– Я на это не куплюсь, доктор Дефо. Как вы, наверное, догадываетесь, я уже собрал кое-какие сведения о мисс Гордиевски. И что удивительно, у нее нет прошлого.

– Как такое может быть? – удивился Хеддон. – Я не понимаю.

– Я тоже. Нет никаких сведений о том, когда и при каких обстоятельствах Ленка въехала в Штаты. В ее досье нет ни паспорта, ни водительских прав, ни банковских данных – ничего. Вы говорите, у нее водились деньги? Но откуда, если на ее имя не было открыто ни одного счета? Я вообще случайно нашел информацию о ней – владелец квартиры, которую она снимала, знал ее фамилию. Говорит, платила наличкой, никаких карт. Словно была шпионкой или преступницей! – Уильямс хохотнул. – Я вообще склоняюсь к мысли, что она жила под чужим именем. Может, участвовала в программе защиты свидетелей?

– Почему вы спрашиваете меня? Я же ее почти не знал.

– Да она год встречалась с вашим другом! – рявкнул Уильямс. – Вы должны были неоднократно видеть ее в клинике, на этих ваших мероприятиях. Но вы лгали Никки, а сейчас лжете мне. Кем она была, доктор Дефо?

– Да не знаю я! – выкрикнул Хеддон. – Пусть я врал, чтобы немного обелить свое имя. А вы бы на моем месте что сделали? Дуглас любил Никки, а этот дурацкий роман был просто прихотью, мужской глупостью. Я уверен, что очень скоро эта интрижка закончилась бы.

– Она и закончилась, – мрачно заметил Дерек. – В языках пламени, на большой скорости. И знаете, вам очень повезло, доктор Дефо. Смерть Дугласа открыла вам возможность занять его место. Ведь вы получили должность мистера Робертса в клинике?

Хеддон насупился и выглядел крайне раздраженно.

– Да, получил. И знаете почему? Потому что я самый квалифицированный специалист после Дугласа. Уверен, мой друг не осудил бы меня. Хотя вы вряд ли поверите. Дуглас видел в людях лучшее в отличие от вас, детектив. Как вы вообще смеете являться ко мне в клинику и бросаться беспочвенными обвинениями?

– Пока я вас ни в чем не обвинял.

– А мне кажется, именно это вы и делаете. – Хеддон повысил голос. – Вы намекаете на то, что смерть Дугласа была мне выгодна. И когда же вы сделаете шаг, после которого я стану виновником его гибели? Да он был моим другом, поймите же вы! Это неопровержимый факт, хотите вы того или нет, мистер Уильямс.

Дерек собирался ответить, но Хеддон не дал ему и рта раскрыть.

– Хватит! – рявкнул Дефо. Его трясло от ярости. – Покиньте мой кабинет!

Выйдя на солнечную Бедфорд-драйв, Дерек Уильямс задумался, а не слишком ли далеко зашел, пытаясь надавить на доктора Дефо. Чем дальше обернется его конфронтация с Хеддоном? Позвонит ли тот Никки, чтобы пожаловаться ли на грубость и хамство? Убедит ли, что лучше иметь дело с полицией, а не с частным детективом?

Уильямс сильно сомневался в этом. Хеддон скрывал от Никки правду о любовнице Дугласа, а значит, не в его интересах было так внезапно выкладывать карты на стол. Любопытно, как часто люди, действуя из самых благих побуждений, роют себе глубокую могилу. Солгав в мелочах, они погружаются в паутину лжи, из которой потом весьма проблематично выбраться. Как детектив Дерек Уильямс сталкивался с подобными ситуациями сплошь и рядом.

Хорошо, что он сам далек от того, чтобы вляпаться в этот человеческий кисель вранья и скрытности. Дереку нечего и не от кого было скрывать. Он давно шел по жизни один, и это избавляло от необходимости действовать «из лучших побуждений».



Стоя у окна кабинета, Хеддон Дефо наблюдал, как ищейка Никки, задумчиво поглядывая по сторонам и заложив руки за спину, идет к парковке.

Лицо Хеддона было бесстрастно, но внутри все сжималось в тугой узел.

Он взял телефон и набрал знакомый номер. Спустя ровно два гудка линия ожила.

– Тут был детектив, – сказал Дефо в трубку. – Его наняла Никки Робертс.

– И?..

– Он может стать проблемой. Нужно о нем позаботиться.



– У меня дилемма.

Анна Бейтман смотрела на Никки, кусая нижнюю губу. Это был первый сеанс терапии с того самого дня, как они поругались. Обеим хотелось, чтобы встреча прошла ровно и в приятной атмосфере.

– Расскажи.

– Речь о моем муже. Ну, бывшем муже, – добавила Анна. – Но я хочу, чтобы ты выслушала меня до конца, прежде чем начнешь делать выводы.

– Договорились, – сухо сказала Никки, стараясь казаться максимально сдержанной и профессиональной. Она боялась спугнуть Анну.

Тот факт, что Анна назвала мужа бывшим, говорил о многом. Это случилось впервые, и Никки надеялась, что теперь, возможно, речь все же пойдет о бракоразводном процессе. Но те факты, которые ей стали известны от Дерека Уильямса, могли здорово осложнить дело. Должна ли она рассказать Анне правду? Как много та знала о человеке, с которым вела совместную жизнь? Или была совершенно не в курсе, каким двуличным человеком оказался ее муж? И не приведет ли признание к окончательному разрыву Анны не с мужем, а с Никки, принесшей дурные вести? А что, если вместо полюбовного расставания с Луисом Родригесом Анна перейдет к обвинениям и скандалу, поставив свою жизнь под угрозу?

Анна глубоко вздохнула.

– Он здесь. В Лос-Анджелесе. Мы виделись.

– Понятно, – кивнула Никки со спокойствием, которого не чувствовала.

Итак, Луис Родригес в городе. Зачем он приехал? Ради Анны? По вопросам, связанным с его… бизнесом? Знал ли об этом Уильямс? А полиция?

«Только молчи, – убеждала себя Никки. – Пусть Анна выскажется. Пусть откроет душу».

– Он сказал, что приехал по делам. Но я не знаю, верить ему или нет. Мне кажется, он приехал за мной. Хочет убедить меня вернуться.

– Ясно. – Никки изо всех сил пыталась скрыть рвущееся наружу беспокойство. – Как закончилась ваша встреча?

– Это была не встреча! – простонала Анна, защищаясь. – Он просто вышел из-за угла. Прямо тут, возле здания, на парковке. Это было в тот день, когда я отменила встречу.

Волоски на руках Никки встали дыбом. Родригес был совсем рядом!

Это случилось в маленьком невзрачном городишке Пуэрто-Буэно. Из всех городов, упомянутых в этой книге, Пуэрто-Буэно, пожалуй, самый захолустный и находится на одном из отдаленных островов чилийской провинции Магаланес. Эта провинция отнюдь не относится к числу райских уголков, где люди стремятся провести отпуск; пейзаж на овеваемых знойными ветрами островах никак не назовешь живописным, и некоторые из них совершенно пустынны. Неудивительно, что Пуэрто-Буэно, насчитывающий семь сотен жителей, считается здесь крупным городом, но обитатели близлежащих островов не часто поминают его в своих разговорах. Этот город с течением лет стал пристанищем для разного сброда, людей, не привыкших жить в ладах с законом. Его жители — в основном преступники, скрывающиеся от правосудия и кочующие в поисках надежного убежища, и те, кого страшит не закон, а людская месть. Некоторые из тех, кто избрал для себя этот захудалый городок, в свое время весьма печально прославились. Так, один из местных жителей до поры довольно успешно отмывал деньги для Ватикана, другая жестоко расправилась со своим мужем в Аделаиде и до сих пор как самую дорогую реликвию хранит фотографию мертвого тела. Но в большинстве своем жители Пуэрто-Буэно — ничем не примечательные злоумышленники, воры и фальшивомонетчики, поимка которых не принесет большой чести их преследователям.

