Джем-сейшн всё-таки начался. Причём все договорились, что играть будут на инструментах, на которых играть не умеют. Гитарист «Урфина Джюса» Егор Белкин и басист «Наутилуса» Дима Умецкий уселись за ударную установку, ещё в один барабан, но пионерский, стучал поэт Илья Кормильцев. Слава Бутусов насиловал саксофон, Матвеев бил в огромный бубен. По кругу ходила скрипка, на которой никто не умел играть, но попиликал на ней каждый. Все были молодые, счастливые, пьяные и влюблённые друг в друга.

Махры, веселившиеся на перовском дне рождения, свысока посматривали на новичка Шахрина неслучайно. Круг тех, кто причислял себя к музыкальной элите, был очень узок, всего человек пятнадцать. Эти «избранные» слышали о существовании всяких там «наутилусов» и «чайфов», но ровней себе их признавать пока временили. Музыканты «Трека» и «Урфина Джюса» отказывались считать рокерами людей со стороны. «Новичкам здесь не место» — этот принцип сыграл злую шутку с уральскими рок-консерваторами, быстро отставшими от стремительно менявшихся вкусов аудитории.

Сегодня Шахрин считает, что к «Чайфу» слишком долго в Свердловске относились, как к новичкам: «У костяка свердловской рок-формации начала 1980-х долгое время было к нам снисходительное отношение: мол, пролетарии, что с них взять… Шахрин — милый парень с внешностью комсомольского активиста, но не более. Некоторые только после середины 1990-х сквозь зубы признали, что, да, пожалуй, „Чайф“ заслуживает музыкального внимания».

Шахрин абсолютно не стеснялся своей пролетарскости и физического труда. «Я вижу те стороны жизни, о которых мои знакомые-инженеры имеют слабое представление. Я стараюсь быть проще», — говорил он в 1986 году. И сегодня лидер «Чайфа» гордится работой на строительной площадке под началом бригадира-орденоносца Николая Лисина: «Коля был настоящий бугор. Я его прямо любил, хотя он меня и чморил немного как интеллигента, мол, ты тут всё равно человек случайный. Ну, случайный, не случайный, а шесть лет мы с ним вместе отработали. Иногда во время споров с музыкантами о серой людской массе, о ведомости толпы я вспоминаю Лисина. Я на самом деле знаю таких людей и не уважать их мнение считаю невозможным. Это они каждое утро встают к станкам, к мартенам, садятся в кабины грузовиков, а мы-то тут так, песенки бренчим в своё удовольствие. Можно попытаться изменить мнение людей, но называть их всех дураками нельзя».

В конце 1984 года махры с Володей познакомились, и только. Мало ли пролетариев с гитарами бегало вокруг монстров уральского рока? Да и играл паренёк что-то подозрительно питерское — это в приличном свердловском обществе считалось признаком примитивного дурновкусия. «Мы упивались собственной музыкой и критиковали „Чайф“ — он нам казался вторичным, слишком питерским. Но они не обращали на нас внимания, чётко выбрали свой путь и никуда с него не сворачивали. И правильно делали. Где теперь все, и где „Чайф“!» — говорит бас-гитарист «Трека» Игорь Скрипкарь. Но это сказано в 2016 году, а за 30 лет до того право на серьёзное внимание ещё требовалось заслужить. И весной 1985 года «Чайф» снова затеял запись, причём двойную.

Обе сессии проходили в уютных домашних условиях. В марте Шахрин зафиксировал свои песни на квартире Матвеева. Гуру, выступавший в качестве продюсера, видел Володины сочинения исполненными под две акустические гитары. Правда, в исполнительских способностях Бегунова Матвеев сомневался и пригласил лучшего на тот день в Свердловске гитариста — Мишу Перова. У Ильи Кормильцева одолжили портастудию «Sony», с которой управлялся гитарист группы «Метро» Володя Огоньков. Безгитарный Бегунов снабжал рекорд-сессию всем необходимым.

«Главным на записи был Бегунов, — вспоминал Матвеев. — В его задачу входило обеспечивать чай-кофе, чем он и занимался, шустро передвигаясь между кухней и моим кабинетом, в котором была устроена студия. Со стола всё убрали, поставили на него „Соньку“, один микрофон был примотан к стулу, на который уселся звукооператор.

Шахрин распелся, они с Перовым настроились, Огоньков понажимал какие-то кнопочки-клавиши на „Соньке“, и всё началось. Я слушал из коридора, мне нравилось, да и как могло это не нравиться? Молодой и полный чувственности голос Шахрина, виртуозная гитара Перова — всё это переплеталось и превращалось в нечто, если и не совсем сказочное, то практически на грани. Да, я знал все эти песни, любил их, но сейчас они внезапно стали иными: в них появились плоть и какое-то неистовство, сентиментальность внезапно исчезла, на её место пришла мужественность, отчего лиризм Шахрина пробирал уже совсем до дрожи».

За шесть часов записали девять песен, ставшие акустическим альбомом «Волна простоты». Привлечение одного из лучших свердловских гитаристов оказалось во всех смыслах удачным. Михаил не только украсил Володины песни своей виртуозной игрой, но и заставил пристальней посмотреть на новичка товарищей по крохотной премьер-лиге.

Вторая запись проходила в мае дома у родителей Шахрина. Всю родню временно эвакуировали. Соорудили из ковра и одеял вигвам для перкуссии и ответственного за неё Решетникова. Бегунов чередовал бас и гитару, а за простеньким пультом сидел бывший одноклассник и экс-соратник по «Пятнам» Сергей Денисов. Трещотки, стукалки, ксилофон, две акустические гитары, губная гармошка да немножко баса — вот и вся инструментальная палитра «Чайфа» на тот момент. Получившийся альбом из десяти треков назвали «Дурные сны». Судя по нему, снились «Чайфу» преимущественно простые, но задиристые песни, этакий акустический полупанк. «Волну» со «Снами» заключили под одну обложку и назвали получившийся двойник «Жизнь в розовом дыму». Если считать прошлогодний «Пруд» нулевым блином, то первый продукт вышел совсем не комом.

Дебютный двойник пошёл гулять по Свердловску, вызывая дискуссии своей резкой непохожестью не только на помпезные работы местных рок-грандов, но даже и на недавнюю «Невидимку» набиравшего обороты «Наутилуса Помпилиуса». Как раз в это время Андрей Матвеев в качестве редактора готовил к выпуску первый номер самиздатовского «Свердловского рок-обозрения». В нём альбому «Чайфа» посвящены сразу две рецензии, и обе комплиментарные. С. Антивалютов (под этим псевдонимом скрывался Евгений Карзанов) писал: «Есть в этом альбоме ощущение новизны и перемен, несмотря на минорную окраску многих песен. Это новый виток спирали развития. Пусть он будет как можно круче».

Продюсер Матвеев приложил руку и к распространению «чайфовского» первенца по всему СССР. По его рекомендации оригинал записи отправили Александру Агееву, одному из главных магнитописателей страны. «Ещё делая запись, мы знали, что есть крупный распространитель, который может разослать альбом по всему Советскому Союзу, — вспоминает Шахрин. — Он его сам размножит и отправит людям во все города страны. У него была налаженная сеть, он так себе зарабатывал на жизнь. Но этот человек, понимая собственную важность, потребовал оригинал. И мы тупо отдали ему бесплатно мастер альбома, потому что нам нужно было его распространить».

Пока «Жизнь в розовом дыму» расходилась по стране, в жизни группы произошло несколько важных событий. Брожение рок-н-роллных масс в герметичном Свердловске достигло критической точки, и властям пришлось пойти с музыкантами на переговоры. Эти встречи проходили в Управлении культуры, которое находилось через дорогу от репетиционной базы «Чайфа». Естественно, что собирались все рокеры перед походами к культурному руководству прямо в «ВИА „Песенка“», там же обсуждали и результаты переговоров. Такие дебаты ещё более укоренили «Чайф» в свердловской рок-среде.

30 августа название «Чайф» впервые появилось в печати. В маленькой ведомственной газете «Свердловский строитель» Лёня Баксанов напечатал заметку «Ждём новых песен». Кратко описав производственный, общественный и творческий путь бойца комсомольско-строительного отряда Владимира Шахрина, автор задумался о причинах, заставивших героя создать «аккомпанирующую акустическую группу. Как бы ни было, но группа „Чайф“ существует». В этой заметке примечательно написание названия коллектива — в одно слово без всякого дефиса. Пресловутая чёрточка появилась чуть позже, с началом первых выступлений. «Чёрточка была нужна только для того, чтобы на „Кайф“ было непохоже. А то могли и афишу запретить», — свидетельствует Шахрин.

Речь об афише зашла не зря. Дело потихоньку двигалось к первому концерту «Чайфа». По странному стечению обстоятельств дебют оказался связанным с получением Шахриным отдельного жилья. «Это было что-то невероятное — в советское время в 26 лет получить свою квартиру. Я её заработал своими руками». К шахринскому дому был пристроен новенький ДК МЖК. Володе уже довелось несколько раз выступить в нём сольно. И с директором ДК Серёжей Ивкиным у него сложились прекрасные отношения. Сергей был не чужд музыке — окончил консерваторию, прекрасно играл на трубе и легко повёлся на предложение устроить концерт самодеятельной группы.

В то время в Свердловске рок-концерты находились под категорическим запретом. С конца 1983 года в городе не состоялось ни одного выступления местной группы. Невозможность показать собственное творчество публике сильно давила на подпольных рок-тяжеловесов. Толстый лёд, крепко сковавший концертную жизнь столицы Среднего Урала, удалось взломать маленькому, но настырному ледокольчику с названием «Чайф» на борту.



29 сентября состоялся сценический дебют юного трио. Небольшой зал новенького ДК МЖК напоминал цветник — в него набился почти весь цвет свердловского рока. Андрей Матвеев представил музыкантов и рассказал о записанном ими весной двойном альбоме. Начался концерт. К 12-струнной гитаре Шахрина зажимом от мясорубки прикрутили пьезодатчик, чтобы звук стал более электрическим. Бегунов несколько раз менял гитару на бас. Все драмс Олега Решетникова состояли из хэта, одной тарелки и ксилофона. В общем, и звук, и обстановка, несмотря на набитый зал, были уютные и домашние. Шахрин, объявляя первые две песни, смущался, но потом разошёлся. Зал особенно тепло принимал вещи, которые Володя «привязывал» к известным в городе местам. «Джинсовый фрак» он объявил как «случай в ресторане „Старая крепость“» («Мы туда не ходим», — вставил Бегунов). «Локализованы» были и «33-й маршрут» (на этом автобусе автор несколько лет ездил на работу), и «Пиво», воспевавшее соседний парк «Каменные палатки». «Он сам» Шахрин посвятил «одному любимому многими ленинградскому музыканту», подчеркнув некоторую свою обособленность от традиций уральской рок-школы. Более чем часовой концерт вместил 21 песню и крепко вписал название «Чайф» в негласные табели о рангах. Правда, пока далеко не на первых позициях. Дебютантов горячо поздравляли — и собственно с концертом, и с тем, что они смогли наконец-то нарушить затянувшееся молчание Свердловска. С тех пор 29 сентября «Чайф» считает официальным днём своего рождения.

После концерта в МЖК к Шахрину подошли «наутилусы», восхитились уютным залом и размечтались, как бы им здесь выступить. «Я пошёл с этой идеей к Серёже Ивкину. Он показал мне список запрещённых групп, где фигурировал „Наутилус“, но я уломал его выдать это всё за итоговый концерт конкурса самодеятельности архитектурного института».

Первый концерт «Наутилуса Помпилиуса» в Свердловске, состоявшийся 26 октября в ДК МЖК, прошёл с успехом, но имел неожиданные последствия. Когда народ уже расходился, примчалась комиссия из райкома. Ивкин успокаивал проверяющих, что, мол, самодеятельность это, что, мол, всё чисто и даже не накурено, но вдруг в кабинет директора вломился опоздавший зритель и с порога закричал: «А что, „наутилусы“ уже уехали?» На этом концерты в ДК МЖК закончились, и закончилась карьера Серёжи Ивкина как директора клуба.

Напоминанием об этой истории стала песня «Чайфа» «Белая ворона», которую Шахрин написал через две недели после концерта «НП». «Она конкретно посвящена группе „Наутилус“. Наша любовь к ним вот так чуть странно выразилась. В оригинале песня немного жёстче, на одном аккорде — такое панковское произведение. Там реальные герои — Слава, Дима и Витя — первый состав „Наутилуса“. Мы тогда увидели, как люди, которых хорошо знаем, становятся, ну не то чтобы идолообразными, но уж точно очень популярными. Вокруг них куча девчонок вздыхает, и все остальные атрибуты присутствуют».



Они красивые парни, мужчины что надо,
На работе дерьмом марают бумагу,
Их подруги-заразы, все лезут в артистки,
Запишись им назло на курсы трактористок.
Белая ворона!
Слава слушает Севу, Дима с Витей — BBC,
Они знают всё, о чем ни спроси,
Тебе противно то, о чём они говорят,
Приходи ко мне ночью — будем слушать «Маяк».
Белая ворона!



Сегодняшние зрители не всегда считывают, кто такие Слава и Дима с Витей, которые «на работе дерьмом марают бумагу» и «слушают Севу и ВВС», но «чайфы» каждый раз перед исполнением бессмертного хита растолковывают публике все исторические аналогии.

Успех первого выступления следовало закрепить, и Шахрин предпринял неожиданный и рискованный шаг. В начале зимы он придумал записать песни «Чайфа» силами не собственного полуакустического трио, а с привлечением максимального количества музыкантов. В первую очередь своей идеей он поделился с Матвеевым и звукооператором «Урфина Джюса» Лёней Порохнёй. Они её поддержали, поняли, что это будет не междусобойчик группы «Чайф», а что-то потенциально интересное. Гипотетическая возможность общего сейшена или совместной записи стала отличным поводом всем собраться и что-то сотворить сообща.

Комнату «ВИА „Песенка“» в ДК Горького разделили пополам какими-то тряпками. В одной половине бухали, в другой — работали. Силы были задействованы неслабые: три барабанщика (Владимир «Зема» Назимов из «Урфина Джюса», Алик Потапкин из «Флага» и Володя Маликов), два басиста (Дмитрий Умецкий из «Наутилуса» и Антон Нифантьев из «Группы»), два гитариста (урфинджюсовец Егор Белкин и Володя Огоньков из «Метро»), Виталий «Киса» Владимиров на тромбоне. Подпевали Вячеслав Бутусов, звукорежиссёр-многостаночник Алексей Густов, Матвеев, Алина Нифантьева и все остальные присутствовавшие. Ну и сам «Чайф», разумеется.

Большинство собравшихся если и слышали раньше песни «Чайфа», то максимум один раз. Но нет таких крепостей, которые бы уральские рокеры не взяли, если они, конечно, этого хотят. Шахрин показывал материал, махры на ходу подбирали свои партии, пару раз прогоняли, и Порохня фиксировал конечный вариант. Основной вокал и подголоски записывали отдельно, но из-за нехватки наушников приходилось петь под тихое щебетание колонки. С трудом удавалось просто попадать в такт.

Девять песен записали за несколько часов. Идея была абсолютно авантюрная, но результат получился, по мнению Шахрина, волшебный, замечательно передающий ту атмосферу: «Неважно, какое качество записи получилось. Сыграй мы эти песни снова, отрепетировав их, и атмосфера бы ушла. Но из того, что возможно было сделать, мы выжали максимальный результат». Альбом «Субботним вечером в Свердловске», запечатлевший дух рок-братства и всеобщего дружелюбия, был выпущен в феврале следующего года.

