моей голове это все — продолжение наших с Илаем ночных вылазок в стан врага.

Это — наше последнее приключение, и мне никак нельзя попасться. Все это проносится у меня в голове за секунду, пока пальцы Майкла, словно в замедленной съемке, отпечатываются на корпусе телефона. Если он перевернет его, он увидит, что я разблокировал экран. Я подвожу курсор к кнопке «отбой», но тут миссию спасает официантка, подоспевшая с заказом. Пальцы Майкла отодвигают телефон подальше от себя, освобождая место для тарелки. В этот момент я, наконец, разрешаю себе выпустить из легких воздух и отвожу курсор в сторону. Три-два-один — прогресс-бар наполняется и распухает. Начинается загрузка. Я перевожу взгляд с окна загрузки на затылок Майкла, туда-обратно-туда-обратно, но Вилин так занят едой и беседой, что едва ли захочет прерваться на проверку почты.