– Я потому и отменила наш сеанс! Я была взвинчена, не знала, как реагировать! – Анна сцепила пальцы так, что они хрустнули. – Что бы я тебе сказала? Ты и так настроена против него, и я боялась слушать твои нравоучения.

Никки внезапно подошла и взяла Анну за руки.

Учитывая своеобразные особенности здешнего населения, трудно предположить, что в Пуэрто-Буэно может царить порядок и безмятежность, но это именно так. Кажется, никто здесь не знает, что такое преступления — их не совершают, о них не говорят и не вспоминают. Обитатели города предпочитают забыть о собственном бурном прошлом и провести остаток дней в тишине и покое. Конечно, Пуэрто-Буэно не обременен избытком комфорта (здесь всего два магазина, и электричество порой поступает с перебоями), но город этот, бесспорно, уютнее, чем тюрьма или могила. А в погожие деньки местные жители прогуливаются по обшарпанной набережной, любуются чистым небом, где никогда не увидишь следа пролетевшего самолета, и думают о том, что называть этот городок забытой богом дырой не так уж и справедливо.

– Мне так жаль! Жаль, что ты не видишь во мне друга и помощника. Я не желала читать морали, я просто беспокоилась!

Как вы понимаете, корабли редко бросают якорь в здешней гавани. Иногда рыболовное судно, снующее вдоль побережья, находит тут защиту от шторма, порой вдали появляется белоснежный круизный лайнер, капитан которого явно сбился с курса, — впрочем, это видение из другого мира исчезает за горизонтом так быстро, что пассажиры его вряд ли успевают рассмотреть домики Пуэрто-Буэно. Обычно гавань служит пристанищем нескольким утлым лодчонкам, столь потрепанным, что самый отчаянный смельчак не решился бы выйти на них в море. Зимой некоторые из них уходят под воду, где и сгнивают.

– Теперь я это знаю. – Анна шмыгнула носом.

– Расскажи о нем побольше, – предложила Никки, чувствуя, что момент подходящий.

Но пришел день, когда у здешних берегов пришвартовалось судно, которое никак нельзя было отнести ни к одной из перечисленных категорий. Судно это, носившее имя «Самарканд», многократно превосходило по красоте и изяществу любой из круизных лайнеров, а по легкости и маневренности — любой из рыбачьих катеров. То была яхта, обшитая некрашеным мореным деревом, которое покрывал блестящий лак. Рубка, штурвал и обе мачты яхты тоже были из мореного дерева, и при определенном освещении древесные прожилки складывались в причудливый узор, словно яхта была расписана искусным рисовальщиком. Что до парусов, то они, как и положено, были белые, но штопанные множество раз, и теперь контуры бесчисленных заплат, имевших более светлый или более темный оттенок, также составляли замысловатый рисунок.

– Но что именно?

Впрочем, допускаю, что избалованный взор не счел бы яхту столь уж примечательной. Во Флориде и Сан-Диего, где швартуются самые роскошные суда в мире, она вряд ли привлекла бы внимание. Иное дело Пуэрто-Буэно — здешним жителям чудесная яхта, вошедшая в гавань в серый, холодный день, казалась ожившим сновидением. И хотя впервые капитан (который был единственным человеком на борту) привел свою Красавину в гавань Пуэрто-Буэно так давно, что никто из местных старожилов не помнил этого события, всякий раз, стоило яхте показаться на горизонте, десятки людей устремлялись к берегу, чтобы полюбоваться ее прибытием. В появлении яхты была какая-то высшая справедливость, подобная приходу весны после тоскливой холодной зимы, и это смягчало даже суровые сердца жителей Пуэрто-Буэно.

– Да что угодно. – Никки улыбнулась. – Не знаю, замечала ли ты, но ты никогда не произносила его имя.

Но стоило судну войти в гавань, зрители сразу покидали набережную. Они знали, что за швартовкой и сходом на берег единственного темнокожего человека, приведшего свой корабль к их берегам, наблюдать не стоит. Согласно легенде, тот, кто увидит, как нога капитана «Самарканда» ступит на твердую землю, поплатится за собственное любопытство жизнью — много лет назад именно так случилось с одним несчастным зевакой, который умер прежде, чем минул год после того, как яхта вошла в гавань. Поэтому все взоры устремлялись прочь, когда капитан, сойдя по трапу, поднимался на вершину нависавшего над бухтой холма, где был его дом. Ни один из обитателей города не знал об этом человеке ничего, кроме имени. Имя это известно и вам. Галили.

– Его зовут Луис. Луис Родригес.



– Значит, ты не стала брать его фамилию? – уточнила Никки.

– Думаешь, это лучшая тема для анализа? – засмеялась Анна, чувствуя облегчение от того, что диалог идет в обычном направлении. – Я же выступала с концертами, и в определенных кругах моя фамилия известна.

Вы, наверное, хотите узнать, зачем моему сводному брату понадобилось жилище в городе, население которого сплошь состоит из бывших преступников. Все просто — Галили приобрел дом в Пуэрто-Буэно случайно. Он шел под парусом вдоль побережья — подобно тем рыбачьим суденышкам, о которых я вскользь упомянул, — как вдруг внезапно налетевший шторм поставил его перед выбором — искать убежища в ближайшей гавани или пойти ко дну. Галили принял решение не без колебаний. В то время его терзали отчаяние и неудовлетворенность, и поднявшаяся буря навела его на мысль отдаться на волю разъяренных волн. Но он все же отказался от этого убийственного намерения — не ради собственного спасения, но ради яхты, которую считал своим единственным другом. Столь благородное судно не заслуживало такого бесславного конца; Галили представил, как останки «Самарканда» будут выброшены на берег, и крестьяне пустят их на растопку. Давным-давно он пообещал своему другу, что, когда придет время, обеспечит ему достойный конец далеко, очень далеко от земли.

– Серьезный довод. А чем Луис занимается, напомни. Кажется, торговля недвижимостью?

Итак, Галили взял курс на Пуэрто-Буэно — который в ту пору был раза в четыре меньше, чем теперь, ну а что касается недавно построенной гавани, то в нее вряд ли успело войти хотя бы одно судно. Кстати, возведена гавань была под руководством некоего Артуро Хиггинса, по происхождению англичанина, — он истратил на строительство все свои деньги и за год до появления Галили свел счеты с жизнью. Его опустевший дом возвышался на холме, и Галили, влекомый странным желанием увидеть место, где свершилось самоубийство, поднялся на холм и открыл дверь заброшенного жилища. Со дня смерти Хиггинса в доме никто не бывал, в спальне свили гнезда чайки, а в камине обосновались крысы. Но путешественнику царившее здесь запустение пришлось по душе. На следующий день он встретился с дочерью Хиггинса, не торгуясь, приобрел у нее дом и перенес туда свои пожитки. В ясные дни с вершины холма открывался восхитительный вид, и Галили стал считать этот одинокий дом своим вторым надежным пристанищем; первым, разумеется, была яхта, стоявшая на якоре в мирных водах гавани.

Анна кивнула.

– Все верно.

Проведя в Пуэрто-Буэно около двух недель, Галили запер дом и недвусмысленно дал понять, что всякий, кто рискнет переступить его порог, горько в этом раскается, после чего отбыл в неизвестном направлении.

– Это его единственный бизнес?

Его не было больше года, но все же он вернулся, и с тех пор Галили навещал Пуэрто-Буэно постоянно; иногда от визита к визиту проходило несколько месяцев, иногда — несколько лет. Все, связанное с ним, было окружено тайной; в городе считали, что многие беглые преступники выбрали Пуэрто-Буэно именно потому, что до них дошли слухи о Галили. Если это так, спросите вы, почему истории об удивительном путешественнике, человеке, в жилах которого течет божественная кровь, не привлекли в город более возвышенные души? Законный вопрос. Почему в Пуэрто-Буэно не пожаловали святые? Почему честь, оказанная этому захолустью Галили, превратила город в прибежище воров и убийц?