Во время сейшена в комнате крутился рыжий челябинец — лидер тамошней группы «Тролль» Саша Кацев. Он приехал пригласить уже полюбившийся в соседнем городе «Наутилус» на очередные гастроли. Поддавшись общей атмосфере, он сделал предложение и «Чайфу». Дорогу в соседний регион оплачивала принимающая сторона, так что получались настоящие, всамделишные гастроли.

Концерт в Челябинске был назначен на 23 декабря. Бутусов, Умецкий и Бегунов уехали раньше остальных музыкантов. На следующее утро основные силы свердловчан нашли их в невменяемом состоянии. Тела квартирьеров окружали пустые упаковки от галоперидола и их собственные галлюцинации. Возможно, поэтому вечерний концерт трудно было назвать суперуспешным.

Первые в истории «Чайфа» гастроли проходили в клубе на территории Челябинского электролитно-цинкового завода. Зрители проникали туда через дырку в заборе. Билетом служила хитрым образом разрезанная открытка со штампом «Осторожно — гололёд!» на обороте. Если две её половинки совпадали — значит, свой, проходи. Сначала выступал местный «Тролль», потом «Чайф», который впервые появился на сцене с басистом Антоном Нифантьевым. Играли так себе. На первом ряду сидел лидер челябинской группы «Братья по разуму» Вова Синий и в нелицеприятных выражениях критиковал происходящее. Под «наутилусов» публика начала танцевать. Синий продолжил критику. Концерт закончился. Гастролёры уехали в Свердловск, а публика разошлась довольная, по дороге побив Вову Синего за его критиканство.

Запись этого исторического концерта челябинцы торжественно вручили «чайфам». Но, к несчастью для истории, подарочная фонограмма была выполнена на дефицитной импортной плёнке «ORWO», и неблагодарные свердловчане по производственной необходимости затёрли зальник, закатав поверх него какие-то рабочие дубли.

«Чайф» потихоньку набирал известность, однако радовались этому не все. На дворе уже стояла горбачёвская эпоха, но пресловутые «чёрные списки» запрещённых рок-групп ещё доживали последние месяцы. На самом излёте их позорного существования в них угодил и «Чайф».

Нельзя сказать, что попадание в чёрный список сильно испортило жизнь музыкантам. Концертов не было и до появления этих таинственных документов, отчислений от студий звукозаписи они никогда не получали… Сегодня в связи с этими списками вспоминаются истории, скорее, забавные.



В 1985 году Шахрин неожиданно для самого себя оказался депутатом Кировского райсовета. «Я работал на стройке, зарабатывал себе квартиру. В строительное управление спустили разнорядку: в райсовет нужен депутат-комсомолец, рабочий, семейный. Ткнули пальцем — Шахрин. На площадку пришёл то ли главный инженер, то ли парторг, и сказал, что я буду депутатом. Я спросил, что мне за это будет. Он ответил, что за это мне ничего не будет, но вот если я откажусь, то точно будут неприятности. Деваться было некуда. Впрочем, дело оказалось не обременительное — раз в месяц ходить на какой-то депутатский день. Это сейчас слово „депутат“ ругательное, а тогда оно вообще было никакое. Правда, с помощью красной книжечки я кое-что смог — по просьбе жителей микрорайона перенесли помойку, расчистили дорожки. Но лично в моей жизни ничего не изменилось. Я по-прежнему работал на стройке в телогрейке и каске. Единственное, что мне дал статус депутата районного совета, — это бесплатный проезд на общественном транспорте.

Я пришёл на сессию, при входе мне выдали брошюрку: „Решение сессии Кировского районного совета“. И ещё листочек: „Поправки к решениям“. Меня это озадачило: если всё уже отпечатано, то зачем здесь мы? Я — к соседу: как так? А он мне: сиди, сейчас всё кончится, в буфете будут мандарины давать».

На сессии Шахрину предложили войти в комиссию по культуре: «Мне стало страшно интересно, я почувствовал себя персонажем какой-то шпионской игры. На первом заседании как раз зашёл разговор о рок-музыке: „Сейчас под видом всяких диспутов проходят подпольные рок-концерты. К этому очень внимательно нужно относиться. Вот вы, молодой человек, как раз и можете подавать сигналы“. Меня просто вспучило: „Товарищ Алокина, вы только что список запрещённых групп читали, так вот я играю в одной из них, в самом конце списка, на букву „Ч“, и ничего плохого в этом не вижу“». Товарищ Алокина страшно негодовала. Она начала проверять, правда ли мятежный депутат работает на стройке. А Шахрин в то время заливал фундаменты на нулевом цикле, понизить его дальше не мог никто — ниже находился только ад. Через неделю «Чайф» попытались выселить с репетиционной точки. Шахрин упёрся: «Я — строитель. Член профсоюза строителей, наша группа — строительная самодеятельность, и мы будем продолжать репетировать в ДК Строителей». Тогда через два дня его вызвали прямо со стройки. Оказалось, что именно комната «ВИА „Песенка“» находится в страшно запущенном состоянии и пожарные требуют её освободить. «Чайф» остался без базы.

Бегунов узнал, что «Чайф» попал в чёрный список, вообще на службе: «Меня, рядового мента, постыдил за это замполит. Тогда никому в голову не приходило, что скоро признаваться в том, что ты служил замполитом, будет стыдно, а говорить, что ты играл в запрещённой рок-группе, станет как-то даже и гордо!»



Но до подобной шкалы ценностей надо было ещё дожить. Пока же чувство собственной запрещённости многим сильно давило на нервы. Бегунов однажды скучал на вечернем дежурстве в патрульном уазике. Вдруг он увидел, как со стороны стадиона «Динамо» показалась троица: Умецкий, Бутусов и кто-то ещё. Все трое были счастливы от обладания двумя бутылками портвейна. В предвкушении приятного времяпровождения, они что-то горячо обсуждали. Володя обрадовался возможности пошутить и чётко произнёс в «матюгальник»: «Гражданин Бутусов, срочно подойдите к автомобилю!» Реакция была жуткая, вспоминает шутник: «Я бы и сейчас обосрался, а в те годы, да когда тебя лично из милицейской машины… Зря они пошли в рок-н-ролл, а не в бегуны на короткие дистанции с препятствиями — олимпийское золото бы нам было гарантировано. Уходили они профессионально — в разные стороны. Спустя годы на какой-то пьянке все начали делиться байками, я рассказал эту. Бутусов поменялся в лице и чуть не кинулся драться: „Так это был ты?“ Оказывается, они шугались несколько месяцев, всем говорили: „Мы под колпаком, они знают наши имена!“»

В начале 1986 года трио «Чайф» разрослось до квартета. С Антоном Нифантьевым Шахрин познакомился ещё год назад, на памятном дне рождения Миши Перова. Среди участников той вечеринки Володе запомнился молодой парень, который, прикола ради, вымазал лицо зелёнкой.

Антон был самоучкой. Овладел гитарой, потом — басом и двинулся по музыкальной линии. В группах, куда он приходил в ранней юности, традиционно не хватало басистов, и Антону снова и снова приходилось браться за бас. Так он с этим инструментом и сроднился. С друзьями играли на свадьбах, хотя материал исполняли далеко не только танцевальный — под «Uriah Heep» больно не попляшешь. В 1984 году двадцатилетний Антон попал в концептуальный, но скоротечный проект «Группа». За недолгий период существования «Группы» Нифантьев приобрёл не только знакомства в среде свердловских рок-махров, но и жену — вокалистку Алину. По протекции Матвеева молодой, но талантливый басист Нифантьев участвовал в недавней коллективной записи в «ВИА „Песенка“», материал «Чайфа» ему понравился и после пробного выезда в Челябинск Антон, который уже год был вольнослушателем музучилища, легко согласился поработать вместе.

Примерно в это же время коллектив обзавёлся специалистом, отвечавшим за саунд. Алексей Густов рок-музыкой увлёкся ещё в 1960-х, в 1970-х переиграл в куче команд, базировавшихся в Уральском политехническом институте, а с начала 1980-х увлёкся процессом звукозаписи. Он штудировал статьи в научных журналах, приспосабливая достижения мирового прогресса к делу звукоизвлечения, сам мастерил микшеры и реверы. К моменту знакомства с Шахриным им уже были записаны альбомы групп «Метро» и «Группа». С Володей и он познакомился на том самом дне рождения Перова. «Я помню первое впечатление от Шахрина — КСПшник какой-то, ничего не умеет, — рассказывает Густов. — В конце 1985-го Матвеев предложил мне поразвлекаться с троицей, называвшейся „Чайф“. Я согласился, хотя перспектив особых в них поначалу не видел: играют плохо, на музыкальные халтуры их с собой не возьмёшь, выступать им негде». Несмотря на первоначальный скепсис по отношению к «Чайфу», Алексей пришёлся ко двору. Правда, и будущее группы, и стиль, в котором она будет в этом будущем играть, виделись Густову смутно, но в этом он полностью походил на всех остальных «чайфов». Им грядущее тоже пока застилали клубы розового дыма.



Бурная организационная деятельность Шахрина в конце 1985 года выделила из тусовки его самого и его группу, хотя музыка «Чайфа» ещё не стала по-настоящему популярной. Это доказал второй концерт «Чайфа» в Свердловске, который случился 11 января 1986 года в институте «Уралтехэнерго». «В первый раз мы сыграли круто, значит, и во второй мы уж точно выступим ещё лучше, — вспоминает свои тогдашние рассуждения Шахрин. — Придумали себе крутые костюмы и решили, что обязательно нужен барабанщик. В зале отловили Володю Маликова, который играл на паре песен „Субботним вечером…“ Мы и с Антоном-то в то время репетировали совсем чуть-чуть, а Володе просто на лестнице на коленках показали ритмический рисунок. На концерт пришла немного снобистская публика — послушать „Наутилус“ и „Урфин Джюс“. Мы не смогли её заинтересовать…» Не помогли ни капитанская фуражка Шахрина, ни детская панамка Бегунова. Зал остался холоден к сырой программе. Да ещё сгорели оконечники в усилителях. Выступление закончилось само собой — всё загудело, запищало, и «чайфы» в печали сошли со сцены. «Как же жестоко мы тогда облажались… После этого сходняка реально стоял вопрос, не тормознуть ли наше участие в будущем фестивале рок-клуба… Но выглядели мы очень круто (в сельском понимании данного утверждения)… Как вспомню, так вздрогну…» — до сих пор переживает Владимир Бегунов.

Лена Шахрина работала младшим научным сотрудником в Институте технической эстетики, значительная часть коллектива которого присутствовала на концерте. На следующий день она услышала обсуждение: «„Наутилусы“ — красавцы, „Урфин Джюс“ мощно сыграл, а „Чайф“-то — говно нереальное и через полгода никто их и не вспомнит». Приговор был единогласный. «У Лены-то моей уши скрутились, только бы никто не сопоставил фамилии её и мою, — улыбается спустя 30 лет Шахрин. — Этот провал оказался полезен. Он помешал зародиться эйфории по поводу собственной значимости. С тех пор мы очень иронично относимся к себе, к нашей музыке, публике. Есть ощущение, что и нам, и публике это нравится».

Это было единственное провальное выступление группы «Чайф». Удар был силён, но не смертелен. Горевать было некогда — дело шло к открытию рок-клуба.

Глава 3. Шабенина,[2] лети!

(1986–1987)



В течение 1985 года «Чайф» вместе с музыкантами других свердловских групп принимал участие во всех событиях, связанных с борьбой за право иметь легальный статус. На тот момент в Ленинграде уже 5 лет действовал рок-клуб, и свердловчанам хотелось того же. Сегодняшнему читателю необходимо пояснить, что рок-клуб вовсе не был клубом в нынешнем значении этого слова. Возможности для встреч и общения у музыкантов и так существовали. Зарегистрированный властями рок-клуб давал непрофессиональным артистам некий официальный статус, без которого никто в Советском Союзе не имел права заниматься полноценным творчеством. Чтобы выступать перед публикой, любому коллективу, будь то народный хор, джазовый оркестр или рок-группа, требовалась аттестация, то есть бумага с печатью о том, что его профессиональный уровень достаточен для концертов перед широкими народными массами. Кроме того, на каждую песню, написанную не членами Союза композиторов и Союза писателей, нужна была так называемая литовка — подтверждённое подписями ответственных лиц и печатью соответствующего учреждения свидетельство, что в тексте песни и даже в её мелодии не содержится ничего, идущего в разрез с идеями социализма. Получить эти волшебные бумажки одинокая любительская рок-группа попросту не могла — с музыкантами, не имеющими официальной структуры за спиной, органы власти и культуры даже не разговаривали.

Ленинградский рок-клуб смог решить бюрократические проблемы тамошних групп, и с Уральских гор нечастые концерты в небольших питерских ДК казались настоящим рок-праздником. Завидовали ленинградцам страшно — жить без концертов, без непосредственной реакции публики артист не способен. Поэтому все свои надежды свердловские рокеры возлагали на открытие рок-клуба и все свои силы направляли на его создание.

«Казалось, что вот-вот всё должно зашевелиться, — вспоминает Шахрин. — Вроде только вчера были две-три группы, а сегодня их уже десять, и уже есть Коля Грахов, который может продвигать идею рок-клуба, и уже есть Илья Кормильцев, который может понятно для начальства сформулировать чаяния музыкантов».

Кандидатуру Николая Грахова на пост президента Свердловского рок-клуба «чайфы» активно поддержали. Ключевую фигуру рок-н-ролльной истории Свердловска Бегунов описывает эпически: «Нам всем всегда нужен Гагарин или Чапаев. Коля Грахов — он такой, левым боком Гагарин, правым Чапаев, при этом со взглядом Солженицына…» Шахрин объясняет выбор президента, скорее, в логарифмических терминах: «Мы, музыканты, знали, чего хотели. Но объяснить другим не могли — мозги не так устроены. А когда появился физик с математическим складом ума, он быстро все наши желания и нас самих заменил на иксы, игреки и нолики, составил формулу, и дело закрутилось».

15 марта 1986 года Свердловский рок-клуб был открыт. «Когда нас разрешили, мы на радостях, естественно, напились, — вспоминал Бегунов. — Мы тогда всегда напивались — от радости ли, от горя ли, просто ли рассвет… Мы были дети социализма, мы ни хрена не понимали, что такое администрирование. Мы знали, что надо записать магнитоальбом, а что с ним дальше делать? А рок-клуб открыл какие-то створки». Поначалу это открытие стало событием только для двух сотен музыкантов. О том, что в самом центре города, в доме № 9 по улице Володарского, в небольшом ДК Свердлова, появился рок-клуб, не говорили по радио и почти не писали в газетах.




На крыльце здания рок-клуба, апрель 1986 года



Фото Анатолия Ульянова


Широкие массы уральских трудящихся узнали об этом событии из уст Владимира Шахрина. Его слова об «открывшемся недавно рок-клубе» прозвучали с большого экрана — рабочий-строитель, сочиняющий песни, стал одним из героев киножурнала «Советский Урал», 13-й выпуск которого дошёл до зрителей в мае. Его снял молодой режиссёр Алексей Балабанов, поломавший стереотип скучности киножурнала. С большого экрана рассказывали о том, как их не пускают к слушателям, Вячеслав Бутусов, Владимир Шахрин, музыканты «Урфина Джюса». Молодёжь на улицах хотела слушать современную музыку, знала свердловские группы, но не имела возможности их увидеть. Звучавшие «джюсовский» «Контакт», «Мой блюз» Шахрина и «Последнее письмо» «Наутилуса» иллюстрировали трагичную разобщённость музыкантов со своей аудиторией. Заканчивался выпуск надеждой, что создаваемый в Свердловске рок-клуб сможет изменить сложившуюся ситуацию.

