Птичка оставляет руку Мойры и летит на кухню, как вдруг Джимми несется за ней и кричит:
- ЗАКРОЙ ИХ!
- Джимми, что здесь, черт возьми ...
Господи, словами передать не могу всего, что мне хочется сказать обо всем этом беспорядке, когда вижу высокий забор из проволоки, который отделяет лестницу от остальной квартиры. Повсюду настелены газеты, уже полностью засранные ебаными птицами. Выглядит все так, будто хозяева превратили весь дом - гостиную, спальню и даже туалет - в одну большую клетку, себе оставив только коридор и кухню! Мойра с неприязнью смотрит на меня, Кизбо зовет на помощь ... Женщина открывает клетку над лестницей и загоняет туда всех этих неугомонных птиц. Они летят за ней, как крысы за Дудочником, а она коварно заводит их в клетку и, закрыв их там, поворачивается ко мне.
- Иди отсюда, - приказывает она, открывая передо мной дверь.
Кизбо все еще кричит, но теперь мне кажется, что его голос идет с улицы. Может быть, у них есть старый птичник на балконе, в который можно попасть из кухни?
- МАРК! ПОМОГИ МНЕ! МЕНЯ ЗАКРЫЛИ ЗДЕСЬ!
- Что происходит, блядь? Кизбо, ты там, на балконе?
К нам выходит его сестра Полина, она появляется на лестнице, внутри клетки, желто-зелено-бело-голубое гнездо попугайчиков вьется вокруг нее.
- Они закрыли его на балконе, - говорит она и со слезами возвращается в комнату. -Нельзя держать его там, мама! - кричит матери.
Мойра все еще держит двери, она не сдерживается и кричит на меня:
- УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!
На этаже появляется старая карга, любопытная Маргарет Каррен, которая сегодня представляет собой образец плачевности. - Мы не станем этого терпеть, Мойра, мы позвоним в полицию, если этот шум не прекратится. Это уже целый день продолжается! А эти птицы ... Мне никогда не нравился этот ваш птичник на балконе, но когда вы и весь дом в него превратили... Это же антисанитария! Сколько еще нам терпеть?
- Сколько надо, столько и терпеть! Это касается только нас!
Они начинают ссориться, но я встревайте и спрашиваю Мойру:
- Что вы, черт возьми, сделали с Китом?
- Его закрыли на балконе, - хнычет Полина, прижавшись зареванные лицом к сетке, отгоняя от себя крикливых птиц.
Я бегу мимо Джимми и Мойру на кухню. Провода и стекло, которые разделяли комнату
на птичник и проход к балкону, теперь полностью убраны. Кизбо на улице, он карабкается в комнату и кричит: - ПОМОГИ МНЕ, МАРК! БЛЯДЬ, ПОМОГИ МНЕ, ПОЖАЛУЙСТА!
- Он не зайдет в комнату, пока это дерьмо не выйдет из его организма, - сурово говорит Мойра.
Я разворачиваюсь и кричу ей прямо в лицо:
- Ты что, блядь, совсем с ума сошла? Он в отчаянии, - кричу я, вспоминая о Никси. - Он точно попытается выбраться оттуда, полезет вверх или вообще спрыгнет вниз! Дайте мне поговорить с ним!
Я хватаюсь за огромные засовы на дверях, толкаю их, пытаясь открыть эту клетку. Джимми не мешает, но побелевшие пальцы Мойры впиваются мне в запястья:
- Нет ... Нет ... Мы хотим помочь ему ...
- Вы убиваете его, ему надо пройти ебаную реабилитацию! ОН НАСТОЛЬКО БОЛЬНОЙ, ЧТО ПРОСТО СПРЫГНЕТ ВНИЗ! - кричу я ей в лицо, и она вдруг успокаивается и ослабляет хватку.
Ебаная Каррен тоже забегает в дом. Я слышу, как она кричит мне вслед:- А ты куда карабкаешься? Стой на месте! Тебя сюда не пускали! Сука, вали в свой дом вниз по реке, который по праву принадлежит нам!