Сеанс терапии больше походил на допрос, но Анна, казалось, ничего не заметила.

Ответ прост: дух самого Галили был слаб и немощен. Как мог тот, кто не способен исцелить собственный духовный недуг, привлечь животворящие силы?

– Ну, вроде бы да. Поэтому я и удивилась, когда он сказал, что приехал по делам. Вся его сфера интересов находится в Мексике, большей частью в столице. Что ему делать в Лос-Анджелесе? Думаю, дело все-таки во мне.



Рассуждения Анны казались вполне искренними, не наигранными. Если Уильямс был прав относительно криминальной империи Родригеса, Анна могла не подозревать о теневом бизнесе супруга.

Теперь вам известно, как обстояли дела примерно за неделю до прибытия Рэйчел на Гавайи.

– Признаться, он здорово напугал меня. Появился так внезапно, говорил очень настойчиво, с напором. Хотел, чтобы мы встретились еще раз, уговаривал. Я не могу сказать, что он был груб или неприятно вел себя, но эта сила, мощь, с которой он способен требовать… Я уже говорила, что ему почти невозможно противостоять. Если он что-то хочет, то не остановится, пока не получит.

Так случилось, что Галили в это время был не в море, а в своем доме на вершине холма. Он привел «Самарканд» в Пуэрто-Буэно, так как яхта нуждалась в ремонте, и в течение нескольких недель делил время между гаванью и своим одиноким жилищем. От рассвета до заката он трудился над починкой судна, а после наступления темноты садился у окна в доме Хиггинса и смотрел на расстилавшийся внизу Тихий океан. Никому из местных жителей он не позволял ступить на палубу «Самарканда» и помочь ему в работе. Он считал, что лишь его собственные руки способны должным образом все залатать и исправить все поломки. Иногда какой-нибудь не в меру любопытный смельчак решался прогуляться по набережной, исподтишка наблюдая за Галили, но одного яростного взгляда, брошенного владельцем яхты, было достаточно, чтобы с зеваки слетела вся напускная отвага. Лишь однажды Галили удостоил жителей города своим обществом — это случилось в ветреную ночь за несколько дней до его отплытия. Галили неожиданно явился в маленький бар на холме, где неизменно собиралась половина местных обывателей, и выпил такое количество бренди, какое неминуемо свалило бы с ног самого крепкого из городских пьяниц. А он лишь слегка оживился, и у него, если можно так выразиться, слегка развязался язык — по крайней мере, в сравнении с его прежним непроницаемым молчанием. Все те, кому в ту ночь выпало удовольствие поговорить с Галили, унесли с собой лестное чувство, будто бы он распахнул перед ними свою душу, рассказав о самом сокровенном. Но когда на следующее утро они попытались повторить услышанное от него, выяснилось, что слова Галили ускользнули из их памяти. Галили предпочитал не говорить, но слушать; когда же ему самому хотелось поведать историю, он рассказывал о чужой жизни.

– И на этот раз он хочет тебя, – тихо добавила Никки.

Дня через два он, по каким-то причинам, заметно ускорил работы по ремонту яхты. В течение трех суток он трудился без отдыха, по ночам расставляя на яхте фонари-«молнии». Казалось, он внезапно получил приказ об отплытии и вынужден выйти в море раньше, чем рассчитывал.

Голос Анны перешел в шепот:

По свидетельствам очевидцев, на третий день он появился в самом крупном из двух городских магазинов, чтобы пополнить запасы провизии. Он говорил отрывисто и резко, выражение лица его было мрачным, и никто не отважился спросить его, куда он направляется. Продукты доставил на яхту Хернандес, сын владельца магазина. Галили щедро расплатился с юношей и передал через него свои извинения Хернандесу-старшему, попросив простить его за проявленную в магазине грубость и заверив, что он не хотел никого оскорбить.

– Да. Он хочет меня вернуть.

Больше ни с кем из жителей Пуэрто-Буэно Галили не перемолвился ни словом. В сумерках он снялся с якоря, и «Самарканд», оставив крошечную гавань, вышел в открытое море и устремился к неведомой и загадочной цели.

Повисла тишина. Никки нарочно не прерывала ее некоторое время.

Глава IX

– А чего хочешь ты, Анна? Что тебе нужно? – наконец спросила она.

– Я хочу свободы, – твердо заявила пациентка. Ее голос звучал громко, резко. Никки не ожидала этого, и сделала мысленную пометку. – Да, часть меня все еще любит Луиса: это правда, не стоит отрицать очевидное, – но я хочу жить собственной жизнью. Хочу перестать оглядываться на чужое мнение. Хочу перестать бояться.

1

– Значит, ты готова его отпустить, – одобрительно кивнула Никки и почувствовала приятное облегчение.

Как я уже не раз имел случай заметить, Никодим был наделен воистину невероятной мужской мощью. Его привлекало все, связанное с эротикой (за исключением книг), полагаю, что и пары минут не проходило, чтобы он не подумал о сексе. При этом объектами его интереса служили отнюдь не только люди и создания, имеющие сверхчеловеческую природу. Ему нравилось любое открытое проявление либидо. Особым его расположением пользовались лошади. Он обожал наблюдать, как они совокупляются. Нередко он подходил к ним и, сам покрываясь от возбуждения испариной, на ухо шептал слова ободрения то жеребцу, то кобыле. Порой, когда дело не ладилось, он пускал в ход собственные руки, приходя на помощь неумелым любовникам. При необходимости он возбуждал член жеребца и направлял его куда следует, а кобылу поглаживал с такой нежностью, что она успокаивалась и становилась покладистой.

Это был тот самый результат, к которому она так долго вела Анну сквозь ее неуверенность и страхи. Миссис Робертс хотела, чтобы Анна обрела свободу, и надеялась, что однажды и сама сможет освободиться. Когда-нибудь этот кошмар с убийствами, расследованиями, душевной болью должен закончиться. Возможно, это случится, когда Дерек Уильямс отработает свой гонорар.

Один из таких случаев запечатлелся в моей памяти с особой ясностью, и произошел он примерно года за два до кончины Никодима. У него была лошадь по имени Думуцци, которой он чрезвычайно гордился. И, надо признать, на то были все основания. Уверен, этот изумительный жеребец каким-то сверхъестественным образом был связан с отцом кровными узами, ибо ни прежде, ни потом я не встречал столь дивного создания. Забудьте все восторги по адресу арабских скакунов или боевых казачьих коней. Думуцци относился к иному, более высокому разряду, чем эти животные, он обладал не только восхитительно пропорциональным, поражавшим изысканностью форм телом, но и выдающимся умом. Дойди до нас его родословная, она наверняка изменила бы наши представления о самом понятии «лошадь». Иногда мне казалось, что отец мой собственноручно изваял это чудо и вдохнул в него жизнь, чтобы настроить людей на более возвышенный лад, — каждый, кто имел счастье любоваться непревзойденной красотой жеребца, его силой, быстротой и грацией, не мог не задуматься о величии мироздания. (Хотя, может, все было иначе, и отец просто тешил свое самолюбие, намереваясь украсить потомством Думуцци свои конюшни в «L\'Enfant», я не знаю.)

– Да, я готова. И это та дилемма, о которой я начала говорить. Отпустить должна не только я, понимаешь? Мой муж тоже должен меня отпустить. Луис должен уехать и вычеркнуть меня из своей жизни, но не потому, что я об этом прошу. Он должен уехать, осознав, что между нами все кончено раз и навсегда. Его люди должны перестать следить за мной. Он должен перестать присылать мне цветы и подарки. Но это едва ли случится само собой, ты же знаешь. – Анна вздохнула. – Я должна объяснить, что у него нет выбора. Он может остаться моим другом или стать чужим человеком, но не мужем.