Балабанов явно хотел смягчить шок от показа на киноэкране ещё недолегализованных рокеров. Отсюда кадры на стройке с участием гегемона-музыканта Шахрина: «Лёхе как засланному казачку было важно, чтобы сюжет о рокерах прошёл. А кто мог что-то сказать против человека, который в каске и телогрейке работает на стройке, а по вечерам, дома, пишет свои песни. Моя пролетарская фигура стала палочкой-выручалочкой для этого журнала — без неё его легко могли бы завинтить». Когда киношники приехали на стройку снимать Шахрина, у бригадира был шок: «Что ты такого сделал, что тебя для кино снимают?» Он-то, строитель-орденоносец Николай Лисин, привык, что телевидение приезжает к нему, а тут — непонятно к кому. Бригада знала, что Володька что-то поёт под гитару, но чтобы до такой степени… Волшебная сила искусства была наглядно продемонстрирована на стройплощадке, ставшей съёмочной.

Премьера киножурнала лишь на день отвлекла «Чайф» от усиленных репетиций. Приближался намеченный на конец июня рок-клубовский фестиваль, и музыканты понимали, что от того, как они себя на нём покажут, зависит их дальнейшая жизнь в искусстве. Группа должна была реабилитироваться за январскую неудачу и поэтому вечера напролёт просиживала на своей новой базе в подвале ДК МЖК. «Мы жили репетициями, это был наш единственный досуг, — говорил Шахрин. — Никаких клубов не было, баров не было. В рестораны — дорого и не попадёшь. По телевизору и в кино ничего интересного не показывают. Репетиция — это был наш микромир. Как только была возможность, мы бежали репетировать. Нам хорошо было в этом нами созданном мирке, и мы собирались в нём минимум 4 раза в неделю… В результате к фестивальному концерту мы напряглись и сказали всем „Будьте здрасьте“».

20 июня «Чайф» закрывал первый фестивальный концерт. После январского провала от них никто ничего особенного не ждал. Но Шахрин сотоварищи сумели удивить всех. «На фестиваль мы шли, словно на амбразуру, назад дороги не было», — вспоминает Бегунов. До этого зрители вместе с музыкантами играли в общую игру «настоящий рок-концерт», и вдруг игры кончились. Шахрин в начале выступления объявил, что петь они будут «подзаборные песни», тем самым превратив фестивальный концерт в дружескую дворовую посиделку. Программа началась с «Будильника», и произошло чудо: мощная энергетическая волна со сцены ударила в зал, напиталась там дружеской поддержкой, вернулась обратно и продолжала гулять между музыкантами и зрителями все сорок минут, взаимозаводя и тех и других. Подобного феерического рок-действа никто из присутствовавших до этого не видел. «Это был какой-то экстаз и на сцене, и в зале, — вспоминает Нифантьев. — У меня было ощущение полной эйфории». Что произошло с группой за пять месяцев, никто из зрителей не понял, да никто и не заморачивался сложным анализом.




На I фестивале Свердловского рок-клуба, 20 июня 1986 года



Фото Олега Раковича


Сидевший за пультом Алексей Густов, почувствовав энергетику концерта, удивился и обрадовался ей: «Начали раскачиваться, и вдруг неожиданно попёрло, попало в зал. Для всех и для меня это было неожиданно. Потом пошёл раскат, который уже невозможно было обломать. Началось рок-н-ролльное безумие, когда всё, что ни делается, всё в кассу».

Каждая деталь работала на общий ажиотаж. Задник с корявыми надписями-граффити, изготовленный для выступления совсем другой группы, подошёл к чайфовской программе на все 100 %. Бэк-вокал Алины удачно подчёркивал мужской задор шахринских песен. То, как она и Антон пели в один микрофон, придавало сценической картинке некую интимность. Когда Нифантьев в одной из песен случайно встал к залу спиной, в этом тоже прочитался какой-то подтекст.

Боевики следовали один за другим, доводя публику до исступления: «Он сам», «Твои слова красивы», «Рок-н-ролл этой ночи», «Я правильный мальчик». На последней вышел «Киса» Владимиров и протромбонил что-то бравурное. Треть зала уже танцевала на стульях, ещё треть — просто в проходах, каждой песне в голос подпевали даже те, кто слышал её впервые. Перед «Италией» Шахрин объявил Володю Назимова, что вызвало очередной взрыв восторга. С приходом Земы звук ещё более уплотнился, казалось, что даже стены покачиваются в такт. На «Ты сказала» появился «супервокалист» Умецкий, который с нестройными вариациями пропел свою бессмертную партию про «скотину».

«Квадратный вальс» посвятили недавно приезжавшему в Свердловск дуэту Сергея Курёхина и Сергея Летова. Устроили шизоидную пародию на авангард. На сцене появился каратист в кимоно, принимающий боевые позы. Антон передал бас Алине, которая стала играть на одной струне, а сам рванул через всю сцену к роялю. По дороге он ногой оборвал провод бегуновской гитары, тут же превратившейся в исключительно ударный инструмент. Антон плюхнулся за рояль и начал брать скрябинско-рахманиновские аккорды. В зал хлынул водопад звуков на пределе мощности колонок. Народ просто взревел! Как оказалось, внутри рояля был закреплён микрофон для усиления звука ксилофона, по которому ещё в начале выступления тюкал Олег Решетников. Густов вывернул громкость до предела, чтобы ксилофон было слышно, а потом просто забыл убавить. Получилась оглушительная какофония, но в такой обстановке даже явная лажа шла в плюс.

В финале впервые исполнили «Оранжевое настроение», под которое выскочил Лёня Баксанов в цилиндре, с кефиром и батоном в руках. Шоу было явно неотрепетированным, Лёня не очень понимал, что ему надо делать, и приставал к музыкантам, предлагая отведать кисломолочного продукта. Он мог бы облиться кефиром с головой или не выходить вообще — атмосферу восторженного сумасшествия уже ничем невозможно было испортить.

Репортёр «Свердловского рок-обозрения» Алекс записывал прямо в зрительном зале: «Достойное завершение этого вечера — и вряд ли в следующих концертах фестиваля мы увидим что-либо подобное в плане воздействия на зал. Зал пел, вопил и прыгал во время игры и визжал, свистел, топал и хлопал в паузах. Всё это напоминало даже не битломанию 1964 года, когда фаны визжали, видя своих кумиров хотя бы на фотографиях, а хэппенинги 1969-го, когда аудитория уже слушала, о чём им поют и соглашалась, что да, всё правильно, они думают так же. И хотя песенный цикл Шахрина носил (в основном) явно пародийный характер, подтексты были настолько очевидны (не в пример заоблачному Бобу Г.), а сами тексты нисколько не отдавали несколько навязшими на зубах в последнее время фрейдистскими комплексами (не в пример Майку в Питере и, что уж греха таить, „Наутилусу“ здесь), что в восхищении „Чайфом“ явно был заложен мстительный крик: „Эй вы, там! Получите! У нас есть свой крутой рокер!“ Может быть, это сильно сказано, но если Володя будет продолжать в том же духе, то в первой десятке советских рок-звёзд он из середины (где примерно находится сейчас) вполне может выйти в призёры. Во всяком случае, автор этих строк, будучи горячим поклонником текстов а-ля „Наутилус“, пересмотрел своё мнение в этот вечер — поэзия Шахрина оказалась значительно более в кайф, чем тексты тандема Бутусов — Кормильцев. Зрелищно тут тоже было всё в порядке… Можно продолжать и дальше, но стоит ли? И так всё ясно — ГВОЗДЬ ВЕЧЕРА».

Впечатления о выступлении 20 июня 1986 года до сих пор числятся среди лучших бегуновских воспоминаний: «Я потом очень долго мечтал пережить то фестивальное ощущение. Мы вышли на сцену и… не люблю я сравнений с сексом или с наркотиками, но тот всплеск адреналина был чем-то похожим. Круто было!»

Десять песен, исполненные «Чайфом» в тот день, вознесли группу в первый ряд безусловных звёзд свердловской рок-сцены. Публика покидала зал в состоянии восторженного обалдения. Когда спустя полчаса ещё не остывший Шахрин вышел на крыльцо ДК, толпа курильщиков встретила его аплодисментами. Улица Володарского не видела ничего подобного ни до, ни после.

Фестивальное жюри тоже поддалось обаянию «Чайфа». Говоря о нём, профессиональный композитор Сергей Сиротин отметил, что «средства традиционные, но иного и не надо… Ничего не убавишь, не прибавишь. Точность — это признак профессионализма». «Чайф» не только получил аттестацию, но и стал одним из четырёх лауреатов. «Рок-н-ролл этой ночи» зрители назвали в числе лучших фестивальных песен.



Недавно я встретил школьных друзей
Мы не виделись добрый десяток лет.
Я был очень рад, я пригласил их в гости,
Я устроил дома маленький банкет.
Сидели допоздна, но разговор не шёл,
Тогда я взял гитару и спел свой рок-н-ролл.
Рок-н-ролл этой ночи,
Я думал, будет хорошо, а вышло не очень.



Володя появился на фестивальной сцене ещё дважды. Во время концерта «Наутилуса» он, уже как полноправный член высшей лиги, подпевал вместе с остальными махрами «Гудбай, Америка, о-о-о». В свой день рождения 22 июня он сверх программы исполнил в дуэте с Мишей Перовым семь песен из «Волны простоты». Решение завершить фестиваль именно так Володя принял чуть ли не в последний момент: «Тогда в свердловском роке была всего пара легенд — „Урфин Джюс“ да „Трек“. Но „УД“ за день до этого, условно говоря, очень жидко обхезался, а „Трек“ не выступал вообще. Миша Перов был в зале, и просто надо было предъявить публике живую действующую легенду, такого знакового человека, как Михаил Перов».




Дуэт Шахрина и Перова на I фестивале Свердловского рок-клуба, 22 июня 1986 года



Фото Дмитрия Константинова


Охмуревший после металла предыдущей группы народ с явным наслаждением внимал каждому шахринскому слову и каждому звуку виртуозной перовской гитары. Контакт с залом был полный. Аплодисментами встретили зрители напоминание о годовщине начала Великой Отечественной войны, прозвучавшее перед антивоенной песней «Телефонный разговор». Впрочем, публика бурно приветствовала каждую песню этой короткой, но великолепной программы.

На следующее утро, по словам Шахрина, «Чайф» «проснулся очень известным в очень узких кругах». Кое-кто, правда, продолжал крутить заезженную пластинку о «ленинградских подпевалах» и «недостатке образования». Зря. При всей своей «пролетарскости» «Чайф» был одной из самых меломанских групп города. «Я помню, смотрел рок-клубовские анкеты, — говорит Шахрин, — и почти у всех в графе „Любимая западная рок-группа“ стояли „Deep Purple“, „Uriah Heep“, „Led Zeppelin“… А мы к тому времени „цеппелинами“ уже переболели, „хипов“ я со всех своих кассет постирал, а к „пёрплам“ относился с лёгким отстранённым уважением. Мы-то слушали совсем другую музыку. У меня у первого в городе была полная коллекция „Talking Heads“ на виниле».

О своих не совсем стандартных для Урала вкусах Шахрин рассказал в первом в своей жизни интервью, вышедшем в постфестивальном номере «Свердловского рок-обозрения». Беседуя с корреспондентом С. Антивалютовым, лидер «Чайфа» поведал и о проблемах, волновавших группу в середине 1986 года:

«ТВОИ МУЗЫКАЛЬНЫЕ СИМПАТИИ?

Дэвид Боуи, Боб Дилан. Внешней привлекательности в их музыке нет, текстов я на слух не понимаю, но то, что они делают, мне страшно нравится. Из наших — „Аквариум“, „Зоопарк“, „Кино“, „Наутилус“.

ЧТО ТЕБЯ БОЛЬШЕ ПРИВЛЕКАЕТ, АКУСТИКА ИЛИ ЭЛЕКТРИЧЕСТВО?

И то, и другое. Если б меня привлекало что-то одно, мы бы это и играли. В акустике мне нравится её проникновенность, а электричество — это рок-н-ролл, в нём наши корни. Мне нравится рок-н-ролл, это моя музыка, ну а акустический рок-н-ролл играть очень сложно, нужен высокий профессиональный уровень.

КАКИЕ ПРОБЛЕМЫ ТЕБЯ СЕЙЧАС ОДОЛЕВАЮТ?

Мы до сих пор не можем найти чёткого звука. То есть коллектив сформировался, но стиль отсутствует. Это самая большая проблема. Ну и ещё, как у всех, нет аппарата, нет даже возможности качественно записаться, а студийная работа — это очень важно.

ЧТО ЖДЁШЬ ОТ РОК-КЛУБА?

Расширения аудитории. Ну и потом, возможность общения с музыкантами, чьё творчество меня интересует. Я, вообще, человек коллективный, мне нравится общаться с людьми».

Ожидания Шахрина сбылись: «Я помню невероятное ощущение каких-то надежд, новых событий, эмоций. То ты встречаешься с писателем, то ты встречаешься с кинорежиссёром, пусть даже они молодые и пока никому не известные. То ты встречаешься с философом из университета, то с гениальным технарём, то с гитарным мастером, то с музыкантом. От всех этих тогдашних встреч навсегда сохранилось замечательное послевкусие». Бегунов вторит коллеге: «Мы узнали, что есть куча всяческих коллективов. Наладили общение с неформальными объединениями в Питере, в Москве, в Новосибирске. Коля Грахов окружил себя кучей людей, которые что-то понимали, и в рок-клубе постоянно проходили какие-то семинары. Нас всех всё время учили… чему-нибудь и как-нибудь. Некое структурирование нужно раздолбаям — когда правильные люди в правильное русло направляли энергию многих людей, то получались какие-то правильные вещи, например, рок-фестивали, которые вошли в историю».

«Фестиваль очень точно расставил все акценты, — подытоживает Шахрин. — Он показал, кто из нас способен быть гастролирующей группой, кто способен держать зал. Коллективы, хорошо выступившие, через полгода поехали по стране». Однако за эти полгода требовалось покорить собственно Свердловск. Фестивальный триумф «Чайфа» видели всего шесть с половиной сотен человек. Городские газеты писали о фестивале мало. Непонятное название смущало редакторов, поэтому команда фигурировала в заметках то как «Чай», то просто как «Группа Шахрина». Читатели заинтересовались, но удовлетворить свой интерес сразу не смогли.

Только 5 октября рок-клуб открыл свой первый сезон. На посвящённом этому концерте среди фестивальных лауреатов выступил и «Чайф», впервые исполнивший такие золотые хиты, как «Белая ворона» и «Вольный ветер». В одном из номеров к центральному микрофону в коротком красно-чёрном платье вышла Алина Нифантьева. Для неё Антон написал на стихи Шахрина песню «Акция». Вокальная партия была довольно сложной. Алина блестяще с ней справилась, но зал хлопал несколько недоумённо: это было красиво, но на «Квадратный вальс» походило мало. После концерта к Володе подошёл Илья Кормильцев и авторитетно заявил: «Нет, это не „Чайф“!» Это было всего лишь пятое выступление группы, и что такое «Чайф» — ещё никто точно не знал, но Шахрин прислушался к совету коллеги и избавился от феминистического уклона в своём коллективе. В результате между ним и Антоном пролегла первая трещинка. Алина несколько раз участвовала в записях «Чайфа» как бэк-вокалистка — её тёплый голос делал звучание группы вкуснее. Но молодой супруг не хотел видеть свою жену только «на вторых ролях».