- Мы там больше не живем ... Переехали уже, - огрызаюсь я и насмешливо смотрю на ее тупую рожу, которая вытягивается от невыразимого шока.
Есть, я справился с одним запором. Я слышу стоны Кизбо по другую сторону двери.
- Они нам еще лучше квартиру дали, в самом центре, - вру я Каррен, работая с другим запорами. - Окна выходят на реку ... Отдельный балкон, солнечная сторона … Чудесное место.
Она аж на дыбы становится от ярости:
- Балкон ... Река ... Как, какого черта ... Как вы это делаете? - задыхается она, но вдруг в ее глазах появляется надежда: - А ваш старый дом ... Он сейчас пустует?
Я открываю еще один засов. Краем глаза замечаю, что у Мойры кофта сползла в сторону, обнажив ее маленькую сиську. Господи, бля ...
Ангорская кофта снова расстегивается, между ее сиськами находится несколько малых птенцов, которые широко раскрывают клювики, просят, чтобы их покормили. Что за на хуй ... Я смотрю на нее, а она мне таким же взглядом отвечает: «Ну и что?»
Я проворачиваю последний засов ... Смотреть на это больше не могу ...
- Ваш дом! - настаивает Маргарет Каррен. - Он должен стоять пустым теперь!
- Нет ... На прошлой неделе туда заехала семья пакистанцев.
Я получаю победу над последним запором, Джимми говорит Мойре успокоиться.
- Как они ... Именем Господа, как они могли? .. - плачет Каррен и выбегает из квартиры - пожалуй, несется в жилищную ассоциацию.
Я открываю дверь. Кизбо, одетый в длинный плащ, он напоминает мне сейчас огромную розовую сосиску в черном пудинге.
- Они хотели убить меня! Вы, - указывает он на Джимми и Мойру, - ЭТО ВСЕ ВЫ!
Большой попугай вылетает из кофты Мойры; она испуганно таращится на Кизбо, поправляя одежду и пытаясь прикрыть птичье гнездо у себя на груди.
Она понимает, что пришло время расплаты за то, что они заперли сына на балконе.
- НЕ ВЫПУСКАЙ ТУДА ЭТОГО МАЛОГО! ДИКИЕ ПТИЦЫ УБЬЮТ ЕГО!
- НА ХУЙ ВАШИХ ПОПУГАЕВ! ОНИ МЕНЯ ЧУТЬ НЕ УБИЛИ!
- МЫ ХОТЕЛИ, БЛЯ, ТЕБЕ ПОМОЧЬ, СПАСТИ ТЕБЯ! - ревет Мойра ему в лицо, я замечаю, что у нее не хватает нескольких зубов, но она уже повернулась к Джимми: - СКАЖИ ЕМУ, ДЖИММИ!
- Я там замерз! - опустошенно сообщает ей Кизбо. - Замерз и проголодался!
- Проголодался ... Своими ебаными наркотиками ты проголодался, - визжит Мойра, - СКАЖИ ЕМУ, ДЖИММИ! БУДЬ МУЖИКОМ, ХОТЬ РАЗ В ЖИЗНИ, СКАЖИ ЕМУ, ЧТО ОН ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ЗДЕСЬ!
- Мойра ... да ладно тебе ...
- Есть деньги, - говорю я Кизбо, потрясая копилкой. - Надо ее открыть, сможем ширнуться.
- Я знаю, как открываются такие штуки, мистер Марк, - говорит он с сияющими от счастья глазами, пока Мойра продолжает пилить Джимми и хлопает дверью, пряча в своих фальшивых буферах малого попугайчика.- Сейчас нам всем надо успокоиться, Мойра, - призывает Джимми.
- УСПОКОИТЬСЯ, БЛЯДЬ? СЕЙЧАС Я ТЕБЯ, СУКА, УСПОКОЮ ЭТО ЖЕ ТВОЙ ЕБАНЫЙ СЫН ТОЖЕ!
- Нет времени, - намекаю я Кизбо и иду на балкон, чтобы позвать Мэтти, который ошивается внизу, в переднем дворике.