Так или иначе, ночью, о которой идет речь, разыгралась чудовищная буря. Погода стала портиться еще вечером, внезапно сгустилась темнота, и свинцовые тучи закрыли заходящее солнце. Раскаты грома, раздававшиеся вдали, были столь глубоки, что земля содрогалась.

– Понятно. – Никки пыталась привыкнуть к этой новой Анне, более сильной и уверенной в себе.

– И мне нужен твой совет, – продолжала та. – Луис попросил присоединиться к нему на благотворительном ужине, посвященном сбору средств для наркозависимых Лос-Анджелеса в отеле «Четыре сезона». Думаю, мне стоит пойти.

Лошади запаниковали, перепутанным животным было не до спаривания. Особенно нервничал Думуцци; единственным его недостатком была повышенная нервность, он словно чувствовал, что, будучи исключительным созданием, имеет право на некоторые капризы. В ту ночь его беспокойство возросло до крайних пределов, и мой отец, придя в конюшню, чтобы подготовить своего любимца к совокуплению, обнаружил, что Думуцци бьет копытами в стойле, ржет и брыкается. Все попытки успокоить жеребца оказались тщетными. Помню, я предложил Никодиму отложить дело до утра, когда гроза стихнет, но дело было в столкновении двух характеров, и, разумеется, Никодим не мог пойти на попятную и пропустил мои слова мимо ушей. Он попытался образумить Думуцци, словно захмелевшего лучшего друга, потом заявил, что не время показывать свой норов и чем скорее Думуцци успокоится и приступит к выполнению своих обязанностей, тем лучше будет для всех. Но Думуцци остался глух к уговорам, напротив, он дал полную волю своим расходившимся нервам. Жеребец разнес в щепки кормушку, а после принялся за стену конюшни и пробил в ней внушительных размеров дыру, выломав дюжину кирпичей так легко, словно они были из папье-маше. За отца я не боялся, ибо в ту пору считал, его неуязвимым, но я всерьез стал беспокоиться о себе. По поручению Никодима я много путешествовал по свету в поисках выдающихся лошадей и знал, что разъяренный конь может не только изувечить, но и убить человека. Я своими глазами видел в Лиможе могилу коннозаводчика, которому за два дня до моего приезда вышибла мозги лошадь (кстати, именно та, что была целью моего приезда), а на Тянь-Шане я познакомился с бедолагой, которому откусила руку разгневанная кобыла. К тому же я был свидетелем лошадиных сражений и знал, что эти животные не знают ни усталости, ни снисхождения и дерутся до тех пор, пока земля под их копытами не закипает от крови. Итак, я стоял поодаль, трепеща за свою жизнь и сохранность своих членов, и все же был не в состоянии отвести взгляд от разыгрывавшегося передо мной жуткого зрелища. Раскаты грома грохотали теперь прямо над нашими головами, и Думуцци пришел в полное неистовство. По его блестящей гриве пробегали искры статического электричества, копытами он тоже выбивал искры, а его ржание порой заглушало гром.

Сердце Никки болезненно сжалось. Это было то самое ежегодное событие, которое они с Дугласом никогда не пропускали.

– Ты понимаешь, что Луис воспримет это иначе? Он решит, что у вас свидание.

Никодим был невозмутим. За свою жизнь он имел дело с бесчисленным множеством норовистых животных, и Думуцци, несмотря на всю свою непревзойдённую красоту и неимоверную силу, был лишь одним из них. После непродолжительной борьбы отцу удалось накинуть на коня уздечку и вытащить его из конюшни на открытую площадку, где томилась на привязи кобыла. Даже сейчас эта картина так живо стоит у меня перед глазами, что воспоминания заставляют мое сердце биться быстрее. Я вновь вижу зигзаги молний, разрезающих пелену туч, дрожащих лошадей, их рты, все в пене, оскаленные желтые зубы. Никодим орал на своих красавцев, перекрикивая бурю, и, стоило бросить взгляд ниже его пояса, становилось понятно, как сильно его все это возбуждало.

– Но это будет не свидание.

Клянусь, в свете молний он сам казался полузверем — длинные, до пояса, волосы развевались на ветру, лицо исказила дикая улыбка, кожа переливалась всеми цветами радуги. Если бы он внезапно превратился в иное существо (в лошадь, в бурю, может, и в то и в другое одновременно), я бы ничуть не удивился. Меня, скорее, поражало, что он сдерживается и не утрачивает человеческий облик. Наверное, ему казалось занятным ограничивать собственное неистовство тесными рамками человеческого тела, ему нравилось напрягать мышцы и обливаться потом.

– Тогда зачем идти в такое место?

– Нам надо поговорить, – пояснила Анна. – А в таком месте он не устроит скандал и будет держать себя в руках. Я дам ему понять, что мы можем видеться и общаться, но как знакомые, однако дальше наши жизни пойдут врозь.

И вот он — человек, божественная сущность которого в эти минуты была предельно близка сущности животной, — тащил упиравшегося жеребца к испуганно перебиравшей ногами кобыле. Мне казалось, что ни одна кобыла в мире не могла в тот момент пробудить желание у Думуцци, но я ошибался. Никодим встал между лошадьми и стал возбуждать их обоих, он поглаживал их бока, животы и морды и что-то им говорил не переставая. Несмотря на испуг, Думуцци наконец вспомнил о собственном естестве. Его огромный член встал, и он, больше не теряя времени, устремился к кобыле. Отец, по-прежнему подбадривая, похлопывая и поглаживая обоих, взял в руки могучий жезл жеребца и направил его в отверстие кобылы. В дальнейшей помощи Думуцци не нуждался. Он покрыл кобылу с ловкостью, вполне достойной такого красавца.

Рассуждения звучали разумно, но тревожный звоночек в голове Никки не стихал. Это было опасно – вот так запросто объявить Луису Родригесу о своем намерении порвать с ним навсегда. Почему-то Никки казалось, что подобный разговор может плохо закончиться.

– Ты же знаешь, что благотворительность – важная часть жизни Луиса. Собственно, это важно для нас обоих. Помнишь, я рассказывала тебе о его сестре?

Отец отошел в сторону, чтобы не мешать животным. На всем его теле волосы встали дыбом — клянусь, это было именно так, ибо я взял на себя смелость коснуться его руки. Он уже не смеялся. Опустив голову и плечи, отец теперь напоминал хищника перед броском, готового разорвать глотки лошадям, если они подведут его.

Никки кивнула. Она помнила. Но осознать, что добрый самаритянин и мексиканский наркобарон могут быть одним человеком, по-прежнему было трудно. Неужели Уильямс был прав и благопристойный торговец недвижимостью и щедрый меценат – тот же самый субъект, который, наводнив улицы городов наркотиками, вел шикарную жизнь, построенную на чужом горе и боли?

Но лошади оказались на высоте. Несмотря на продолжавшуюся грозу, сверкавшие молнии, превращавшие сумрак ночи в призрачный день, и гром, который гремел так, что в доме треснули несколько оконных стекол, — животные совокуплялись, и совокуплялись, и совокуплялись, позабыв в любовном экстазе обо всех своих страхах.

– В общем, – продолжала Анна, – я решила, что благотворительный вечер – лучшее место для разговора. На подобных приемах Луис особенно мягок. Смерть сестры от передозировки изменила его жизнь. Быть может, именно на таких мероприятиях Луису легче посмотреть на события под новым углом и принять изменения. Надеюсь, он сможет перелистнуть страницу с моим именем и перейти к новой главе. Что скажешь?

«Это мой шанс. Именно сейчас я должна ей рассказать. Если я собираюсь предупредить Анну, лучше момента не придумать».