За четвёртый квартал 1986 года «Чайф» выступил шесть раз, не удаляясь от Свердловска дальше пригородов. В основном концерты проходили в вузах. Студенческая молодёжь распробовала «Чайф» и полюбила его музыку. На каждом выступлении группа радовала зрителей (а среди них уже появились фаны, кочевавшие с концерта на концерт) новыми песнями. Репертуар рос как на дрожжах, Шахрин выпекал один хит за другим: «1986–1987-й были, наверное, самые активные годы для меня как для автора. Как будто открылся кран, и оттуда полился поток сознания сплошной». В своём первом интервью он объяснял, что «когда пишешь музыку на стихи, получается быстрее, а к мелодии подобрать текст уже не так просто». Обратите внимание, что речь идёт не о муках творчества, а именно о скорости, с которой в то время в Володиной голове оформлялись песни, востребованные публикой до сих пор.

Тогда же на глазах у родной аудитории выкристаллизовывался имидж «Чайфа», мало кого оставлявший равнодушным. Даже программа, состоявшая из забойных рок-н-роллов, превращалась в уютный междусобойчик благодаря живому и доверительному общению Шахрина с залом: «Нам всем повезло, что в самом начале мы не видели никаких видео. Мы не знали, как надо. Поэтому мы делали так, как подсказывает нам наше сознание. Скорее всего, если бы информация эта была, мы бы стали подражать. Зачем что-то выдумывать, когда есть примеры, как надо выглядеть, как надо двигаться на сцене, как давать интервью. Мы всё придумывали сами: то штаны-бананы натягивали, я то в майке, то в шинели в дедушкиной выходил. Никто нам не предлагал имиджа».

Первые редкие концерты ещё не превратились в рутину, и музыканты, выходя на сцену, сами переживали бурю эмоций. «Каждый раз я испытывал восторг, непередаваемое ощущение, когда ты — простой парень — выступаешь в родном городе, и всем — и Сортировке, и Химмашу — интересны и важны и ты, и твои песни, и твои идиотские три аккорда. Тебе и самому это интересно», — вспоминал Бегунов. С каждым выступлением «Чайф» не только вёл себя на сцене всё уверенней, но и звучал всё лучше. Если раньше группе хватало двух аккордов (по словам музыкально образованного Нифантьева, «малой каракатицы» и «большой каракатицы»), то теперь общий уровень исполнительского мастерства рос на глазах.

Выступление «Чайфа» 15 октября в программе рок-клубовского семинара на турбазе «Селен» произвело неизгладимое впечатление на гостя из Ленинграда, редактора самиздатовского журнала «РИО» Андрея Бурлаку: «Я до приезда в Свердловск уже знал название „Чайф“, слышал их альбом „Жизнь в розовом дыму“. Но то, как они выглядели живьём, оказалось очень круто. На следующий день я выпросил запись этого выступления, увёз плёнку домой и стал рассказывать о „Чайфе“ каждому встречному, всячески пропагандируя в Питере их творчество».

Не довольствуясь тем, что рассказывают об их концертах очевидцы, с началом нового 1987 года свердловские музыканты и сами двинулись по просторам родной страны. 9 января в компании с «Наутилусом» и «Группой Егора Белкина» «Чайф» отправился на гастроли в Казань. На такую большую ораву билетов в одном поезде не хватило, поэтому выезжать в Татарию пришлось двумя группами. Второй поезд в пути задержался, и к началу концертов в строю недоставало Белкина, Бегунова и Решетникова. Пока утром выступал «Наутилус» с местной командой «Акт» на разогреве, ополовиненный «Чайф» искал выход из сложившейся ситуации. На помощь пришли «урфинджюсовцы» Зема и суперклавишник Александр Пантыкин. Саша тут же расписал на ноты всю программу и буквально за час её переаранжировал. Дневной концерт стал одним из самых необычных во всей истории «Чайфа». Клавишные партии Пантыкина добавили в песни Шахрина дополнительный шарм, а слова Володи о том, что «в сегодняшней сборной винегретной солянке играет половина „Урфина Джюса“», вызвали ажиотаж — «УД» в Казани нежно любили. В «Это» Пантыкин вставил фрагменты из «джюсовской» песни «Чего это стоило мне», чем усилил восторги.

Опоздавшие музыканты прибыли только к пяти часам, злые и голодные — в их тихоходном поезде вагон-ресторан отсутствовал. Вечернее выступление получилось вялым. Те, кто попал с корабля на бал (вернее, с поезда на концерт), не успели прийти в себя. На всякий случай уже отыгравшие «чайфы» во время выступления «Наутилуса» сели в зале и стали «работать» аниматорами: свистели, махали руками и всем своим видом показывали пример казанским зрителям — можно вести себя свободнее.

На следующий день организаторы робко просили Шахрина ещё раз включить Пантыкина в состав группы, намекая, что с этим ингредиентом «Чайф» принимали лучше. Но Володя отказался, и не зря: отдохнувшие свердловчане были в ударе и показали казанцам свою музыку во всей её красе. Два концерта прошли на эмоциональном подъёме. Татарские газеты, в своих репортажах осторожно называвшие группу «Чаем», отмечали её «задушевную демократичность», находили истоки программы в «русских народных и бытовых песнях городской среды» и делали акцент на «артистизме и богатой мимике» В. Шахрина.

Горячий приём не смог остудить даже 35-градусный мороз на улице. Хозяева дали почувствовать гостям, что те настоящие звёзды. Присутствовало всё необходимое: пресс-конференция, фотосессия, раздача автографов и, что немаловажно, гонорары. Музыкантам заплатили по 4 рубля 50 копеек за концерт, а концертов было пять. Получились большие деньги, значительная часть из которых была тут же молодецки пропита. Последний вечер в Казани Шахрин вспоминает с трудом: «Точно помню, что туалет в гостинице находился очень далеко по коридору. Идти было уже тяжело, и мы открывали окно, один вставал на подоконник, двое его держали, потом менялись…»

7–8 февраля под напором «Наутилуса» и «Чайфа» сдалась Пермь. Концерты в ДК телефонного завода получились очень удачными. Публика была в восторге, впрочем, как выяснилось, не вся. После выступления Шахрин отвечал на вопросы из зала. Одна из случайных зрительниц возмущалась: «Да вы знаете, что такое работать по двенадцать часов?! Если бы вся молодёжь слушала вас, у нас не было бы ни новых домов, ни лекарств…» Володя пожал плечами: «На стройке приходилось работать и побольше».

Концерты свердловчан стали ярким событием в тусклой музыкальной жизни Перми, и дискуссия о них продолжалась на страницах местной прессы полтора месяца. Музыковед В. Ломейко в газете «Молодая гвардия» (15.02) писал: «Музыкальная стилистика „Чайфа“ во многом определяется проторенным руслом панк-рока. Точнее, уместней говорить лишь о некоторых, как правило, внешних составляющих этого направления. „Мы включаем и будем включать в нашу программу больше элементов, я подчёркиваю, музыкальных элементов стиля панк-рок, — рассказывает В. Шахрин. — Нам хочется играть пожёстче, позлее. Этого требует содержание наших песен“. Жёсткость звучания „Чайфа“ таким образом вполне оправданна. Вряд ли мощный эмоциональный заряд текстов В. Шахрина достиг бы своей цели, не будь музыка группы столь напористой и резкой». Методист межсоюзного Дома самодеятельного творчества И. Конюшевская на страницах «Вечерней Перми» (04.03) выразила свой ужас и от «Чайфа», и от того, что их музыка понравилась зрителям: «Создал ли „Чайф“ интересные, оригинальные произведения, которые явились бы следующим этапом развития рока? Нет… Стремление к эпатажу, к корёжащим звукосочетаниям, к музыкальной грубости, на наш взгляд, идёт от низкой музыкальной культуры, от неумения выразить свои чувства, мысли. В. Шахрин говорил о том, что их творчество направлено против псевдовоспитанности, псевдообразованности, пошлости, обывательщины, поверхностности. Действительно ли воспитывает, выражает их музыка сказанное ими? Текст их песен усваивается, только когда его дают после концерта в отпечатанном виде. Как его осмысливали зрители, „работающие“ не за страх, а за совесть, весь концерт полоща руками в танце и утирая пот? А не воспитывает ли „Чайф“ именно то в молодёжи, против чего выступает сам? И если к „Наутилусу“ можно присмотреться, что-то взять для городского рок-клуба, то „Чайф“ — это то, от чего, по-моему, нужно отказываться». Для более полного понимания ситуации необходимо добавить, что на тот момент созданию в Перми рок-клуба мешал только один факт — отсутствие в городе собственных групп.

Шахрин ничуть не удивляется подобной реакции отдельных представителей контролирующих культуру органов: «Они старались запретить всё не такое, непонятное. Ведь самое страшное — то, что не-по-нят-но. А эти рокеры непонятно о чём поют, непонятно к чему призывают, почему злятся, почему смеются, ёрничают. Какая бутылка кефира, какой „я похож на новый „Икарус““? Что они имели в виду? Нашу песню „Вольный ветер“ реально запрещали — услышали в припеве „дури-дали“. Дури — это же наркотиков дали?! И в названии „Чайф“ они видели только „кайф“. Даже дефис в слове не помогал».

Между настоящими музыкантами, пусть даже принадлежавшими к разным стилям и поколениям, разногласий было гораздо меньше. 13 февраля в актовом зале ДК МЖК встречались с молодёжью Александра Пахмутова и Николай Добронравов. «Чайф», занимавший подвал в том же здании, должен был отрабатывать свою репетиционную точку, поэтому до прихода прославленной творческой четы собравшихся развлекал дуэт Шахрин — Бегунов. Они пели под акустику свои самые невинные песни. Незаметно появившаяся Пахмутова с удовольствием послушала пару номеров и благосклонно отозвалась об их мелодической составляющей. Творческая встреча закончилась хоровым исполнением под авторский аккомпанемент хита всех времён и народов «Под крылом самолёта». «Чайфы» запевали…

В конце марта, перед ответственным выездом в Ленинград, группу покинул Олег Решетников. Концертная, а тем более гастрольная жизнь были ему в тягость, да и от рока он не фанател, предпочитая слушать «АВВА» и Аллу Пугачёву. Развитие группы его уход не остановил: на сцене маленького тройничка уже не хватало, да и работал по нему Олег не очень ритмично. Для усиления ритм-секции позвали опытного барабанщика Володю Назимова. Он и до этого пару раз выручал «Чайф» на сцене, а теперь прикрыл их тыл на постоянной основе.

На тот момент Владимир «Зема» Назимов уже много лет задавал ритм уральскому рок-н-роллу: «В середине 1970-х в Верхней Пышме мы собирались в одном из ДК, бренчали на гитарах. Почему я взялся за барабаны — не помню. Помню только, положил на стол две книжки — одну потолще, другую потоньше — и стал стучать по ним незаточенными карандашами. По толстой — звук пониже. По тонкой — повыше. С этого всё и началось».

С 1981 года Зема барабанил в «Урфине Джюсе», в то же время не отказывая никому из коллег-рокеров в дружеской помощи — в Свердловске постоянно ощущался дефицит ударников. «Я всегда исходил из того, что если зовут — надо идти». В результате безотказный Назимов на первом фестивале выходил на сцену в шести разных коллективах. С появлением в составе «Чайфа» профессионального барабанщика (Зема заканчивал учёбу на эстрадном отделении Музыкального училища) группа сразу зазвучала гораздо мощнее.

Весной в гастрольном графике свердловчан замаячили берега Невы. Официальным поводом для поездки в Ленинград было участие «Наутилуса Помпилиуса» в культурной программе пленума Союза композиторов РСФСР. Но засланный в Питер казачок Андрей Бурлака убедил принимающую сторону пригласить ещё и «Чайф», в лицах и красках описав восхитившее его выступление. Те согласились, и 3 апреля свердловчане вылетели в Пулково. По дороге в Ленинградский дворец молодёжи, где предстояло выступать, автобус с уральцами завернул на Рубинштейна, 13. Ещё на подъезде к зданию Ленинградского рок-клуба внимание «чайфов» привлекла знакомая женская фигура. «Мы ехали по Рубинштейна и увидели, что по улице идёт Алиса Фрейндлих. Мы, как дураки, прилипли к стёклам и стали изображать из себя деревенщину: „О, смотри, артистка идёт!“ Ну дураки просто», — вспоминает Шахрин. Веселье продолжилось и у входа в штаб-квартиру ЛРК — пофотографировались, но внутрь заходить не стали. Добрались до гостиницы Дворца молодёжи, разместились.

Первый концерт «Чайфа» планировался утром. Организаторы сразу предупредили, что это выступление вряд ли будет аншлаговым: на «утренник», да ещё и на никому не известную иногороднюю команду, избалованные питерцы вряд ли ломанутся. Уральцев такой аванс не смутил.

Получив в лице Назимова надёжный тыл, «Чайф» двинулся на Ленинград, словно хорошо смазанный и агрессивно рокочущий строительный бульдозер. «В Питере удивлялись — что это у вас всё точно и слаженно, как у фрезерного станка, — вспоминает Зема. — А свердловский рок всегда отличался качеством — качеством материала, аранжировки, звука на сцене — всего».

В 12.30 в большом зале было человек 600, половина мест пустовала, но «Чайф» это только раззадорило. Объявив программу подъездных песен «А у нас во дворе», Шахрин начал с беспроигрышного «Будильника»: «Со сцены нам казалось, что в зале всего человек 300, но нет худа без добра — нас это здорово раскрепостило. Когда мы увидели, что всякие неформалы и панки стали радостно приветствовать нашу музыку, поняли, что „чайфовский“ зритель есть и в Питере, и отыграли мы отлично».




Фото Александра Шишкина


Музыканты делали шоу, особенно старался Бегунов, выкидывавший такие фортели и отпускавший в микрофон такие шуточки, что даже повидавшие многое завсегдатаи Ленинградского рок-клуба пришли в восторг. Не могли оставить равнодушными зрителей и слова шахринских песен. «Меня часто спрашивают, почему наши тексты неприглаженно просты и даже грубоваты. Но это язык дворов и улиц. Так люди разговаривают в жизни. Почему же я в песнях должен сюсюкать?» — удивлялся Шахрин всего месяц спустя («На смену!», 23.05.1987).

«Чайфы» не снижали напора, они чувствовали — масть пошла. Ещё не знавшие, как их примет ленинградская аудитория, «наутилусы» и другие участники делегации нервно потели за кулисами. Когда у Земы упала стойка с тарелкой, Умецкий метнулся на сцену и поймал её чуть ли не в полёте.