- МЭТТИ! - кричу я, но на улице сильный ветер, мой голос относит в другую сторону. - МЕ-Е-ЭТТИ!
В конце концов, тупой мудак запрокидывает голову и смотрит наверх.
- Что у вас там происходит? - спрашивает Джимми, тоже выходя на балкон, оставляя Мойру наедине с ее ложными мыслями.
Но женщина вдруг прибегает к угрозам:
- Я сейчас вызову ебаный полицию, вас обоих заметут! Посмотрим, как вам это понравится!
- Это ты правильно говоришь, Мойра, - присоединяется Маргарет Каррен.
- Если ты ... Только попробуй, - задыхается от ненависти Кизбо, - я позвоню в Королевское общество защиты животных от жестокости и пожалуюсь, что ты держишь птиц в своих сиськи! На это у тебя нет ни одного права!
- Я не держу их в сиськах! У меня вообще нет сисек! А теперь и сына нет!
Опять разгорается скандал, но я трясу копилкой, и Мэтти салютует мне в ответ. Я бросаю ее вниз, смотрю, как она падает и ударяется об асфальт с громким треском. Проклятая штука разлетается на куски, монеты катятся по всему переднему дворику. Блядь, я и не думал, что их так разбросает! Мэтти там, но сразу набегает толпа малых говнюков, которые соревнуются с Мэтти в сборе наших драгоценных деньжат! - БЛЯДЬ! СУКА, ТВАРИ МАЛЫЕ ... НЕ ДАВАЙ ИМ! БЛЯ!
Мы с Кизбо летим через кухню, несемся мимо мамы, папы, Полины и ебаной Каррен, выбегаем через переднюю дверь и несемся со всех ног по лестнице.
- НЕ ВЫПУСКАЙТЕ МАЛОГО! - кричит Мойра.
Мы оказываемся на улице, где Мэтти вступил в жалкие переговоры с двумя малыми отбросами: - Отдай их мне ...
Мы подбираем как можно больше монет, эти малые говнюки их изрядно потоптали, но потом из-за угла выходит миссис Райлэнс, которая сразу узнает желтые обломки копилки и кричит:
- ЭТО МОИ ДЕНЬГИ! ЭТО ЖЕ ДЕНЕЖКИ ИЗ МОЕГО КОТЕНКА!
На сцене появляется миссис Каррен, она кричит нам с балкона:
- ВОРЫ! ЗЛОДЕИ! РЕНТОН И КОННЕЛЛИ ... ГРЯЗНЫЕ ЦЫГАНСКИЕ ОТБРОСЫ! ВСЕ ПИЗДЯТ, ЧТО ПЛОХО ЛЕЖИТ!
Мы быстренько собираем остатки монет, но - как назло - к нам подъезжает полицейская машина, из которой выходят двое ментов, и нам приходится сматываться. Наши карманы набиты деньгами, мы слышим, как полицейские вызывают помощь, и поэтому бежим вниз по Мадейра-стрит, потом добираемся до Ферри Роуд, а затем - Ларго-плейс, где спускаемся к реке под дружный перезвон монет. Один мусор, пожалуй, вернулся к машине, но другой, весь такой коренастый, несется за нами до самой Уотер оф Лейт. Но, блядь, когда я случайно оглядываюсь, оказывается, что он нас почти догнал; его узенькие белесые глаза на опухшем бледном лице злобно сощурены, он переводит дух, на мгновение надувая щеки, и этот толстяк, похожий на хомяка, вдруг кажется мне таким смешным, что у меня снова начинает колоть в боку. Зачем они послали этого чмошного жирдяя на охоту за тремя шустрыми местными парнями? За парнями, которые воспитывались специально для того, чтобы убегать от полиции? Там что, совсем отупели в их диспетчерской?