Вследствие этого соития на свет появился жеребенок мужского пола. Никодим назвал его Темутчин — именно это имя получил при рождении Чингисхан. Что до Думуцци, то привязанность его к моему отцу с той ночи возросла многократно, казалось, они стали братьями. Я употребил слово «казалось», потому что, по моему глубокому убеждению, преданность животного была притворной. Что заставляет меня так думать? Дело в том, что в ночь гибели моего отца именно Думуцци предводительствовал обезумевшим стадом, затоптавшим Никодима до смерти, и клянусь, я различил во взгляде жеребца огонь мести.

– Я не совсем уверена, – начала Никки.



Но Анна не слушала, захваченная своими поэтическими рассуждениями.

Я привел эту историю отчасти для того, чтобы у вас создалось более отчетливое представление о моем отце, чье присутствие в этой книге поневоле ограничивается подобными случаями, а отчасти для того, чтобы напомнить самому себе о неких способностях, дремлющих в глубинах моей натуры.

– За последние несколько лет Луис пожертвовал миллионы долларов на различные реабилитационные фонды, клиники, исследования. Он содержит несколько заведений вроде того, каким заведовал твой муж. – Она улыбнулась мысли, что внезапно нашла приятную связь между своей жизнью и жизнью Никки. – Знаю, ты не очень веришь мне, но Луис хороший человек.

– Отчего же? Я верю тебе, – промямлила Никки, мысленно ругая себя за трусость.

В начале этой главы я уже признавал, что мои собственные мужские свершения — ничто в сравнении с сексуальными аппетитами Никодима. Моя жизнь, увы, никогда не могла считаться ни насыщенной, ни увлекательной — за исключением короткого периода, проведенного в Японии. Там, в полном соответствии с традиционным этикетом, я ухаживал за Чийодзё, женщиной, которая впоследствии стала моей женой, и при этом каждую ночь делил постель с ее братом Такеда, довольно известным актером театра кабуки (амплуа его называлось онагатта, это означало, что играл он исключительно женщин). Помимо этого, моя сексуальная жизнь настолько бедна любопытными эпизодами, что рассказа о них не хватило бы даже на тоненькую брошюрку.

– Так что скажешь? Мне пойти на вечер? – Анна пристально уставилась на нее.

– Я пока не готова ответить.

И теперь, когда я готовлюсь перейти к той части своего повествования, что посвящена акту любви, я невольно задаюсь вопросом — неужели я не унаследовал хотя бы искорки того огня, что горел в моем отце? Может, во мне скрывается выдающийся любовник, который ждет лишь случая, чтобы проявить свое могучее естество? Или же сексуальная энергия Никодима, перейдя ко мне, обратилась в иную, более спокойную сферу? Может, это именно она заставляет меня исписывать страницу за страницей? Может, бешеные соки отцовского вожделения превратились в чернила для моей ручки?

Миссис Робертс хотела надавать себе оплеух. Чувство ответственности за Анну толкало ее сознаться, но кто знает, не сделает ли она хуже? У нее была масса причин для сомнений. Что, если Дерек Уильямс ошибается? Доказательств у него нет, зато есть все основания для ненависти к Луису Родригесу. Даже Лу Гудман просил ее не слишком доверять мнению Уильямса. Что, если Анна, узнав о тайной жизни мужа, начнет сыпать в него обвинения, и это приведет к непредсказуемым последствиям? Либо она испугается и затаится, поэтому разговор о разводе просто не состоится.

Но вижу, что аналогии завели меня слишком далеко. Что ж, я все равно не собираюсь вычеркивать написанное, ибо каждая фраза стоила мне слишком больших усилий.

– Что это значит?

Однако надо продолжать. Пора оставить воспоминания об отце, грозовой ночи и взбесившихся лошадях. Я льщу себя надеждой, что страсть, приковавшая меня к письменному столу (а сейчас я воистину одержим этой страстью и каждую минуту либо пишу, либо обдумываю написанное), не будет столь слепа, как может быть слепа любовь. Мне необходима ясность. О господи, как мне необходима ясность!

– Думаю, ты должна сама принять окончательное решение. А когда ты это сделаешь, тебе не потребуются мои советы и одобрение.

Вы, несомненно, заметили — нередко мне самому это кажется, — что нить повествования безнадежно утрачена. Я раскладываю перед собой разрозненные фрагменты будущей книги и не знаю, как собрать их воедино. Порой они представляются мне совершенно не связанными между собой: рыбаки в Атве, повешенные монахи, Зелим в Самарканде, письмо офицера, нашедшего свою смерть на полях Гражданской войны, звезда немого кино, которую полюбил человек слишком богатый и потому не знающий своей истинной цены, убитый Джордж Гири в своем автомобиле на Лонг-Айленде, мрачные пророчества астролога Лоретты, Рэйчел Палленберг, разочаровавшаяся в любви, и Галили Барбаросса, разочаровавшийся в жизни. Неужели все эти звенья каким-то образом сложатся в единую цепь?

После ухода Анны Никки попыталась разобраться в себе. Ее терзали противоречия. Пациентка делала успехи, и это не могло не радовать, но мысль, что Анна пойдет на благотворительный ужин с бывшим мужем-преступником, ужасала.

Никки взяла телефон и начала крутить старые сообщения в поисках того, которое месяц назад ей отправил Хеддон.

Не исключено, впрочем, что этого не случится (данная мысль пугает меня до тошноты, но я не могу от нее избавиться).

«Доктор Хеддон Дефо сердечно приглашает вас разделить с ним столик на благотворительном гала-ужине по случаю сбора средств на нужды наркозависимых Лос-Анджелеса…»

Возможно, я заблудился в лабиринте событий и сейчас тщетно пытаюсь сложить кусочки разных мозаик, каждый из которых по-своему ярок и красочен, но вовсе не является частью общей картины.

Тогда Никки ответила отрицательно. После смерти Дугласа подобные приглашения вызывали у нее лишь болезненные ассоциации и отправлялись в корзину. Она ненавидела всех, кто когда-то видел ее под руку с покойным супругом. Ненавидела за сочувствие в их взглядах, за слова утешения, за похлопывания по плечу.

Что ж, если это и так, я уже не в состоянии исправить положение. Перо мое настолько разогналось, что остановить его выше моих сил. Волей-неволей я вынужден двигаться вперед и, используя ту малую толику отцовского дара, что досталась мне по наследству, осмыслять открывшиеся передо мной картины человеческих горестей и несчастий. Надеюсь, в процессе этого осмысления я сумею постичь значение того, что написал в этой книге.

«Сожалеем о вашей утрате» – самая избитая и пустая фраза в подобных ситуациях.

2

«Как вы можете сожалеть об утрате, если это не ваша утрата? Вы же едва меня знаете, как вы можете понять, что я чувствую!»

И последнее отступление. Я не могу начать новую главу, не примирившись с Люменом.

Что ж, теперь многое изменилось. Никки прошла долгий путь и была способна отвечать на рукопожатия и кивать в ответ на пустые слова. Кроме того, это был ее шанс увидеть Луиса Родригеса. Она сможет сделать собственные выводы, а не опираться на догадки детектива или восхищенные отзывы влюбленной жены. Если Луис действительно связан с убийствами и наркоторговлей, она обязана в этом разобраться. Трей был ее другом, а Лиза – пациенткой. И возможно, Никки сможет помочь Анне, если разговор с мужем пойдет не слишком гладко.

Не хочу, чтобы у вас создалось впечатление, будто я труслив и малодушен, это не так. Я отдаю себе отчет в том, что обвинения, брошенные мне Люменом, во многом справедливы. Наедине с собой (то есть на страницах своей книги) мне легче это признать, чем в беседе с ним. Он заявил, что моя преданность Никодиму стала причиной гибели моей жены, что, будь я действительно любящим мужем, я не стал бы притворяться слепым, когда отец мой начал обольщать Чийодзё. Я, по его мнению, должен был прямо заявить Никодиму, что эта женщина принадлежит мне, и только мне, и ему следует умерить собственную похоть. Я этого не сделал. Я позволил ему заманить ее в сети, и за мое попустительство она заплатила жизнью.