Бескомплексные ленинградцы начали танцевать у сцены, а с галёрки, шагая прямо через кресла, стали продвигаться вперёд несколько жутковатого вида парни в коже, шипах и ирокезах. Среди них перебирался через ряды тогдашний басист группы «Объект насмешек», а ныне лидер «Tequilajazzz» Евгений «Айяйяй» Фёдоров: «Нам накануне донесли, что в Питер приехала какая-то крутая панк-группа с Урала. Мы тут же собрались в ЛДМ — ведь самыми крутыми панками на свете были мы и никакой конкуренции терпеть не собирались. После первых аккордов мы расслабились: панк-роком в музыке „Чайфа“ и не пахло. Стали вслушиваться в тексты, и они нам дико понравились. Это был разговор простым языком об очень ясных вещах. У нас в Питере так никто не пел, все считали себя артистами в башнях из слоновой кости и поглядывали на публику свысока. А Шахрин ещё и разговаривал со зрителями между песнями, он напрочь убирал невидимую стену между сценой и залом. Наша расслабленность быстро сменилась полным восторгом, и мы двинулись вперёд выражать его и знакомиться». Концерт завершился явной победой. Через полчаса сарафанное радио уже передавало во все концы Северной Пальмиры весть о том, что завтрашнее выступление уральской группы со странным названием надо посетить обязательно — оно того стоит!

А в гримёрку усталых, но довольных «чайфов» вломились те самые панки, представившиеся группой «Объект насмешек». «Вы классные парни! — заявили они. — Вы такие же, как мы, только без хвостов!» И пригласили в гости отпраздновать знакомство. Шахрин напрягся: «Выглядели они жутковато. Но Бутусов меня успокоил, мол, да нормальные они ребята».

Вечером, пока в зале Дворца молодёжи ленинградцы знакомились с «Наутилусом» и «Группой Егора Белкина», «чайфы» гостили у «Объекта насмешек». Шахрин быстро попал под обаяние новых знакомых: «Мне понравились и угрожающего вида Айяйяй, и ещё более угрожающего вида Дюша Михайлов, который на всех смотрел волком и периодически говорил кому-нибудь: „Пойдём поп…димся?“ Они называли себя ковбоями, и я потом написал песню „Время оставило мелочь в кармане…“»



Время оставило мелочь в кармане.
Всё остальное никто не считал.
Кучка ковбоев, танцуя на грани —
Тот, кто не с нами, тот просто устал.
Он не предатель, не жертва идеи,
Ему надоела игра в дурака.
Что кто-то пожал, он просто посеял,
Но отчего-то ждать всходов не стал.



От братания дрожали стены, но никто не пострадал, если не считать нифантьевской бородки. Она не выдержала тяжести несокрушимого аргумента, что панки бороды не носят. Марьяна Цой, жена лидера «Объекта» Рикошета, угощала гостей корейской морковкой, сваренной по специальному рецепту её бывшего мужа. С тех пор секретом Витиной морковки владеет Бегунов, который готовит её по особо торжественным случаям.[3]

Отдыхали культурно. Слушали тогда ещё не вышедшую «Группу крови», при этом критикуя «Кино»: «Что за нудень?» В общем, перемывали косточки коллегам. Смотрели на видеомагнитофоне «ВМ-12», стоявшем почему-то вверх ногами, какой-то концерт «Sex Pistols». Словом, прекрасный вечер получился!

На следующий день на выступлении «Чайфа» свободных мест уже не было. Некоторые песни, особенно «Вольный ветер», публика приветствовала так, словно знала и любила их много лет. «Ободранного кота» Шахрин посвятил басисту «Аквариума» Саше Титову, которого в тот день прямо у ЛДМа задержала милиция: «Мы присоединяемся к тем, кто протестует против этого!» После таких слов «Чайф» в Ленинграде был окончательно признан за своего. Шахрин сотоварищи стали на берегах Невы одной из самых любимых иногородних групп и пребывают в этом статусе до сих пор.

Итог своему первому сезону Свердловский рок-клуб подвёл II фестивалем. «Чайф» вышел на сцену ДК УЗТМ утром 31 мая. С его появлением весь зал дружно вскочил на ноги. «Чайф» был очень импозантен: Шахрин — в чёрной рокерской куртке и кепке, Бегунов — в милицейских штанах и футбольных гетрах, Антон — в смокинге, манишке и сварочных очках, Зема натянул огромный красный берет. Вместе с группой вышел хор сочувствующих под руководством Алины Нифантьевой, который подтягивал припев первой песни «Аве Мария». На всех последующих номерах в хоре уже не было нужды — подпевал «Чайфу» весь зал. «Религию завтрашних дней» Шахрин посвятил XX съезду ВЛКСМ. Обком комсомола сделал вид, что не понял издёвки («Они будут толще, мы будем сильней»), и присудил «Чайфу» приз «За лучшее художественное решение социальных проблем молодёжи». «Ободранный кот» был назван «песней в защиту животных» — реверанс в сторону «Наутилуса» с его песнями в защиту женщин и мужчин. Прозвучали номера, ещё не слышанные в Свердловске: «Дуля с маком», «Шаляй-Валяй» и «Мы все актёры этого театра». Зал неистовствовал. «Чайф» дважды вызывали на бис. Зрители успокоились, только услышав долгожданные «Рок-н-ролл этой ночи» и «Вместе немного теплей».



В ночь после закрытия фестиваля дорожные указатели, газетные киоски и даже балконы на первых этажах в районе ЖБИ, где жил Шахрин, украсили огромные названия дневных триумфаторов: «Наутилус», «Чайф», «Настя». Районные власти обвинили в такой наглядной агитации рок-клуб. Шахрин отшучивался, что это он спёр на стройке ведро краски, а рисовал Бутусов, вспомнивший свою основную профессию. Нерасторопность местных ЖЭКов минимум на год сделала эти граффити привычной деталью местного пейзажа.

А потом «Чайф» круто вляпался в политику. Сначала Шахрина вычистили из рядов комсомола. В этой организации почти все молодые люди Страны Советов числились до 28 лет. По достижении этого возраста они выбывали из рядов ВЛКСМ автоматически. Шахрина исключили в возрасте 27 лет 11 месяцев. Пока он был в отпуске, в строительном управлении прошло соответствующее собрание и 14 человек исключили за неуплату членских взносов и непосещение собраний. «Действительно, два месяца я не платил взносы, но попробуй найди секретаря. Всегда так было — платили при первой возможной встрече», — объяснял ситуацию исключенец. Он уплатил несчастные взносы и был возвращён в комсомольское лоно, тем более что обкомовскую премию за фестиваль никак не мог получить нарушитель комсомольской дисциплины. Через три недели Шахрин стал «выбывшим из рядов ВЛКСМ по возрасту».

Почти одновременно с этим произошёл выборный скандал. Во время избирательной кампании в райсовет Шахрин заявил агитаторам, зазывавшим народ на участки, что он отказывается голосовать. Случай по тем временам неслыханный: мало того, что поступок «антиобщественный», так ещё и по политическим мотивам. Ему предложили пройти на избирательный участок и заполнить бланк отказа. «Я указал и причину: по моему мнению, безальтернативная система выборов в настоящий момент себя не оправдывает. Почему где-то люди могут выбирать достойного из достойных, а нам предлагают подтвердить уже готовую кандидатуру. Меня стал стыдить инструктор Кировского райкома партии А. Кузнецов. Намекал на то, что я зазнался, почувствовал себя звездой. На следующий день у меня был день рождения, но на душе было как-то кисло. Через день начались звонки: на работу, в МЖК. Я пытался объяснить истинную причину, но слушать особо не собирались», — рассказывал Шахрин корреспонденту рок-клубовского журнала «Марока» (№ 2, 1987).

Оргвыводы последовали незамедлительно. Дирекция ДК МЖК предложила «Чайфу» освободить помещение, где они репетировали и хранили аппаратуру. Группа опять лишилась базы и вновь из-за политики. Скандал получился громким. Даже несколько месяцев спустя злопамятный райком КПСС науськивал журналистов на политически неблагонадёжного рокера. Но главным героем статьи Л. Денисенко «Этот бунтовщик Шахрин» («Уральский рабочий», 03.12.1987) оказался вполне положительный персонаж: молодой неравнодушный рабочий, несколько экстравагантным поступком пытающийся сделать систему власти своего района более демократичной. Интересно, что название «Чайф» в статье не упомянуто ни разу, хотя о том, что герой играет в какой-то рок-группе, сказано.

Изменения в судьбе Бегунова не сопровождались таким шумом, хотя тоже отдавали политикой. Он покинул передовые ряды КПСС и сменил службу в милиции на более мирную профессию. «Партия у нас совершенно безбожно грабит людей. Я в период сдачи партбилета посмотрел, сколько примерно денег отдал за эти годы — у-у! кошмар! — просто взял и отдал кому-то, непонятно кому и за что. Я по разным парторганизациям потусовался, на учёт не вставал, а потом просто взял и написал заявление. Можно было перед уходом сделать политический выпад, крикнуть что-нибудь вроде „А-а, шакалы!“, но зачем это всё надо? И так подобных акций хватало» — рассказывал беспартийный Бегунов в 1989 году.

Уйти из милиции оказалось гораздо труднее, чем от коммунистов. У старшего сержанта Бегунова кончился пятилетний контракт, и он уже считал себя лицом гражданским. Как и положено такому лицу, на календарь он обращал мало внимания. И случайно переработал лишний месяц. Милицейское руководство, поощряя такое рвение, автоматически продлило контракт ещё на два года и наотрез отказалось увольнять столь ценного кадра. Бегунов начал психическую атаку на командование. Он отпустил бороду, построил из форменных брюк галифе и в таком партизанском виде патрулировал улицу Свердлова. Старушки уже не просили у него помощи — карабасоподобный милиционер казался им страшнее хулиганов. Но и начальство пошло на принцип и вольную Бегунову не выписывало. По счастью, как раз в это время в Свердловске активизировалось строительство метро, и тех, кто вербовался в проходчики, полагалось увольнять откуда бы то ни было. Против метро милиция оказалась бессильна. В шахте Вова проработал пару месяцев, а потом Шахрин перетащил его в свою бригаду. И начал Бегунов работать по полученной в техникуме специальности. В коллектив он влился идеально.

Тяга одногруппников к ярким событиям в жизни захватила и Нифантьева. Он, правда, обошёлся без политики, просто бросил учёбу в музучилище: «Это отлично подействовало на меня. Там, на мой взгляд, кроме теории музыки и специальности, все предметы — история партии, физкультура и тому подобные — никчёмные». Расплевавшись со студенчеством, Антон устроился грузчиком в хлебный магазин.

Гастролировать приходилось только по выходным, стараясь успеть на работу в понедельник утром. Но даже при таком графике удавалось совершать дальние вылазки. 9 июля «Чайф» нагрянул на рижский рок-фестиваль. Уральцы вызвали сперва холодное недоумение прибалтов, затем потепление, аплодисменты и овации. Посталкогольное пошатывание Антона было интеллигентно истолковано латышами как особый уральский шарм. Когда после концерта музыканты подошли к пульту, чтобы поблагодарить хозяев аппарата за отличный звук, главный звукоинженер фестиваля, флегматично сматывая провода, с очаровательным акцентом вежливо ответил: «Кто как играет, тот так и звучит». «Чайф» увёз домой первый приз, что в Свердловском рок-клубе восприняли как само собой разумеющееся.

За полтора года, прошедшие после «Субботним вечером…» незаписанных песен накопилось столько, что они не влезли бы даже в самый длинный альбом. Не мудрствуя лукаво, «Чайф» решил делать сразу два. Для столь ответственной работы собирали инструментарий со всего города. Например, Бегунов одолжил электрическую гитару у Егора Белкина. Впрочем, подобная взаимовыручка была в порядке вещей. Шахрин и сам давал другим группам для записи свою 12-струнную гитару: «В столицах многие рассуждали про уникальный свердловский звук. Эта уникальность складывалась от бедности. Все знали, что друг у друга есть, и использовали на записях одни и те же инструменты. Все пели в один микрофон „Shure“, принадлежавший Бутусову, просили на запись „Fender“ Димы Умецкого. Откуда уж тут взяться большому разнообразию звучания? Оттенки саунда зависели от того, где ты записывался, кто тебя записывал, какой у тебя был пульт. Если был пульт „Карат“ — это был один звук, „Электроника“ — другой».

Изгнанный с постоянной базы «Чайф» на время записи примостился в подвале Дома культуры фабрики «Уралобувь». Помещение мало походило на студию. Эхо, гулявшее по закоулкам обувного подземелья, ещё и усиливали искусственно. Шахрин посмеивается над восхищениями по поводу «настоящего гаражного звучания» «Дерьмонтина» и «Дули с маком»: «Секрет простой — у нас был единственный ревербератор, „Tesla“, и через него писалось всё: барабаны, голос, гитары. Отсюда этот тазиковый звук, кажется, что вся группа играет в гигантском тазике. Но саунд ведь оригинальный, он ни на что не похож».

За звуком и его непохожестью ни на что следил Алексей Густов: «Была очень интересная задача: продемонстрировать, как по-разному может играть „Чайф“, в каких разных направлениях он может двигаться. Этой записью мне хотелось доказать всем, что музыкальный диапазон „Чайфа“ довольно широк: от полностью раздолбайских дворовых песен до чуть ли не симфонической „Религии“. На последней Антошка на какой-то ублюдочной клавише типа „квинтет“ наиграл нечто, что я, повертев ручками, довёл чуть ли не до виолончельного звука. Помню, как гуру ленинградской звукозаписи Андрей Тропилло удивлялся, как в абсолютно шпанской, подъездной песне „Шаляй-Валяй“ удалось добиться такого чуть ли не битловского многоголосия в концовке. Дело в том, что мы с Антоном в четыре руки свернули все верхи у шахринского вокала, добавили ревер на пределе его пружинных возможностей. Общий окрас голосов поменялся, появился отсыл к ливерпульскому саунду. А потом всё это мы опять намеренно обрушили в подъездное раздолбайство».

Результат десятидневной летней сессии получился весьма достойным. Альбомы пошли в народ не двойником, а по отдельности. Первый назвали по одной из песен «Дуля с маком», а для названия второго Бегунов придумал неологизм «Дерьмонтин». Для его оформления Алексей Густов одним из первых в отечественном рок-н-ролле применил электронно-вычислительную технику: «Картинку для „Дерьмонтина“ я сделал на компьютере IBM PC XT с необъятным винтом в 10 мегабайт и матричном принтере. Теперь я всем хвастаюсь — компьютерная графика образца 1987 года, изготовленная безо всякой мышки, одним курсором, в какой-то MS-DOSовской рисовалке. Ни у кого такого не было». Правда, Алексею чего-то не хватило: то ли оперативной памяти ЭВМ, то ли терпения, но «Дуля с маком» вышла неоформленной.



Студийный дуплет 1987 года показал, что успех у ленинградских панков был не случаен. Жёсткое грязноватое звучание, смачные натуралистические образы, социальная направленность — всё это приблизило «Чайф» к панк-року. Приблизило, но не окунуло, мешало врождённое чувство юмора. Свой стиль образца 1987 года «Чайф» обозначал как «пост-бит-недопанк». В эту стилевую конструкцию корреспонденты советских газет врубались с трудом, поэтому в статьях об уральской группе поселилось более лёгкое обозначение её музыки — «чпок-рок». Этот термин, по словам Шахрина, подарил уральцам Майк Науменко, и имел он вполне прикладное значение: «Немного портвейна наливается в стакан, добавляется газировка, накрывается всё ладонью, и делается „чпок“! То есть резко встряхивается. Результат совершенно фантастический: крышу сносит напрочь». Бегунов уточняет, что в рецепт «чпока» нередко вносились изменения: «Лучший результат давала смесь вина и пива, а добавленная водка отправляла в нокаут». В разгар горбачёвского сухого закона тайное название самодельного коктейля всё чаще замелькало в статьях не подозревавших подвоха журналистов — «Чайф» становился всё известней, и писали о нём всё больше.