Когда я снова оглядываюсь, то вижу, что он остановился, стоит, задыхаясь и опираясь ладонями на колени. Мы же оказываемся в безопасности на мосту на Джанкшн-стрит. А мент все стоит, как некомпетентный футбольный игрок, хорошо накосячил, но сам в это не верит, поэтому и ждет свисток рефери, который остановит игру и отправит его на скамейку запасных красной карточкой. Ни единого шанса, толстяк! Этот зеленый берег любит нас, эти ряды составов, брусчатка и многоквартирные дома обожают своих сыновей и ненавидят этого старого полицейского, который принесет сюда печаль. Даже Кизбо насмехается над этим неудачником, потому что дышит он довольно легко, хотя его лицо немного покраснело, а сам весь вспотел. Мэтти оказался впереди и теперь, оглядываясь, ждет нас.
- Блядь, - говорит он, задыхаясь, - эти отбросы были повсюду ... Кажется, это - малые Максвеллы ... Можно в Форте теперь не показываться.
Я задумываюсь над его словами, мы и действительно в нескольких шагах от дома моих родителей. Нельзя срать на собственный пол, поэтому мы продолжает держаться реки Форт, по которой плавают стаи уток на фоне заброшенных и новых домов. Мы видим, как над последними возвышается Банана-Флэтс, который выделяется на фоне остальных новых зданий. Сейчас надо успокоиться и слиться с окружающими. Но Кизбо дышит тяжело, стоит на месте, уперев руки в бока, Мэтти встревоженно оглядывается на каждый звук. Кажется, мы забыли где-то мою сумку «Силинк», но хуй уже с ней.
Эта дорога должна привести нас к какой-то улице, откуда мы попадем во двор к яппи, а там уже разберемся. Хотя могут возникнуть проблемы, местные вряд ли захотят сэкономить и позвонят в полицию, если увидят, что кто-то бродит по их территории. Поэтому мы переключаемся на быструю ходьбу, надо поторопиться. Добравшись до моста Сэндпорт Плэйс, мы сначала даже не замечаем их, они затаились на дороге в Колгилл, ждут нас, полицейского фургона нет, но машин теперь две.
БЛЯДЬ ...
У нас не осталось больше сил, чтобы снова прибегнуть к бегству. Мы - наркоманы, наши внутренности выжжены наркотой.
На нас с Мэтти надевают одни наручники, Кизбо достаются индивидуальные кандалы, которыми его сковали спереди. И вот нас ведут цепочкой по Хай-стрит. Удивительно, но хотя меня и ждут настоящие страдания, я чувствую своеобразное облегчение, потому что все наконец закончилось. Теперь судьба бросает мне вызов: курс лечения от наркозависимости. Уверен, менты мне в этом помогут, не позволят остаться в таком состоянии, я уже весь дрожу, действие метадона подходит к концу.
Кизбо совсем обосрался. Идет и чуть не плачет, пока его ведут в участок.
- Бля, я выбрался с того балкона, - стонет он, - и теперь меня запрут здесь!
Ты еще не понимаешь своего счастья, толстый мудила.
В камере Мэтти садится на скамью, прислонившись затылком к стене. Два полицейских заходят к нам с чашками чая, он смотрит на них и говорит, снимая слова у меня с языка:
- Нам срочно надо в больницу, друг, - обращается он к одному копу. - Нам очень плохо.
Но полицейский сохраняет равнодушное выражение лица. Он очень спокоен, однако его глаза горят - его только что унизили собственные заключенные. Впрочем, думает он сейчас, пожалуй, только о перспективе пожрать каких-либо помоев.
- А я думал посадить вас в «Северный Британский» отель на пару недель. Пока не станет лучше. Или вам больше нравится «Каледониан»?
Мэтти, как всегда, тупит - он поворачивается к нам с Кизбо спрашивает:
- Даже не знаю, что выбрать, что вы, ребята, думаете?
- Думаю, нам надо сейчас заниматься исключительно дисциплиной, Мэтти, - отвечаю я.
- Да, хорошо ...
Копы хором смеются над его жалкой тупой мордой. Кизбо тоже садится на скамью, и она наклоняется к стене. Мне становится стыдно, я будто предал Мэтти, но не могу сдержаться, и сам смеюсь над собственной шуткой, превозмогая боль.