Хеддон, должно быть, обрадуется ее согласию пойти с ним на ужин.

Она торопливо набрала сообщение: «Привет, Хеддон! Если еще не поздно принять приглашение на гала-ужин, то я с радостью присоединюсь к тебе завтра вечером».

Да, я виноват.

Ответ пришел буквально через минуту: «Рад, что ты согласилась. Жду завтра. Х.».

Признаю это. Но что с того? Чийодзё мертва, и поздно просить у нее прощения. По крайней мере, здесь я не могу этого сделать, ибо, если призрак моей покойной жены до сих пор не покинул земной юдоли — а мне кажется, это именно так, — то он обитает на родных холмах над Ичиносеки, в ожидании, пока зацветет вишня.

Никки выключила телефон и усмехнулась. Она чувствовала себя взволнованной: возможно оттого, что в жизни начались какие-то события, течение которых отчасти зависело и от нее самой?

Что ж, самое время!

Здесь, в «L\'Enfant», я могу примириться только с Люменом, ибо не сомневаюсь в том, что тот разговор, из-за которого и возникла между нами ссора, он начал из самых лучших побуждений. Люмен не из тех людей, что умеют скрывать свои мысли. Он привык прямо выражать свое мнение. К тому же все, что он сказал, абсолютно справедливо, хотя признать это мне и не легко. Мне следует пойти в коптильню (в качестве примирительной дани захватив с собой сигары), попросить у Люмена прощения за свою вспышку и сказать, что я хочу, чтобы мы опять стали друг с другом разговаривать.



Глава 30

Но сама мысль о том, чтобы направиться в сторону коптильни по заросшей тропинке, вызывает у меня головную боль, мне не заставить себя это сделать. По крайней мере, пока. Уверен, настанет время, когда я не смогу придумать для себя никаких оправданий, когда надо мной не будет довлеть необходимость немедленно взяться за перо, и тогда я непременно принесу Люмену свои извинения.

Может, завтра, может, послезавтра. Я отправлюсь к Люмену, когда опишу события, случившиеся на острове. Да, именно так я и поступлю. Ну а сейчас мысли мои слишком заняты островом и тем, что ожидает там Рэйчел. Закончив, я сумею спокойно поговорить с Люменом. Ведь он заслуживает внимания, а в данный момент все мое внимание без остатка поглощает книга.

Главный зал отеля «Четыре сезона» представлял собой огромное, многоуровневое помещение с большой сценой. В центре свисала гигантская спиральная люстра-канделябр, под которой располагался танцпол, залитый яркими голубыми огнями и покрытый сине-золотым ковром. Рисунок на ковре был таким роскошным, что мог помериться богатством отделки с коврами во дворце какого-нибудь султана.



Над украшением зала работала целая команда декораторов. Одни цветочные композиции чего стоили! Тысячи свечей бросали яркие блики на полированное столовое серебро, лепестки белых роз на столах благоухали нежным ароматом, изящный китайский фарфор белел на столиках. Оркестр из восемнадцати инструментов играл приятную музыку. Официанты беззвучно скользили между столиками, предлагая гостям бокалы с шампанским и тарталетки с икрой, а также экзотические безалкогольные коктейли для тех, кто недавно избавился от зависимости.

Как ни странно, я несколько воспрял духом. Признание собственной вины успокоило меня. Не буду же нарушать этого спокойствия попытками оправдать свои поступки. Да, я проявил непростительную слабость и слишком хотел угодить отцу. Завершая эту главу, я вновь вижу Никодима таким, каким он был в ту грозовую ночь. Отец мой был исключительным созданием, и, полагаю, многие сыновья, стремясь угодить такому отцу, пренебрегли бы супружескими обязанностями. В этом и парадокс: пытаясь быть ближе к отцу, я безропотно уступил ему Чийодзё, так как надеялся, заслужить его одобрение, и этим нанес себе непоправимый ущерб. В одну страшную ночь я потерял своего идола, жену и — необходимо признать это раз и навсегда — самого себя. Та жалкая часть моего существа, что не желала угождать отцу, была растоптана лошадиными копытами, унесшими жизнь Никодима. Лишь в последние несколько недель, уже взявшись за книгу, я выяснил, что душа по имени Мэддокс по-прежнему живет в моем теле. Думаю, я воскрес в ту минуту, когда встал на ноги, оттолкнув инвалидное кресло.

Гости вечера словно попадали во времена золотого века Голливуда с его тягой к чрезмерной роскоши и транжирству.

Еще один парадокс: силы, позволившие мне встать, я обрел благодаря своей мачехе, именно она даровала мне возрождение. Даже если ей и не нужно от меня иной благодарности помимо книги, которую я пишу, — я знаю, что долги надо возвращать. И с каждым новым словом, с каждой новой фразой я все более отчетливо представляю себе, как велик мой долг.

Билет на одно лицо стоил больше тысячи долларов, а возможность занять столик и вовсе обходилась в двадцатку. К тому же аукцион, который должен был состояться после ужина, мог принести организаторам миллионы. Так что роскошь хоть и была чрезмерной, но обоснованной.

Думая о себе, я вижу человека, который раскаивается в собственных грехах и надеется на прощение, когда придет время. Человека, который обожает рассказывать истории и мечтает понять, когда придет время, есть ли в этих историях смысл. Человека, который способен любить и надеется полюбить вновь, — молю тебя, Господи, даруй мне это счастье, когда придет время.

– Никки, дорогая! Я так рад, что ты приехала! – Хеддон Дефо, в смокинге от «Армани», бросился к ней и, расцеловав в обе щеки, признался: – Мне так нужна поддержка. Меня попросили произнести речь, и я здорово волнуюсь. Ты же знаешь, это всегда было обязанностью Дугласа.

Никки тепло обняла Дефо, и ее обдало ароматом дорогого лосьона и ополаскивателя для рта. Хеддон относился к тому типу людей, которые вроде бы кажутся привлекательными, но почему-то не привлекают.

– Ты справишься, – заверила она его. – И это большая честь.

Глава Х

– Честь, от которой нельзя отказаться, – вздохнул Хеддон. – Организаторы ужина – наши главные спонсоры в этом году.

Первое впечатление, которое остров Кауаи произвел на Рэйчел, было дразнящим и мимолетным. Из иллюминатора ей удалось разглядеть лишь цепочку причудливо изогнутых песчаных бухт и покрытые буйной зеленью холмы. Затем самолет резко пошел на снижение, и через несколько мгновений состоялась отнюдь не мягкая посадка. В маленьком аэропорту «Лихуи» царила сонная тишина. Рэйчел пошла за багажом, высматривая управляющего дома, где ей предстояло остановиться. Вскоре она его увидела — он стоял с тележкой у багажной карусели. Они одновременно догадались, кто есть кто.

Никки удивленно выгнула бровь. Раньше Хеддон и Дуглас старались обходиться без сетевых благотворительных обществ, помощь от которых порой шла из неизвестных источников, а опирались на частные пожертвования и адресные вспомоществования от бывших пациентов или неравнодушных бизнесменов. В том числе и по этой причине клиника строилась и отделывалась несколько лет, однако это позволяло Хеддону и Дугласу вести работу независимо от вмешательства спонсоров в основную деятельность.

— Миссис Гири, — произнес он и, бросив свою тележку, поспешил навстречу Рэйчел. — Я Джимми Хорнбек.

– Тогда это хороший знак, не так ли?

— Я вас сразу узнала. Марджи сказала, что на всем Кауаи только вы носите хорошо выглаженную одежду.