Среди общих восторгов по поводу новых альбомов, мало кто обратил внимание, что хулиганистый «Дерьмонтин» завершается гимном «Рок-н-ролл — это я», удивительно взрослой песней, как бы подводящей итоги 28 прожитых лет.



Я люблю слушать современный рок-н-ролл,
Он снова в моде, он бесспорно хорош,
Но кажется мне, он много потеряет без таких ребят,
Ведь мы его дети, рок-н-ролл — это я!
Рок-н-ролл — это мы!



«Тогда был такой тупиковый период, — говорит Бегунов. — Заниматься музыкой было бесконечно мило, приятно, интересно, но это не приносило вообще никаких денег. А дома уже гудели семьи. Вот это настроение и отразилось в песне». «Нам действительно казалось, что мы уже взрослые, что всё интересное позади, что ничего дальше не будет, — вторит другу Шахрин. — Да, у нас есть гитары, мы что-то там для себя играем, придумываем, а дальше — ничего. Обычная жизнь…»

Глава 4. Дело доходит до драк

(1987–1989)




Фото Александра Шишкина


У «Чайфа» появился собственный эксклюзивный стиль и отличная программа, которую Шахрин постоянно пополнял новыми песнями. Покорение как минимум всего Советского Союза казалось лишь вопросом времени. Ну и упорного труда, естественно.

Этому процессу не мешали даже проблемы с кадрами. В августе 1987 года Назимова позвали в «Наутилус Помпилиус». Команда находилась тогда на пике популярности, давая по несколько аншлаговых стадионных концертов в неделю. Приглашение в «Наутилус» в конце 1987 года было мечтой любого советского инструменталиста, и Зема просто не мог от него отказаться. Но в то же время, как глубоко порядочный человек, он не мог подвести «Чайф», с которым за полгода совместной работы успел сродниться. Поэтому он заранее предупредил Шахрина о своём уходе и начал готовить себе замену. Через три недели Назимов привёл на очередную репетицию «Чайфа» нового барабанщика — Игоря Злобина и со спокойной совестью покинул группу, оставшись с бывшими коллегами в прекрасных отношениях.

Впервые на музыкальной сцене Свердловска Игорь засветился в составе ансамбля «Зеркала», игравшего на танцах в ДК ВИЗа. С этого легального, но не очень интересного места его сманила на скользкую стезю подпольного рока группа «Метро», вместе с которой Злобин записал два магнитофонных альбома, но так ни разу и не выступил. «Метро» развалилось в 1984 году, однако Злобин недолго отдыхал от ударной установки. В кулуарах завода «Пневмостроймашина», где он трудился инженером, братья Слава и Паша Устюговы создали группу «Тайм-Аут», барабанить в которой пригласили Игоря. Весь материал «Тайм-Аута» писал Слава. Его любимым автором был Юрий Антонов. Поэтому и песни получались соответствующие.

Помимо чувства ритма, хорошей техники и коммуникабельности у Игоря был самый приятный в «Тайм-Ауте» голос, и он стал ещё и вокалистом. «Тайм-Аут» это не спасло: он записал альбом, который никто не слышал, и неудачно выступил на I рок-клубовском фестивале. После этого активная жизнь группы почти замерла, но Игорь не потерялся. Непосредственно перед «Чайфом» он играл в самой интеллектуальной группе Свердловска «Апрельский марш». Концертная деятельность «маршей» шла пока ни шатко ни валко, так что предложению поиграть в «Чайфе» Злобин обрадовался. Новичок снял всю программу с кассеты за три недели. Активные гастроли продолжились с новой силой.

У отличного ударника Злобина имелись ещё три достоинства, очень полезные для «Чайфа». Во-первых, у Игоря, единственного из группы, имелся домашний телефон, и часть административных функций, связанных с междугородними звонками, естественным образом легла на него. Во-вторых, бывший активный алкоголик Злобин единственный из группы был зашитым, поэтому честь хранения коллективного общака, куда на всякий случай обязательно отчислялась часть гонорара, естественным образом легла на него. В-третьих, отец Игоря являлся директором Фабрики музыкальных инструментов «Урал». Когда там начали выпускать дефицитные 12-струнные акустические гитары, то «Чайф» смог выбрать лучший инструмент из всей партии и приобрести его по заводской цене. Это «право первой ночи» всем также представлялось вполне естественным.



В конце 1987 года общественные настроения в СССР заметно изменились. Оптимизм, с которым большинство населения смотрело в будущее в начале перестройки, сменился более критичным отношением к окружающей действительности. Коммунистическая система трещала по швам. Идейные лозунги не могли заменить нехватку продуктов, многие из которых продавались в Свердловске по карточкам-талонам. То, что долгие годы тщательно замалчивалось, вытаскивали наружу. Тиражи журналов, в которых печатались запрещённые за последние 70 лет литературные шедевры и статьи на злободневные темы, достигали заоблачных высот. Самыми популярными телепередачами стали те, в которых острые репортажи перемежались клипами ещё вчера подпольных рок-групп, вмиг ставших популярными.

Рок-песни стали заметно социальнее. Большинство рокеров отнюдь не были конъюнктурщиками — они и раньше пели о том, что их волновало. Просто общее настроение страны не могло не отразиться на их творчестве. Зрители тоже были частью взбаламученного народа и принимали эти песни с восторгом. Шла взаимная подзаводка друг друга, в результате которой некоторые перестали видеть в рок-музыке что бы то ни было, кроме протеста. Далеко не все артисты в такой ситуации смогли уберечь своё творчество от превращения в агитплакаты, политические речёвки и революционные частушки. «Чайфу» удалось остаться в сфере искусства, хотя и он в тот период стал заметно радикальнее.

«Тогда страна дышала протестной ситуацией, ситуацией перелома, излома, и мы сами хотели большей социальности в песнях, — говорит Шахрин. — Публика хотела того же, и искусственно избегать этого было невозможно. Нам хотелось тогда про это петь, и мы про это пели. Появились жёсткость и резкость по отношению к окружающему миру».

Одной из самых известных песен того периода стала «Где вы, где». О её возникновении Шахрин рассказывал на концертах: «Мы с моими девчонками зашли как-то в сберкассу, дочки нашли там кошку, начали её тискать. Какой-то старик страшно расшумелся, что, мол, дети ему мешают. Ну мы ушли. А он вышел вслед за нами и сказал мне: „Мало мы вас постреляли в 1937-м“. Я его козлом обозвал, а потом вот песня появилась».



Странное дело, увидеть в глазах старика
Блеск воронёных стволов издалека.
Дряхлые руки, что могут внучат обнимать,
Дряхлые руки, а вы могли убивать.
Где вы, где, чья работа была в тридцатых
Стрелять в спины наших отцов, я хочу знать,
Что для вас совесть сейчас и что для вас свято.



Осенью 1988 года во время концерта в московском спорткомплексе «Динамо» телеведущий Влад Листьев перед этой песней попросил зажечь огонёк тех зрителей, у кого в семье кого-нибудь репрессировали. Под первые такты в огромном зале вспыхнули несколько тысяч спичек и зажигалок. Море огоньков объясняло и причину популярности песни, и то, почему социальная тематика вызывала тогда повышенное внимание…

Впрочем, «Чайф» не был бы «Чайфом» если бы упустил возможность издевнуться над всеобщей политизированностью. 18 октября, на концерте в честь открытия нового сезона рок-клуба, Бегунов объявил «песню протеста против всех тех песен, которые частенько слышим по телевизору и радио». «Вова сегодня весь день хотел сделать политическое заявление», — поддакнул Шахрин. И Бегунов, попросив обратить особое внимание на глубину текста, затянул:



Моя девочка, здравствуй.
Ты сегодня мила.
Щёчки розово-красны
Ла-лу-ла-лу-лу-ла



«Мы были самой несерьёзной группой на тот момент в свердловском рок-клубе. Мы хотели повеселить себя, повеселить публику, позабавить её немножко, поразвлекать. Для нас никогда не было стыдно — развлекать. И кто тогда мог представить, что в века, в десятилетия уйдёт именно группа „Чайф“? Считанные единицы», — улыбается Шахрин.

А шоу-бизнес уже наступал вовсю. Концертов становилось всё больше, приглашения сыпались из разных городов. Удивительно, но «Чайф» почти на все из них откликался. На тот момент обязанности менеджера взвалил на себя сам Шахрин: «Когда внезапно вместе с деньгами исчез наш первый так называемый менеджер, мне самому каким-то непонятным образом пришлось взять на себя его функции. У нас ни у кого не было домашнего телефона. Но вся страна знала номер Свердловского рок-клуба. Люди из каких-то городов звонили туда: „Мы тоже делаем рок-клуб, у нас тоже фестиваль. Мы хотим „Чайф““. Мы заходили в рок-клуб, и нам сообщали: „Кстати, вам там оставили телефон из такого-то города, они вас хотят видеть“. Или просто приезжали гонцы и заваливались на репетицию». Бегунову подобная бизнес-модель кажется, хотя и не очень удобной, но вполне естественной для того времени: «Всё было по-серьёзному, не абы как. Я вообще считаю, что свердловский рок-клуб был организован совершенно правильно. Мы стали чаще выезжать за пределы города, наши записи стали распространяться. Всё стало индустриально, стало моделью того, что в России потом назвалось шоу-бизнесом».

Гастрольные вылазки по-прежнему предпринимались исключительно по выходным. Никто из «чайфов» основного места работы пока не бросал. Но кое-какие деньги музыка начинала приносить. Гонораров, которые платили первые концертные кооперативы, хватило на улучшение материально-технической базы. «Чайф» наконец-то обзавёлся приличными инструментами. Конечно, не фирменными (в то время цена настоящего американского «Fender» была сравнима со стоимостью «Жигулей»), а изготовленными знаменитым уральским гитарных дел мастером Николаем Зуевым. Звучали и выглядели эти инструменты вполне достойно даже для покорения столицы.

Первый концерт в Москве «Чайф» дал в апреле 1988 года в ДК МЭИ. Публика явилась на него подготовленной. Москвичи не только слышали музыку «Чайфа», но и видели группу — пару её концертных номеров регулярно показывала суперпопулярная телевизионная программа «Взгляд». В одном из них, правда, у телевизионщиков при съёмке получился лёгкий брак. Свой промах они замазали всяческими спецэффектами. Вышло даже по нынешним временам отличное кислотное видео, а в 1988 году это был просто полный улёт. Зрителям концерт в ДК МЭИ понравился, но Бегунов, которому двадцать лет спустя кто-то преподнёс запись московского дебюта, был шокирован: «Я два дня слушал, много думал… Меня очень удивило — как это могло нравиться? Просто какие-то сорвавшиеся с цепи горлопаны. Это было какое-то отчаяние, полный кошмар! Но зато искренне. Нам всегда очень нравилось то, что мы делаем, а людям из зала, видимо, нравилось смотреть на людей, которым нравится то, что они делают».

После этого концерта группа обзавелась московским менеджером. Шахрин с облегчением перевалил директорские функции на плечи компетентного человека: «На первый наш концерт в Москве пришёл Костя Ханхалаев. Он тогда был одним из менеджеров „Наутилуса“. Наша музыка Косте дико понравилась: „Я как будто на выступлении Брюса Спрингстина побывал“. В то время как раз „Наутилус“ от Костиных услуг отказался, и он предложил нам поработать вместе».

Ханхалаев, решивший ударить по Уралу, пригласил «чайфов» в буфет гостиницы «Измайлово». Джин «Beefeater» и крохотные бутерброды с красной икрой произвели на провинциалов неизгладимое впечатление. Вот она, настоящая жизнь суперзвёзд! Конечно, контракт с Костей подписали. В пользу недавнего сотрудника менеджерского корпуса «Наутилуса» говорило ещё и то, что в тот момент у «Нау» гонорар был 600 рублей за концерт, а «Чайфу» платили 150–200, и с этой дискриминацией надо было что-то делать.

Ханхалаев, оказавшийся очень приятным человеком и меломаном с хорошим вкусом и широким кругозором, занимался «Чайфом» с 1988-го до середины 1990 года и сделал очень много. Группа стала регулярно появляться в столице. Вначале Шахрин сотоварищи останавливались прямо у Кости дома и спали все вповалку на полу. Потом он селил свердловчан в чьей-то однокомнатной квартире на окраине Москвы. Судя по всему, этой квартирой пользовались какие-то спекулянты, потому что холодильник был забит красной икрой, а шкафы — коробками с новыми зимними импортными ботинками. Больших денег на «Чайфе» директор группы не зарабатывал, хотя и получал свою долю от концертов. В то время основным его бизнесом было размножение видеофильмов. Дома у Кости стояло много видеомагнитофонов, а на гастроли он брал с собой полную сумку кассет. В разных городах его ждали клиенты, которые покупали всё оптом. Иногда пора уже вылетать, а у Кости дописываются кассеты, и он не может остановить видеомагнитофон. Внизу ждёт такси с включённым счётчиком, все прыгают в него и мчатся в аэропорт…

Денег стало больше, но некоторые концерты сильно ломали вольнолюбивых уральских парней. Как-то играли в Министерстве иностранных дел на Смоленской площади в милой компании Маши Распутиной и Александра Серова, певших под фонограмму. «Чайф» выступать под фанеру наотрез отказался, но не смог устоять перед вежливой просьбой заказчиков «спеть что-нибудь политически актуальное». Сыграли «Где вы, где, кто стрелял нам в спины в тридцатых». Нет, песня хорошая, и «Чайф» мог её исполнить и сам по себе, но напрягали именно эти предварительные договорённости о репертуаре, обуславливающие гонорар. Да и эстрадно-фанерная тусовка доставала.

Ханхалаев настоял на обязательном присутствии проверенных хитов в каждом выступлении «Чайфа». Вроде бы вполне резонное требование, но если раньше сам Шахрин мог отказать публике в просьбах исполнить её любимую песню (вспоминается его чуть раздражённый ответ на реплику из зала: «„Белая ворона“ давно сдохла, и мы про неё больше не поём»), то теперь такое стало невозможно. Музыкантов порой с души воротило исполнять …цатый раз «Поплачь о нём» или чуть позже «Не спеши», но ничего не попишешь — законы шоу-бизнеса! Эти жёсткие рамки несколько напрягали.

Количество концертов диалектически начало влиять на качество жизни. Музыканты понимали, что «Чайф» перерос уровень дворовой команды. Шахрину уже надоело чуть кокетливо рассказывать журналистам, что он простой парень и работает на стройке, ведь вопросы ему задавали прежде всего как популярному музыканту. Мысли о переходе на артистические хлеба периодически его посещали, но разные причины не давали сделать этот шаг: «После того, как в 1985 году я получил квартиру в МЖК, в принципе, я мог со стройки уйти, но я очень сдружился с командиром нашего комсомольско-строительного отряда № 21 Сашей Шавкуновым. Он закончил филологический факультет Университета, сам был человек творческий, писал рассказы. Сашу пригласили бригадиром в СМУ-20 и он набрал бригаду из бывших КСОшников. Молодых, весёлых, активных ребят. И уговорил меня остаться. До этого в моей бригаде все были старше меня, а теперь на стройплощадке стало гораздо веселее. Да и зарабатывать мы стали больше. Саша знал, что я занимаюсь музыкой, и всегда шёл мне навстречу — давал отгулы, закрывал глаза на опоздания с воскресных поездок. Я понимал, что ни в каком другом месте мне столько не позволят. Мы даже брали его с собой на гастроли — организаторы всё равно оплачивали дорогу. Поэтому ещё три года я отработал на стройке, можно сказать, по инерции. Это был такой переходный период. Ты вроде бы ещё на стройплощадке, но одной ногой уже стоишь на сцене».