Дилемма торчка №3
В глазах копа читается именно презрение. Никаких сомнений - он видит перед собой в этой комнате для допросов обычного торчка, дрожащего и жалкого.
- Я участвую в программе, - объясняю я. - Проверьте сами, если не верите. Мне плохо, потому что мне дали мало метадона. Говорят, еще надо отрегулировать мою дозу. Позвоните той девушке из больницы, если мне не верите.
- Господи ... - жестоко говорит он. - Сейчас заплачу, милый, милый мой друг!
У этого мудака холодные глаза и бледная кожа. Если бы у него не было этих коротко стриженных темных волос, а его нос был немного больше, он мог бы стать одним из птенцов Мойры и Джимми. Второй полицейский, немного сомнительный, по-моему, из-за своей женоподобности, сегодня выступает в роли доброго полицейского. - Просто скажи нам, Марк, кто продал тебе дурь. Давай, парень, назови нам хотя бы несколько имен. Ты - хороший парень, ты достаточно умен, чтобы разобраться во всем и помочь себе, - он качает головой и внимательно смотрит на меня. - Ты из Абердинского университета, не меньше.
- Проверьте, я на программе ... в клинике, типа.
- Готов об заклад побиться, эти красотки университетские трахаются лучше всех! В своих общежитиях. Я бы там все время трахался, друг, - замечает первый Мудак.
- Только одно имя я, Марк. Пожалуйста, друг, - умоляет Капитан Умник.- Говорю вам, - настаиваю я так искренне, как только могу, - я встретил этого парня в магазине случайно, знаю только, что его зовут Олли. Даже не знаю, настоящее ли это имя. В клинике вам подтвердят ...
- Думаю, в тюрьма несколько похожа на общежитие, одна только разница, говорит этот Мудак, - потрахаться тебе там вряд ли удастся. По крайней мере, так, как ты привык.
- Просто позвоните в клинику, блядь! - умоляю я.
- Если я еще хоть раз услышу твоей пасти слово «клиника», сынок ...
Этот дерьмо-допрос продолжается еще некоторое время, пока ко мне наконец-то не приезжает назначенный государственный защитник, прекращает мои страдания. Полиция отходит, и этот юрист сообщает мне долгожданные новости. Выбор довольно суровый: в тюрьму (по крайней мере до слушания) или на реабилитацию, участие в новом проекте, который продлится сорок пять дней. Иначе меня обвинят по всем статьям.
- Выбор сложный. Тебе придется полностью отказаться от наркотиков, - объясняет он, - не будет даже метадона.
- Бля ... - выдыхаю я. - Так меня еще не точно посадят в тюрьму, если я откажусь? Что мне еще припишут, кроме похищения копилки из магазина?
- Пока я ни в чем не уверен. Но перспектива не слишком блестящая, сам понимаешь. В этой копилке были деньги, которые старая торговка собирала на благотворительную помощь животным.
- Если это предстает в таком свете ... - я пожимаю плечами, соглашаясь с ним.
Парень устало снимает очки. Потирает переносицу, на котором остался след от оправы.
- С одной стороны, правительство поощряет внедрение жестких мер в отношении тех, кто употребляет наркотики, с другой - он понимает растущую серьезность проблемы героиновой зависимости в нашей стране. Поэтому вероятность вынесения приговора лишения свободы в случае отказа от реабилитационной программы очень высока. Твои родители ждут за этой дверью, им уже сообщили подробности твоей ситуации.
Какое твое решение?
Решения, решения ...
- Я согласен на реабилитацию.
Святой Монан (обучение сверстников)
Конечно, меня не радует перспектива реабилитации, но сейчас она кажется мне лучше тюрьмы, суд пока точно рискованное для меня дело. Не знаю, что там для себя решил Мэтти, но Кизбо согласился на такое же соглашение. он переехал к нам, на Монти-стрит, подписался на метадоновую программу, но на улицах было полно героина, поэтому мы все равно торчали все вместе. Весело было, когда я впервые привел его в больницу и они взяли у него кровь на ВИЧ. Медсестра задавала ему кучу вопросов о вероятности заражения.