— Тогда у меня не самая плохая репутация, — рассмеялся Джимми.

– Я думаю, что да, – ответил Хеддон, через плечо Никки оглядывая прибывающих гостей. – Однако кто знает… может, Дуглас не одобрил бы моего нового спонсора. Но эти ребята вложили много денег в клинику, мы купили новое оборудование, препараты. У общества в этом году появилось несколько новых спонсоров, что означает стабильные вливания в будущем.

В ожидании багажа они обменялись несколькими фразами относительно путешествия, затем Джимми погрузил чемоданы Рэйчел на тележку и они вышли на солнечный свет.

– Ты не обязан оправдываться, – сказала Никки, коснувшись его локтя.

— Если хотите, подождите здесь, пока я схожу на стоянку и подгоню машину, — предложил Джимми.

Его взгляд задержался на ней. Миссис Робертс была дивно хороша этим вечером. Длинное красное платье с открытыми плечами струилось до самого пола и оттеняло темные блестящие волосы, уложенные в небрежный узел. Отсутствие в наряде и аксессуарах черного цвета словно намекало, что траур окончен.

Рэйчел не возражала, ей нравилось стоять на солнце, ощущая нежное дыхание океанского бриза. Казалось, этот ласковый теплый ветерок уносит прочь все тревоги и заботы, которые она привезла с собой из Нью-Йорка. Стоило здешнему воздуху наполнить легкие Рэйчел, и она почувствовала себя обновленной.

– Но я хотел объясниться.

Через две или три минуты Хорнбек вернулся на несколько потрепанном джипе, который явно предназначался для поездок по джунглям. Он быстро погрузил багаж Рэйчел, и, слегка попетляв в лабиринте окружавших аэропорт подъездных дорожек, они выехали на дорогу, которая по меркам острова считалась автострадой.

– Дугласа больше нет. Теперь судьба клиники зависит только от тебя. Не надо думать, что, действуя вразрез с его первоначальными установками, ты предаешь друга. Решения Дугласа не всегда были правильными, а некоторые – особенно.

— Прошу прощения за транспорт, — сказал Джимми. — Я бы встретил вас на более элегантном автомобиле, но за последние два месяца дорога к дому превратилась в настоящее месиво.

«Как и некоторые твои, – подумал Хеддон, заметив бочкообразную фигуру детектива Дерека Уильямса у входа в зал. – Какого дьявола этот хам тут забыл?»

— А что случилось?

Хеддон прикидывал, рассказать ли Никки о визите Уильямса к нему в клинику, о его наглых, необоснованных обвинениях и намеках, однако решил промолчать. Если детектив поделится с миссис Робертс своими соображениями, Дефо будет готов на них ответить и дать негодяю отпор. Если же Уильямс промолчит, то лучше промолчать и Хеддону. Меньше всего он желал признаваться Никки в том, что был в курсе измен Дугласа, но скрывал правду. Дуглас мертв, и пусть его тайна будет похоронена с ним.

— Дожди шли практически беспрерывно. Поэтому остров, как видите, утопает в зелени.

Вокруг действительно царило буйство зелени и прочих красок. С левой стороны шоссе тянулись красные плодородные земли и плантации сахарного тростника. За ними виднелись бархатистые холмы, которые постепенно, словно соревнуясь друг с другом, становились все выше и выше, пока не превращались в остроконечные пики, за вершины которых порой цеплялись легкие кружевные облака.

Проследив за его взглядом, Никки нахмурилась. Уильямс ни слова не сказал о том, что тоже придет на благотворительный ужин. Или он не знал, что и Никки собирается прийти? Ведь она дала согласие лишь накануне, надеясь увидеть Луиса Родригеса. Не пришел ли Дерек с такой же целью? Не забыл ли он, что его основная задача – найти информацию по Ленке?

— Проблема в том, что только основные дороги здесь содержатся в порядке, а все прочие, мягко говоря, оставляют желать лучшего, — пояснил Хорнбек. — К тому же сейчас как раз идет спор о том, кто должен заботиться о дороге, ведущей к дому. Местные власти утверждают, что эта дорога — частная собственность вашей семьи и, значит, деньги на ее ремонт должны выложить именно Гири. Но все это полная чушь. На самом деле это общественная дорога. И выбоины на ней должны заделывать за государственный счет.

– Я вернусь чуть позже, ты пока присаживайся, – сказал Хеддон и отправился на круг почета по залу, приветствуя гостей.

Рэйчел слушала его не слишком внимательно. Красота полей, гор и лазурных океанских волн, набегавших на берег справа от дороги, захватила ее полностью.

Никки была готова подойти к Дереку, чтобы перекинуться парой слов, когда в другом конце заметила Анну, беседующую с организаторами мероприятия. Никки дождалась, пока аккуратная головка пациентки повернется в ее сторону, и, помахав рукой, направилась к ней.

— Этот спор тянется уже почти два года, — продолжал Хорнбек. — Два года. И пока он не закончится, никто и пальцем не пошевелит, чтобы починить дорогу. А это значит, в сезон дождей она неизбежно будет превращаться в кашу. Так что поездка будет не слишком приятной, и я заранее приношу свои извинения.

– Сюрприз!

— Не надо, — сказала погруженная в сладкую истому Рэйчел. — Все просто замечательно.

— И за машину я тоже должен извиниться. Конечно, это настоящий монстр.

– Никки, как же так? – Несколько секунд Анна смотрела почти гневно. В черном платье, украшенном серебристой лентой, она выглядела бледной и совсем юной. – Что ты тут делаешь?

— Да что вы, — возразила она. — Замечательная машина.

– Решилась в последний момент. – Никки, не ожидавшая столь резкой реакции, смутилась. – Партнер Дугласа, Хеддон Дефо, попросил составить компанию, и я согласилась.

— Надеюсь, вы с пониманием отнесетесь к нашим проблемам, и у вас не создастся впечатления, будто я пренебрегаю своими обязанностями.

– А-а, – проронила Анна и немного смягчилась. – Очень мило с его стороны.

— Что, простите?

– У тебя все хорошо? Ты выглядишь скованной.

— Когда вы увидите дорогу, то можете решить...

Анна вздохнула.

Тревога, звучавшая в голосе Хорнбека, заставила Рэйчел отвести взгляд от живописных окрестностей и посмотреть на своего спутника. Судя по напряженному выражению его лица и побелевшим костяшкам пальцев, бедняга всерьез опасался, что она может его уволить. Похоже, он считал, что она прибыла в свои владения с ревизией, и боялся сделать что-нибудь не то.

– Луис не придет. Навалились какие-то внезапные дела, поэтому в последний момент он все отменил.

— Вам не о чем беспокоиться, Джеймс. Кстати, как вас обычно называют — Джеймс или Джим?

Никки всеми силами старалась не выказать разочарования. Она не знала, чего именно хотела добиться, увидев бывшего мужа пациентки, но теперь было ощущение, что ее обманули.

— Чаще Джимми, — ответил он.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Я знаю, ты готовилась к этому вечеру.

— Вы англичанин?

Анна бессознательно теребила волосы.

— Я родился и вырос в Лондоне. Но еще в юности перебрался сюда. В ноябре будет тридцать лет, как я здесь. Когда я сюда попал, то сразу понял — лучшего места мне не найти. И решил никогда не возвращаться в Англию.

– До сих пор не понимаю, что чувствую больше – разочарование или облегчение. Мне было крайне важно поговорить с Луисом, и в то же время я отчаянно этого боялась. Ненавижу себя за малодушие, за то, что он все еще так сильно на меня влияет. Ты понимаешь, о чем я?

— И теперь, через тридцать лет, вы по-прежнему считаете этот остров лучшим местом на земле?

– Конечно, – искренне сказала Никки.

— Иногда меня тянет куда-то прочь, — признался Джимми. — Но в такие дни, как сегодня, я всегда думаю — где еще найдешь подобную красоту? Посмотрите только.