Споры, кем быть: музыкантами или строителями-инженерами-грузчиками, велись обычно в поездах по дороге домой: «Ты едешь и понимаешь, что опять в понедельник с утра не успеваешь на работу, значит останешься херачить до 9 до 10 вечера во вторую смену — отрабатывать своё опоздание… Но нам же нравится то, чем мы занимаемся! Ну да, больше денег не гарантировано, и перспективы туманные, но нам же это нравится!»

«Нравится» было весомым аргументом, а в последнее время к нему добавились увеличившиеся гонорары за участившиеся концерты. И в 1988 году непростое решение было принято — «чайфы» стали профессиональными музыкантами.

Шахрин с Бегуновым работали в одной бригаде на стройке. И увольнялись вместе. Просто пришли в управление и сказали: «Мы пошли играть музыку». Начальство покрутило у виска и махнуло рукой: «Ну, если чего, возвращайтесь, парни вы хорошие, с вами весело». И они ушли, как думали многие, в никуда. «Решение бросить работу стало одним из самых смелых поступков в моей в жизни, — говорит Бегунов. — Мы просто начали понимать, что по-другому уже не получается. Времени, которое мы могли посвятить группе урывками, в выходные дни, уезжая и отпрашиваясь на какие-то небольшие сроки, просто не хватало. А „Чайф“ был ярче, шире и серьёзнее, чем другие наши занятия». Шахрин тщательно взвесил все за и против: «У меня с детства отец воспитал спокойное отношение к деньгам. Я смотрел на них, как на систему отопления: есть батарея, в ней должна быть горячая вода, чтобы дома было тепло. Но при этом никакого преклонения перед этой батареей я не испытывал и удовольствия от самого процесса зарабатывания денег — тоже. В конце 1987 года я на стройке получал 250–300 рублей — приличные по тем временам деньги. Переходя на музыкальные хлеба, я понимал, что моя семья не замёрзнет, может быть, температура в батарее чуть-чуть понизится, но не смертельно. Дети маленькие были ещё и не шибко понимали, что происходит. А Елена Николаевна у меня — мудрая женщина. Видимо, в моих глазах было написано — что бы она сейчас ни сказала, я сделаю всё равно по-своему, я уже принял решение. Она меня достаточно хорошо знала: я могу долго сомневаться, но если я решение принимаю, то уже точно это делаю».

Со стороны почти ничего не изменилось, но изнутри многое стало совершенно другим. Теперь от вчерашнего хобби зависело, чем будут ужинать твои жена и дети. Жёны кстати здорово помогали. Медсестринская зарплата Маши Бегуновой в те месяцы стала существенной частью семейного бюджета. Лена Шахрина работала, а вечерами шила детские комбинезоны на продажу. Володя бегал по комиссионкам, искал старые импортные плащи, которые Елена-искусница превращала в шикарные детские одёжки. Реализацию готовой продукции взял на себя муж. Теперь на Тучу он ездил не только меняться пластинками, но и торговать комбинезонами, которые уходили влёт. Лена успевала ещё и обшивать всю семью. Сценические и повседневные костюмы Володи, от штанов и до кепки, были исключительно haute couture. «Тебе бы ещё сапоги научиться тачать, вообще бы цены не было», — мотивировал Лену довольный муж.

«Чайф» начал пристальнее относиться к работе менеджера, ведь гонорары стали единственным доходом их семей. К счастью, даже организационные осечки шли в плюс. В далёком Владивостоке «чайфы» обнаружили, что их концерты отменили — у организаторов-комсомольцев дебет почему-то не сошёлся с кредитом. Неустойку по договору пришлось выбивать случайно оказавшемуся в Приморье Андрею Матвееву, который гипнотизировал горкомовских аппаратчиков своей алой книжечкой члена Союза журналистов СССР. Запуганные обещаниями громкого скандала комсомольцы выплатили «Чайфу» все долги. Концерты так и не состоялись, а обратные авиабилеты через полматерика были куплены заранее, и уральцы неплохо отдохнули недельку на дальневосточных пляжах.

На Владивостокскую сцену свердловчане в тот раз всё-таки вышли. Их отдых совпал с гастролями «Объекта насмешек», и питерские кореша во время концерта вытащили «чайфов» себе на подпевки. Рикошет объявил, что это та самая знаменитая группа «Чайф», концерт которой запретили местные комсомольцы. Зал угрожающе загудел, у искупивших свою вину комсомольцев затряслись поджилки. Но обошлось без мордобития. После совместного концерта количество рокеров на тихоокеанском пляже удвоилось — «Чайф» и «Объект насмешек» загорали вместе.


«Чайф», «Объект насмешек» и Андрей Матвеев (в центре) на гастролях во Владивостоке, 1988


Поработав с группой несколько месяцев, Ханхалаев предложил поэкспериментировать со звуком, сделать его более плотным. Он попросил звукоинженера «Наутилуса» Володю Елизарова послушать «чайфов» на репетициях. Володя посоветовал взять ещё одного гитариста. Выбор пал на бывшего злобинского коллегу по «Тайм-Ауту» Павла Устюгова.

Паша был хороший мужик и неплохой гитарист, но немного из другого муравейника. Сидеть по вечерам в квартире на окраине Москвы ему было скучно, он уходил в соседние кабаки, напивался, дрался. Иногда приходил с расквашенной физиономией. На концерте «Мемориала» в театре Советской армии торжественная обстановка, в первом ряду Гердт сидит, а у Паши — бланш в полрожи. Его как-то подгримировали, нашли огромные очки, как у черепахи из мультфильма, и он в них играл. При этом Паша никаких проблем не создавал никому, кроме себя, был человек аккуратный, на репетиции не опаздывал.

Устюгов совсем не вписывался в «чайфовскую» эстетику. Его кумиром был Ричи Блэкмор, и его тянуло в тяжёлую сторону. А группа тогда слушала совсем другую музыку и ориентировалась на «Stranglers», на «Mungo Jerry». Внимание на то, что «Чайф» начало плющить сразу в несколько сторон, обратили в первую очередь родные свердловские зрители. На III фестивале рок-клуба 14 октября 1988 года гитарные запилы в песнях Шахрина для многих стали неожиданностью. Михаил Перов даже окрестил новый стиль «Чайфа» хард-бардом. Но большинству поклонников тонкости аранжировок были по барабану. Если бы «Чайф» вместо Паши включил в свой состав хоть струнный квинтет, хоть духовой оркестр, его бы ждал на родине одинаково восторженный приём. Публика любила песни «Чайфа», а что группа придумает для их расцветки — дело десятое. Из новых номеров особенно понравились «Делай мне больно» и «Утро, прощай». Шахрина & Со вызывали на бис трижды.

Отзывы о выступлении разбухшей команды на фестивале звучали как-то недоумённо. «Время делать выводы ещё не пришло. Пока отметим лишь то, что Паша любит играть много. Остаётся надеяться, что Паша впишется в общий строй, и группа не превратится в „Чайм-аут“ или „Тай-ф“, — язвила газета СРК „ПерекатиПоле“. — Шахрин вновь предстал с парой-тройкой добротных боевиков. Всё же группа испытывает кризис. Она стоит перед решением общей для всех отечественных групп задачи. Задача заключается в том, чтобы найти наиболее адекватное звуковое решение своим песням. „Чайф“, не использующий синтезаторов и предпочитающий „добрый старый квадрат“, наиболее остро нуждается не только в едином саунде, но и в других элементах музыкального артистизма».

На закрытие фестиваля Шахрин придумал сюрприз для всех. Пока зрителей в фойе развлекало «Общество Картинник» во главе с народным панк-скоморохом России Б.У. Кашкиным, в зале закипела настройка неимоверного количества инструментов. За кулисами на дверях, ведущих на сцену, белела бумажка со списком групп. Могло показаться, что фестиваль ещё и не начинался — в расписании перечислялись «Апрельский марш», «Агата Кристи», «Наутилус», Настя, «Кабинет», «Чайф»… Это был порядок участников грандиозного заключительного джем-сейшна.

Главным мотором этой затеи стал Шахрин: «Я до сих пор не понимаю, как у меня хватило наглости всё организовать. Я что-то обговорил с музыкантами, составил примерный список песен, и мы на словах договорились, кто за кем играет и как будут происходить переходы». Никто ничего не репетировал…

Шахрин сам объявил, что фестиваль стал для музыкантов серьёзной работой, и теперь они хотят совместно отдохнуть, причём прямо перед зрителями. Начали с двух песен Вадика Кукушкина, которому подыгрывали все. А затем понеслось… Толпа в несколько десятков музыкантов, меняясь фронтменами, исполнила «маршевскую» «Милицию», «агатовского» «Пинкертона», «кабинетовский» «Ритуал». Настя в обнимку с Бутусовым пропели «Клипсо Калипсо», а затем вся толпа во главе со Славой отрок-н-роллила «Разлуку». Несмотря на столпотворение, ощущения бардака не возникало. Наработанный профессионализм давал о себе знать — музыканты на лету подхватывали чужие мелодии, которые в общем оркестровом исполнении приобретали другую окраску, но оставались прежними «Пинкертоном», «Ритуалом» и «Клипсой».

Песни шли почти без остановки, менялся ритмический рисунок, за барабаны садился другой ударник, басисты начинали свои партии, не замедляя нон-стопа. Шахрин дирижировал происходящим. Володя держал в голове, кто идёт за кем, и, если бы он не отбивал ногой ритм и руками не показывал, кому пора вступать, всё могло бы развалиться.

«Дирижёр» не скрывает, что организационная структура этого мероприятия была им спонтанно скопирована с курёхинской «Поп-механики»: «Я определил три-четыре человека на сцене, которые знали, что и после кого они играют. Остальная массовка, стучащая во всё, что только можно, создавала прекрасный фон основному действу». Закончился «джем» хоровым исполнением «чайфовского» гимна «Вместе немного теплей».

Такой подарок вызвал всеобщий восторг, но вопросов к группе не снял. «Мы поняли, что с таким утяжелённым звуком нам не очень комфортно, — вспоминает Шахрин. — Наша музыка была легче и воздушнее». На всякий случай решили посмотреть, как будет выглядеть новое звучание в записи. Альбом писали живьём. Отдельные песни фиксировали на благотворительных концертах 17–18 декабря в Свердловском Дворце молодёжи. Сводили всё на «Студии НП». Алексей Хоменко обнаружил, что дорожка с голосом завалена и вокал надо переписать. Студия была занята, и перепевать альбом пришлось дома у Виктора Алавацкого, благо магнитофон «Fostex» находился там. Как только Шахрин распелся, появилась мама Виктора, дама очень строгих правил, и потребовала прекратить шум. Алавацкий, как мог, успокоил маму и предложил Володе единственный выход — петь в шкафу. Оттуда достали пальто и шубы, и Шахрин, скорчившись с микрофоном в тесном мебельном нутре, всё-таки перепел весь альбом.


Фото Александра Шишкина


«Лучший город Европы» вызвал разные мнения. Одни говорили, что он прекрасно передаёт концертную атмосферу, другие — что сама атмосфера какая-то не «чайфовская». Скорее всего, верны были оба мнения…

В марте 1989 года «Чайф» показал себя миру — дал несколько концертов в чехословацком социалистическом побратиме Свердловска Пльзене. Это был ответ на визит чешской хард-рок-группы «Extra Band». Ни она на Урале, ни «Чайф» в Чехии особого ажиотажа не вызвали — и там, и там местная публика любила свою музыку. Шахрину больше всего запомнился визит на знаменитую пльзеньскую пивоварню, где он узнал много нового о напитке, которому посвящал песни: «Туда мы поехали конкретно пить пиво. Мы сразу сказали: все экскурсии — на пивзаводы. Я много почерпнул из этой поездки». Ещё уральскую делегацию впечатлило посещение Пльзеньского «обкома комсомола». Принимающая и приглашённая стороны явно старались перепить друг друга. Возвращения в гостиницу в тот вечер никто не помнил…

«Чайф» продолжал часто выступать в столице, причём иногда в солянках с самыми невообразимыми ингредиентами. На одном из сборных концертов в «Олимпийском» аппаратуру даже не подключали — все москвичи привычно играли под фонограмму. «Чайф» «фанеры» не имел. Пришлось специально для него настраивать звук. С грехом пополам добились жуткого звучания барабанов, подключили бас, электрогитары, вокал. Но никак не могли найти звук акустической гитары Шахрина. Долго искали, народ уже ломился в двери. Наконец кто-то от пульта закричал: «Всё, есть звук акустики!» Двери открылись, публика ломанулась в зал. Как позже выяснилось, кричал засланный казачок…

Первым номером шла песня, часть которой Шахрин пел один под гитару. В зале слышалось только пение а-капелла, и народ просто не мог понять, почему Шахрин так кричит… На следующий день этот позор мог повториться. Ночью «Чайф» где-то отыскал запись собственного концерта в другом городе, и вместо фонограммы включили её. Но произошёл другой казус. Звук был записан вместе с реакцией зала, и публика опять осталась в недоумении. Ревущих от восторга зрителей было слышно, но не видно. Кто же так восторженно кричал «Чайф! Чайф!» между песнями — для посетителей «Олимпийского» так и осталось загадкой.

Переход на профессиональные рельсы, поиски звучания, заметно увеличившееся количество выступлений — всё это создало кумулятивный стрессовый эффект. Нервы у всех не выдерживали. В «Чайфе» начались противоречия и конфликты. Сначала расстались с Густовым. Во время ответственного фестиваля «Lituanica» в Вильнюсе Алексей, поглядев на огромный профессиональный пульт, скромно отошёл от него подальше. Первая песня «Чайфа» звучала жутко. На второй местный звукоинженер, не знавший репертуара, с грехом пополам попытался наладить звук, но получилось всё равно плохо. Смертный приговор Густову заменили увольнением. Правда, сам Алексей уверяет, что ушёл по собственному желанию: «Мне просто перестало быть интересно, я создал впечатление, что не умею справляться со сложной аппаратурой, и меня из „Чайфа“ попросили». Паша в группе так и не стал своим. Бегунов с Антоном бухали, как черти, зашитому Злобину было с ними неинтересно. Шахрину не нравилось звучание группы. Постоянно возникали конфликты.

Бегунов с Нифантьевым объединились во внутреннюю оппозицию и по ночам вешали на дверь гостиничного номера руководителя листовки типа «Культу личности — нет!» Конечно, Шахрин ничем не напоминал ни Сталина, ни Ким Ир Сена, но мог иногда противопоставить себя остальным. После одного из концертов в Перми Володя уже на улице гневно бросил музыкантам: «Вы завалили весь концерт!» — «Как? Почему?» — «Я себе душу рвал, а вы так халявно всё сыграли. Мне за вас стыдно!» После этого группа не разговаривала со своим лидером несколько дней — у неё было совершенно противоположное мнение о причине неудачи.

Подобные скандалы случались чаще и чаще. Всё разваливалось, и Шахрин фактически коллектив распустил.

«К лету я подостыл, начал искать причины происходящего в себе, решил начать всё опять. Мне было себя очень жалко: почему я должен понимать все конфликтующие стороны, а меня никто понять не хочет? И я написал песню „Поплачь о нём“, которая изначально называлась „Поплачь обо мне“».