- Вы сексуально активны?
- Обычно да, - не теряется Кизбо, не поняв, что именно ее интересует, - но иногда я просто лежу на спине, телка сверху, делает всю работу сама. Я правильно объясняю?
- Нет, меня интересует, есть ли у вас сейчас сексуальный партнер.
- О, - широко улыбается Кизбо, - то вы мне в подружки набиваетесь?
Итак, было очень весело. Обычно здесь задают очень много вопросов. Я несколько раз был на собеседованиях у того мозготраха, гномоподобного врача Форбса, однажды встречался с толстой англичанкой, которая работала здесь типа клиническим психологом. Всем им я говорил то, что они хотели услышать, просто чтобы они отъебалисьот меня. Кизбо сделал то же.
Сначала, когда мы возвращались домой, то пытались играть музыку - Кизбо на барабанах, я - на гитаре, но потом моя электрогитара «Фендер» переселилась в бостонский секонд-хэнд на Уок, на вырученные деньги мы купили героин.
По крайней мере, у меня осталась «Шерголд».
Некоторым программа нравилась, но я выбрасывал метадон, потому что мне становилось от него только хуже. Когда у меня хватало сил выйти прогуляться, город будто вымирал. Кайфолом куда-то исчез, его матушка сказала, что он уехал к тетке в Италию. Лебедь залег на дно, Кочерыжку из больницы сразу отправили в реабилитационный центр. Бэгби сидел в тюрьме, Томми и Второй Призер – были с девушками, о Лесли говорили, что она залетела, а Эли, которая все еще встречалась с своим старпером с работы, не брала трубку.
Но самой большой загадкой для меня стал Мэтти - о нем вообще не было ничего слышно. Он выбрал тюрьму, ожидал приговор, но потом поползли слухи, что его приговорили к условному наказанию; но если так, то копы должны обыскать его дом. А в таком случае они бы нашли все те краденые вещи. Не знаю даже, как это ебаный торчок мог это объяснить там, сидя под палящим светом лампы. А на всех остальных жителей Лейта - юношей, девушек, даже «Хиббс»- мне было насрать. Меня интересовал только героин.
Когда мы в следующий раз пришли за дозой метадона в клинику в старенькую лейтовскую больницу, то Кизбо передали письмо, согласно которому он со следующего дня должен был отправиться в реабилитационную программы. Пожалуй, я показался им расстроенным, потому что медсестра, хорошенькая девушка по имени Рейчел, подружка Эли, подбодрила меня:
- Ты - следующий, Марк. Просто подожди немного.
Теперь я остался совсем один в своей квартире. Я читал и думал о Мэтти. О том, что он сдержался и не стал стукачом. Здесь все просто: ты или становишься чмом и стукачом, или остаешься нормальным человеком. И он не сдался. Однажды он даже приполз ко мне, неожиданный визит с его стороны. У него даже рожа была какая-то непривычно честная, обычно он больше похож на лживого мудака. Спросил, куда подевался Кизбо, я рассказал.
- Это все хуйня, - отвечает он, - я так и не соскочил. Мне не выжить без наркоты.
- Но там тебя поддерживают какими препаратами.
- Хуйня! Тебя даже с метадона там снимут! Как бы ты ни старался, все равно из говна конфетку не сделаешь. Нет, бля, ни в коем случае, - вздрагивает Метти. - Знаешь, а я был там, продержался целых четыре дня, потом не выдержал и попросил об условном заключения на шесть месяцев. Я бы лучше в тюрьме посидел, чем неделю на той реабилитации и месяц промывания мозгов в этом проклятом центре!
Не хочу этого признавать, но теперь я чувствую, что этому мудаку удалось меня напугать. На метадоне не так уж плохо, но как жить без него - не представляю, да еще и домой не пойдешь ... Ужасная перспектива. Я говорю ему, что героина у меня нет, поэтому он болтает со мной еще немного и уходит. На прощание бросает свое любимое: «На телефоне».