Дуглас по-прежнему сильно влиял на ее поступки и мысли, хотя давно умер. А избавиться от власти сильного и харизматичного мужчины было и того сложнее.

И он указал рукой в направлении гор. Над вершинами клубились легкие тучи, сквозь завесу которых пробивались золотистые солнечные лучи.

Прозвенел мелодичный звонок, призывая гостей занять столы. Никки огляделась в поисках Дерека Уильямса, но его нигде не было видно. Между тем Хеддон, вернувшись за столик, махал ей рукой.

— Видите водопады? — спросил Джимми.

– Что случилось? – спросила Анна, заметив, что Никки внезапно изменилась в лице.

Рэйчел кивнула. Она и в самом деле различала сверкание струи, низвергающихся из горных расщелин.

За спиной Хеддона, на входе, Никки заметила детективов Гудмана и Джонсона. Лу перехватил ее взгляд и приветственно кивнул. Он был в смокинге и походил на молодого Фрэнка Синатру. Никки кивнула в ответ и с трудом отвела взгляд.

— А вот там, высоко, самое влажное место на земном шаре, — сообщил Джимми. — На горе Вайалиль в год выпадает до сорока футов осадков. Там и сейчас идет дождь.

— А вы там бывали?

– Все в порядке, просто заметила нескольких знакомых, – торопливо ответила она. – Мне надо идти. Постарайся насладиться вечером даже без Луиса. Мы можем поболтать после ужина.

— Пару раз поднимался на вертолете. Впечатляющее зрелище, доложу я вам. Если хотите, могу организовать для вас вертолет. У одного из моих приятелей их несколько. Они с братом сами летают на этих стрекозах.

Никки чувствовала, что атмосфера накаляется. Сначала Уильямс, затем полицейские. Зачем они все приехали? Следят за ней? Проверяют ее связи. Что происходит?

— Почему-то я боюсь вертолетов.

— Напрасно. Прогулка на вертолете — самый лучший способ осмотреть остров. А еще можно попросить Тома, чтобы он полетал над океаном. Если повезет, увидите китов.

А может, они появились здесь вовсе не из-за нее? В деле было немало фигурантов. Быть может, среди гостей убийца Лизы и Трея?

— О, это было бы здорово.

— Вы любите китов?

— Я никогда не видела их близко.

— Я вам это устрою, — пообещал Джимми. — А если захотите совершить прогулку на яхте, с этим тоже не будет проблем.

— Спасибо, Джимми. Вы так любезны.

— Это моя работа. Если вам что-нибудь понадобится, только скажите.

Они въехали в небольшой городок — Джимми сообщил, что он называется Капаа, — где Рэйчел с сожалением увидела признаки цивилизации. Среди маленьких деревянных магазинчиков торчал вездесущий «Макдональдс», чье безобразие, хотя и несколько смягченное особенностями местного колорита, все равно казалось вопиющим.

И случайно ли, что частный детектив и копы явились на мероприятие, а Луис Родригес, звезда сегодняшнего вечера, внезапно отменил визит?

— Тут есть изумительный ресторан, — сказал Джимми. — Народу там всегда полно, и все столики вечно заняты. Но...



— Дайте-ка я догадаюсь. У вас есть друг, который...

Ужин был великолепен. Тартар из тунца и копченые чипсы из сладкого батата сменили тонкие ломтики говядины с фетучини в трюфельном соусе. Официанты разливали по бокалам охлажденное выдержанное шабли. Сочетание еды, вина и приятной беседы помогло Никки немного расслабиться. Рядом с ней сидел молодой нейрохирург из Беркли, специализировавшийся на восстановлении нервных окончаний мозга людей, избавившихся от наркотической зависимости. К тому моменту, когда Хеддон поднялся, чтобы произнести речь, она с удивлением призналась себе, что отлично проводит время. Конечно, Никки поглядывала на детективов и ловила на себе взгляд Лу Гудмана, однако почти забыла о существовании Луиса Родригеса и даже Анны.

Джимми рассмеялся.

– Я бы не стоял сегодня здесь, если бы не мой талантливый друг и соратник, доктор Дуглас Робертс, – говорил Хеддон.

— Вы правы. Они обычно придерживают для почетных гостей лучший столик. Кстати, если не ошибаюсь, супруга вашего дедушки... то есть дедушки вашего мужа... вложила в этот ресторан довольно значительную сумму.

И даже упоминание о покойном муже, еще неделю назад способное довести ее до слез, не расстроило Никки, а скорее умилило. Ей было до странного спокойно и хорошо на душе. И чем больше говорил Хеддон, тем приятнее звучал его голос. И все люди вокруг казались милыми и интересными.

— Вы имеете в виду Лоретту?

«Уж не напилась ли я?»

— Да.

Никки сделала еще глоток вина и улыбнулась этой мысли. Приятно мерцали свечи, плыл хоровод лиц. Она покрутила головой, пытаясь найти… кого? Кого же она хотела найти?..

— А когда она была здесь в последний раз?

— О, очень давно. Думаю, лет десять назад, не меньше.

Лу Гудман заметил, как Никки Робертс медленно крутит головой, а затем так же медленно прикрывает глаза, словно убаюканная музыкой и голосами. «До чего же она хороша в этом открытом красном платье!» – подумал Гудман, с трудом отводя от нее взгляд.

— Она приезжала вместе с Кадмом?

Вскоре начался аукцион. За первым столиком в компании владельца легендарного казино «Вегас» сидел Натан Гролш с женой. У всех были крайне надменные лица, но они старательно изображали филантропов, готовых сорить деньгами ради благих целей.

— Нет, одна. Она... настоящая леди.

Лу вспомнил, как ездил в особняк «мусорного короля», как небрежно и презрительно Натан говорил о наркоманах, не выказав ни доли сочувствия даже к судьбе собственного сына.

— Да, разумеется.

Фрэнсис Гролш, похоже, была на транквилизаторах: вяло улыбалась и выглядела несколько заторможенной. Возможно, как раз она участвовала в аукционе с искренним желанием помочь несчастным. Как мать миссис Гролш многое пережила.

Джимми пристально поглядел на Рэйчел. Он явно хотел что-то добавить, но боялся показаться бестактным.

– Слышь, Гудман, – шепнул Джонсон, – хочешь расскажу анекдот?

— Продолжайте, прошу вас, — ободрила его Рэйчел.

— Я просто подумал, что... ну, что вы не похожи на других леди, которые сюда приезжали. Я имею в виду — на других членов вашей семьи.

– Анекдот? – рассеянно спросил Лу. – Да все здесь происходящее – сплошной анекдот. – Он кивнул в сторону Натана Гролша, который, охваченный азартом, пытался перебить ставку. Плевать он хотел на зависимых, Гролш тратил деньги лишь потому, что мог себе это позволить. На кону был эксклюзивный тур на суперяхте до Сардинии. – Посмотри на них. Они просто жрут и веселятся. Тот, кому действительно есть дело до больных людей, просто отправит в клинику анонимный чек.

— И в чем же отличие?

Джонсон хмыкнул. Он презирал Натана Гролша и других богатых придурков. По его мнению, все они были засранцы независимо от того, каким образом тратили свои миллионы.

— Наверное, в том, что вы не такая... — он замялся, подыскивая подходящее слово.

– Смотри-ка, кто у нас тут, – кивнул Мик на столик в задней части зала.

Там находились самые дешевые места, и одно из них занимал Дерек Уильямс, одетый в костюм, который был ему мал на пару размеров и трещал по швам. Детектив как раз раздавал визитные карточки соседям по столику, словно торговец подержанными автомобилями.

— Высокомерная, — подсказала Рэйчел.

– Пора от него избавиться, – добавил Джонсон, поставив бокал с пивом на стойку.