У тебя к нему есть несколько слов,
У тебя к нему даже, наверно, любовь,
Ты ждёшь момента, чтоб отдать ему всё.
Холодный мрамор, твои цветы.
Всё опускается вниз, и в горле комок.
Эти морщины так портят твоё лицо.
Поплачь о нём, пока он живой,
Люби его таким, какой он есть.



Антон вспоминает, как к нему после двухмесячного затишья, во время которого никто не знал, что же происходит, пришёл Бегунов: «Он заявил, что Шахрин всех уволил: и Злобина, и Пашу. А его уговаривает остаться. На следующий день появился Шахрин с пивом. Мы сидели на балконе, пили пиво, а он рассказывал, что решил всё начать с нуля: „Вову я уговорил, он остаётся, может, и ты останешься?“ А я никуда и не уходил. Он обрадовался, попросил гитару и спел свежесочинённую песню о своей нелёгкой доле „Поплачь о нём“. Я всплакнул вместе с ним и спросил: а кто же будет на барабанах играть? — „А у меня есть армейский дружок…“ На балконе под пивко оформился новый состав „Чайфа“ и заодно состоялась премьера песни». Так в июне 1989 года закончился единственный кризис в истории «Чайфа».

Глава 5. Вольный ветер у вонючей у реки

(1989–1992)




«Чайф» на субботнике, Екатеринбург, август 1992 года


Период своего полураспада «Чайф» скрасил участием в съёмках полнометражного документального фильма о свердловском роке «Сон в красном тереме». Снимали его по сценарию известных в рок-кругах Александра Калужского и Аркадия Застырца, а режиссёром после долгих перипетий стал мало кому тогда знакомый Кирилл Котельников. «Когда начались первые разговоры о сценарии, о замысле фильма, я в эту затею, честно говоря, не поверил, — вспоминает Шахрин, — но когда несколько недель спустя Калужский и Котельников пришли и рассказали, что проект уже запущен, мне стало их жалко. Столько трудов уже было ими затрачено. Ну как ребятам не помочь? И так получилось, что „Чайф“ там снимался больше всех».

В одном из эпизодов Шахрин рассекает гладь озера Шарташ на лодке-плоскодонке, ведя неторопливую беседу с плавающими вокруг Бегуновым и Нифантьевым. Кадры снимали в прохладном июне, и плывуны страшно замёрзли, но ради киноискусства готовы были на всё, даже на несколько дублей. Кстати, именно из-за этого эпизода в 2014 году «Сну в красном тереме» присвоили категорию «18+» — периодически на экране промеж шарташских волн виднеется розовая антонова попа. В фильм вошли четыре клипа «Чайфа». Один из них, «Эта игра», получился особо зрелищным: за спиной поющего Шахрина падал с крыши 25-этажного недостроя автомобиль и эффектно взрывался. Ради такого фона перекрыли полгорода и пригнали на место съёмок значительную часть личного состава аварийных служб Свердловска — уральцы любят снимать кино на широкую ногу.

С недостроенной гостиницей «Турист» связан ещё один эпизод «Сна». В клипе «Чайфа» «Лучший город Европы» Кириллу Котельникову захотелось показать Свердловск, который является главным героем фильма, с высоты птичьего полёта. Но о вертолёте с камерой не стоило даже мечтать — в закрытом городе получить разрешение на такую съёмку было фантастикой. Тогда вспомнили о строительном кране, возвышавшемся над недостроенным небоскребом. Замысел был лихой: Кирилл с ассистентом и камерой садятся в строительную бадью, кран крюком её подцепляет, поднимает на стометровую высоту, они снимают поющих на крыше музыкантов «Чайфа», затем панораму города — получается очень красиво.

На крышу 25-этажного здания топали пешком. Вместе со съёмочной и музыкальной группами высоту осваивала юная Аня Матвеева — знаменитая ныне писательница.




Кадр из фильма «Сон в красном тереме», 1989


Оставалось только снять красивый вид из летящей над городом бадьи. Но на пути полёта фантазии встал инженер по технике безопасности стройки — он прекрасно понимал, что такой полёт может закончиться падением бадьи, и ясно представлял, что останется от съёмочной группы и что потом будет с ним. Тогда неугомонные киношники поместили включённую камеру в крепко сколоченный ящик и прикрепили его к тому же самому крюку. Кран поднял ящик и начал поворачиваться над крышей. «Чайфы» еле увернулись от летящей по огромной амплитуде камеры. Эти кадры можно увидеть — они вошли в сохранившийся первоначальный вариант финальных титров фильма. Посмотрев их, Котельников представил себя на месте этой камеры и мысленно поблагодарил специалиста по ТБ. Но отказываться от замысла красивого кадра было не в его привычках. Чтобы снять панораму, оставался один вариант — самому залезть на стрелу крана. На студии ему переквалифицироваться в верхолаза строжайше запретили и были правы — такое сумасшествие никто из руководителей стройки бы не разрешил. Кирилл понурил голову и… пошёл договариваться непосредственно с крановщицей…

Договорились, что она пустит киношников на стрелу в конце рабочей смены, когда начальства на площадке не будет. Женщина явно шла на должностное преступление, но в те годы волшебное слово «кино» не только открывало любые двери, но и лишало людей чувства самосохранения. Похоже, что его лишился полностью и Котельников. Поднявшись на кран (слава богу, на подъёмнике), он с тяжеленной камерой пополз по стреле. Времени было в обрез, пока полз, сумерки сгущались. С крыши на котельниковскую акробатику с ужасом смотрел Шахрин: «Когда я увидел, как он ползет по этим железкам с тяжёлой кинокамерой в руках, я понял, что ему дико страшно видеть внизу пустоту в 25 этажей. Когда кран стоял неподвижно — ещё ладно, но когда стрела дёрнулась и поехала…» Съёмка вроде бы удалась, но после проявки результат Кириллу не понравился — видны подсвеченная крыша, Шахрин, Бегунов, Аня, а ожидавшихся красот нет, сразу за крышей начинается тьма.

Пришлось договариваться с крановщицей ещё на один дубль. Во время обеденного перерыва. В этот раз смог прийти только Бегунов, которому пришлось отдуваться за всех. Зато на стрелу Кирилл полз вместе с ассистентом Горнаковым. В этот раз панорама получилась гораздо лучше, но снимать её было гораздо страшнее. «Когда внизу темнота, то высота меньше ощущается, а в этот раз мы хапнули эмоций, — говорит режиссёр-верхолаз. — Я прекрасно понимаю, что смотреть на нас с крыши оба раза было жутковато. Я вообще боюсь высоты. Но в тот раз придумал способ борьбы со страхом — старался смотреть вниз только через объектив камеры, казалось не так ужасно. Отсняв пару дублей, мы освоились — сели, спустив ноги, закурили. Смотрим — мчится машина со студии, видимо, кто-то стукнул. Начались разборки, да ещё всплыло, что я ползал по стреле не один раз, а два. Но кадры получились такими впечатляющими, что все успокоились — победителей не судят». Клип «Лучший город Европы» стал эмоциональным пиком всего фильма.

«Сон в красном тереме» был важной вехой и в истории всего свердловского рока, и в истории «Чайфа». «Когда фильм вышел, я был немного разочарован, — говорит Шахрин. — Мне показалось, что это полный дерибас: захватывающего сюжета нет, съёмки дешёвые, никаких откровений я для себя не услышал. Но, когда прошло время, понял, что если бы этого фильма не было, то случилась бы просто катастрофа. И дело даже не в том, что в нём собрана куча уникальных видеоматериалов. Фильм уловил атмосферу межсезонья — политического, государственного, музыкального, — излома, когда любительская музыка уже кончилась, а шоу-бизнес ещё не начался. Этот перелом ощущается во всём — в одежде, в поведении, в глазах, которые ещё не потухли, но горят уже не так, как раньше. Во всём сквозит непонимание: что дальше? Эпоха первых фестивалей прошла, а что дальше? С каждым прошедшим годом этот фильм приобретает всё более исторический характер».

Покончив с кино, пора было возвращаться к музыке, сколачивать новый «Чайф». Армейского дружка Шахрина, на которого тот имел виды, звали Валера Северин. Он был родом из шахтёрского края на севере Свердловской области. Свою музыкальную карьеру Валера чуть не начал подобно двум Вовам — попросил родителей отдать его играть на скрипке, но получил отказ: «Они же не знали, что у меня такие таланты». С горя юный северянин Северин ударился в бокс. Но от музыкальной судьбы так просто не уйдёшь. В секции познакомился с парнем, старший брат которого играл в местном ансамбле: «Я стал ходить на репетиции — и в один прекрасный момент у них заболел клавишник, который пел „Шизгару“. Пришлось спеть за него, и народу это понравилось. В 15 лет я начал играть на гитаре и немножко на клавишных на танцах, поздно приходил домой, у меня появилась девушка 19-ти лет… И с отцом начались проблемы: один раз мы даже с ним почти подрались».



В Североуральске особых музыкальных перспектив не наблюдалось, и после школы Валера пошёл учиться на шофера. Но в армии попал не в автобат, а в военный оркестр: «Мне дали кларнет, ноты „Гимна Советского Союза“, „Встречного марша“, „Прощания славянки“ и приказали за месяц выучить. Педагогов там не было, и я занимался по восемь часов в день. К концу месяца всё знал, а через год стал 1-м кларнетом в оркестре». Сверхсрочник Северин служил старшиной в ансамбле песни и пляски Дальневосточного округа, где пел рядовой Шахрин. На Урал они вернулись одновременно. «После армии встал вопрос, на чём играть дальше: с кларнетом можно только в оркестр, а хотелось играть в эстрадном ансамбле. Вот я и начал в 22 года учиться играть на барабанах». Осваивал Валера азы профессии ударника, ударно трудясь в Североуральском пожарном управлении. Подежурит на каланче, поборется с огнём, снимет робу и каску — и за барабаны. Позанимавшись так 3 месяца, поступил в музыкальное училище на эстрадное отделение при конкурсе 9 человек на место.

Параллельно с учёбой студент Северин устроился в ресторан «Старая крепость», где в те годы лабал костяк будущей рок-группы «Флаг». Вместе с коллегами по кабаку Валера в 1984 году записал первый «флаговский» магнитофонный альбом «Рок-монолог „Люди“». А затем, круто свернув с музыкантских рельсов, Валера завербовался в далёкую Якутию, в организацию с заковыристым названием «Якутнипроалмаз». Вернувшегося через пару лет на родину Северина ещё в 1987 году Шахрин пытался заманить в «Чайф», но как-то не сложилось. На текущий момент Валера служил в цирке вторым барабанщиком да ещё подрабатывал в оркестре ГУВД. 22 июня Шахрин пригласил его на свой день рождения и повторил предложение двухлетней давности. Отказывать имениннику не положено, и Северин согласился.

«Чайф» выдохнул, успокоился. Надо было начинать новую жизнь, и начать её хотелось с чего-то грандиозного. На несколько ближайших лет главным для Шахрина стало музыкально-экологическое движение «Рок чистой воды». За что только не боролись советские рокеры! За демократию и за перестройку, против наркотиков и против террора… Когда Шахрин говорил, что его волнует загрязнение окружающей среды, мало кто поначалу относился к этому серьёзно — ну устроит сборный концерт, с кем не бывает… Но привычка всё делать на совесть не позволила подойти к делу столь поверхностно. Если уральские рокеры начинают борьбу за чистоту, они должны помочь всему, что на их глазах покрывается грязью. Не только страдающей природе, но и запачканным шоу-бизнесом старым дружеским связям, и самой рок-музыке, образ которой в конце 1980-х сильно потускнел.

Примерно так рассуждали Владимир Шахрин, Константин Ханхалаев и редактор «ПерекатиПоля» Александр Калужский, придумывая новое музыкальное движение. «Целенаправленная благотворительная деятельность под флагом любви и заботы — единственная возможность удержать на плаву неустойчивый корабль отечественного рока. Шторма коммерции, начиная с 1987-го, сильно потрепали его обшивку… На палубе творилось чёрт-те что: команды смывало одну за другой — совсем как на картине Айвазовского „Восемьдесят девятый вал“… В таких штормовых условиях и был задуман долгосрочный проект „Рок чистой воды“» («ПерекатиПоле», № 4, 1990).

Таким образом, «рок чистой воды» изначально обозначал высшую степень соответствия идеалу, что-то вроде «кристально прозрачный рок» или «рок без малейшей примеси». Экологическая тема, удачно подходящая к названию акции, появилась чуть позже, когда решили, что борьба за сохранение природы может всколыхнуть весь рок-н-ролльный мирок, придать ему новый смысл существования.

Первая акция музыкально-экологического движения прошла 14–15 сентября 1989 года в московском спортивно-концертном зале «Дружба», где перед стоячим партером выступили «Настя», «Апрельский марш» и «Чайф». Шахрин говорил о загрязнении окружающей среды, да и многие песни «Чайфа» в той или иной степени касались этой проблемы. «Группа представила абсолютно новую программу, соответствующую содержанию движения „Рок чистой воды“. Единственный старый хит, включённый в этот гринписовский цикл — „Пиво“, — видимо, присутствует в нём потому, что пивная кружка в наше время, как подсказывает жизненный опыт, — это едва ли не единственный водоём, в котором чистой воды явный избыток…» — писал об этом концерте Александр Кушнир («РИО», № 38, 1989).

К тому времени статус «Чайфа» вполне позволял организовывать и возглавлять акции общесоюзного масштаба. В 1989 году литературный журнал «Аврора» подвёл итоги грандиозного конкурса магнитофонных альбомов, с большой помпой проведённого писателем и рок-дилетантом Александром Житинским. «Чайфовский» «Дерьмонтин» стал лауреатом, выбранным из огромного количества присланных в редакцию «Авроры» катушек и кассет. Сентябрьский фестиваль «Аврора-89» на Елагином острове в Ленинграде собрал 94 участника из 26 городов. «Чайф», бывший, наряду с другими лауреатами, хедлайнером этого праздника, прибыл к его началу, но концертный марафон продолжался так долго, что уральцы успели слетать в Харьков, выступить там и вернуться обратно в Ленинград, не опоздав к своему выходу на сцену.

Выступления в Москве, Харькове и Ленинграде состояли главным образом из песен нового, ещё не записанного альбома «Не беда». Из-за всей предшествующей ситуации материал получился нервный, но как-то хорошо пошёл. 2–11 октября в Ленинграде в студии ЛДМ группа записала десять песен нового альбома. Студия была недорогая — крошечная комнатка под лестницей, но с 16-дорожечным плёночным магнитофоном. Барабаны в эту каморку просто не входили, и хозяин студии предлагал обойтись без них: «Давайте мы микрофон на пол положим, и я буду топать по полу, и прекрасно запишем так, вместо бочки». Всё-таки «чайфы» ударную установку в подлестничную кубатуру впихнули. Собрали всё с миру по нитке: Игорь Доценко из «ДДТ» дал барабаны, группа «НОМ» — бас-гитару. И запись началась. Когда записали песню «Крепость», Шахрин понял, что получился верный хит: «Процентов на 70 эта песня посвящена моей жене, оставшиеся 30 — ирония относительно самого себя. Я считаю, что успех этой песни в том, что достаточно лиричный текст перемешивается с ироничными фразами». Уральцы почти круглосуточно не отходили далеко от студии — они жили тут же, в гостинице ЛДМ. Им надо было спешить — через несколько дней начинался очередной IV фестиваль родного свердловского рок-клуба.