Через несколько дней после того, как забрали Кизбо, ко мне приходят родители. Узнают, что я остался здесь один, и настаивают на том, чтобы забрать меня к себе, пока я не получу место в реабилитационном проекте. Я протестую, но они приводят умный аргумент - у меня может случиться передоз, а рядом никого не будет. К тому моменту, когда меня привозят домой, метадон уже начинает действовать, я чувствую в руках и ногах тяжесть, поэтому позволяю родителям уложить меня в постель. Не то чтобы что-то сильно изменилось для меня в родительском доме - я лежал, читал, смотрел «ящик». Помню, Никси звонил, сказал, что хорошо устроился вместе с Чеком у матери, но теперь ему скучно, и он хочет переехать к Тони. Мне знакомы его чувства. То же происходило и со мной, только Джеймс Джойс спасал мой мозг от стагнации, пока не пришел мой отец и не сказал мне собирать вещи. Когда он сообщил мне, что я «получил место» в реабилитационной программе, лицо у него было так же счастливое, как несколько лет назад, когда он сказал мне, что я «получил место» в универе. Он не мог скрыть радости в своем голосе.
Вот только плохо, что они сообщили об этом и в клинику, поэтому мне перестали давать метадон в рамках подготовки к полной детоксикации. Я беру с собой немного одежды и книги. Нахожу на полке почтовую бумагу, которую мне сто лет назад дал Норри Мойес, совсем о ней забыл. Это мы собирались тогда писать Карренам угрожающие письма, но так и не собрались. Я складываю их в папку и запихиваю в сумку.
И вот мы оказываемся где-то у черта на рогах, в ебаном Файфе. Я усаживаюсь на заднем сиденье, папа молча ведет машину, а мама нервно затягивается бесконечными сигаретами. Вскоре мы добираемся до указанного места, проехав через какое-то ебаное село, которое состояло из нескольких домов, церкви и паба. Мы останавливаемся рядом с одноэтажным белым домом, перед которым раскинулся небольшой парк. Я чувствую себя ужасно, коченею от страха, меня всего трясет из-за отсутствия метадона в организме. Я даже не могу вылезти из машины, когда старик открывает дверцу с моей стороны; холодный воздух морозит мое лицо, меня охватывает ужас.
- Я не хочу!
Я слышу, как мама бурчит что-то типа «неплохое начало», а отец говорит:
- Сейчас это зависит не от тебя, малыш. - Он уговаривает, берет меня за руку и начинает вытаскивать из машины.
Я держусь за спинку сиденья:
- По какому праву ты заставляешь меня проходить реабилитацию?
Мама таращится на меня своими кукольными глазами и отдирает мои пальцы от сиденья.
- Мы заботимся о тебе, сынок, это дает нам такое право ... Пойдем!
Папа чуть не выталкивает меня из машины, я спотыкаюсь, он помогает мне удержаться на ногах, держа за куртку, будто тряпичную куклу.
- Давай, сынок, возьми себя в руки, - мягко подбадривает он меня.
Когда я нахожу точку равновесия и беру под контроль свои дрожащие ноги, то вдруг чувствую, что у меня по лицу бегут слезы, и я вытираю их вместе с соплями своим рукавом. Мама тоже выходит из машины, она качает головой и шепчет:- Не знаю, как с нами такое случилось ...
- Наверное, такова воля Господня, - издеваюсь я, чувствуя, как отец крепко сжимает мое плечо, - пожалуй, это еще одно испытание.
Она снова таращится на меня и вдруг отскакивает подальше, начинает кричать на отца:
- Слышал его, Дэйви? Он - зло! - Она указывает на меня пальцем. - Послушай, что ты говоришь, неблагодарное маленькое ...
- В нем говорят наркотики, Кэти, - объясняет папа с мрачной уверенностью, теперь, когда у матери сорвало крышу, он играет хорошего полицейского.
У моего старика огромный терпение, которое он ненавидит терять. Моя мама всегда быстро заводится, поэтому я решил вывести ее из себя своим ужасным поведением, что странным образом утоляет гнев отца. Я чувствую себя беспомощным щенком, у меня нет больше времени. Мой кадык дрожит, глаза горят так, будто в них песка насыпали. Я дважды всхлипываю, мое тело трясется в сейсмических конвульсиях, и отец озабоченно смотрит на меня.
Я оглядываюсь по сторонам, но бежать здесь никуда. - Давай, - командует отец, в его голосе слышно нетерпеливость. Мы шагаем по дорожке из гравия к белому сооружению и заходим внутрь. В этом месте чувствуется вездесущая атмосфера государственного контроля; стены цвета магнолии, коричневые коврики, яркое освещение.
Нас встречает здешняя директриса, сухощав женщина с темными кудрявыми волосами, забранными в хвостик. Ее тонкое лицо украшают очки в красной оправе. Она не обращает на меня никакого внимания и жмет руки родителям. Ко мне же подходит огромный тип с белокурыми волосами, подозрительно мило улыбается мне.
- Меня зовут Лен, - представляется он и поднимает мою сумку. - Я проведу вас в комнату.
Старик кивает мне и радостно говорит:
- Кажется, не так здесь и плохо, да, сынок? -Он пожимает мне руку, на его глазах слезы. - Мы верим в тебя.
А худощавая телка все болтает и болтает с моей матерью, которая испуганно смотрит на нее:
- Наше заведение Святого Монана работает на основе эффективного сотрудничества между двумя министерствами здравоохранения и тремя департаментами социальной работы. После детоксикации нашего каждого нашего клиента ожидает индивидуальная терапия и групповые встречи.
- Ага ... Это хорошо ...
- Групповая работа имеет решающее значение в нашей философии. Во всех остальных учреждениях контакты с себе подобными запрещены, потому что считается, что это может негативно повлиять на поведение клиента.
- Да ... наверное, это для вас удобно, - бездумно отвечает мама, всматриваясь в занавески и касаясь их, будто проверяя их качество.
- Мы поняли, хуже вы ему точно не сделаете, - говорит папа. Затем поворачивается ко мне и добавляет: - не упусти такого шанса. Договорились?
- Ага, - соглашаюсь я, изучая расписание, которое висит на стене за его спиной. Там написано, что ПОДЪЕМ здесь в семь утра. Блядь.
Я не упущу первого попавшегося шанса убежать отсюда.
- Наконец останешься дальше от тех улиц, от всех своих друзей-неудачников, типа Кочерыжки твоего. И Мэтти. Никаких амбиций у тех людей, - качает он головой.
- Да, исключение из привычного окружения, которое только поощряет употребление наркотиков - это один из ключевых элементов нашей программы. Мы предлагаем дисциплинированный и четко структурированный образ жизни, который предоставляет клиенту, зависимом от наркотиков, возможность пройти полную реабилитацию, - говорит эта Тощая телка.
- Это они тебя к такому приучили, я всегда это знала, - кричит мать, агрессивно пялясь на меня.
- Они - мои друзья. Я имею право общаться с кем хочу, - отвечаю я, слыша, как где-то громко хлопают двери, а потом кто-то выкрикивает проклятия и угрозы.
- Они - торчки, - настаивает она.
- И что? Они никому не вредили, - отвечаю я, замечая на себе исполненный сочувствием взгляд Тощей.
Видимо, не очень ей приятно слышать всю эту семейную ссору, но это ее работа - в этом центре, уверен, случалось и не такое. Кажется, никто, кроме меня, не слышит отчаянных криков и громкого топота дальше по коридору.
Пожалуй, здесь очень весело, можно поиграть.
- Не нанесли никому вреда? - жалко стонет отец. - Тебя поймали на горячем, сынок, когда ты обокрал тот магазин! Старую женщину, сынок. Пенсионерка, едва концы с концами сводит, но хочет еще и животным помочь. Вероятно, ты и сам понимаешь, как сильно ошибся, сынок, - пристально смотрит он на меня, потом украдкой поглядывает на равнодушную Тощую в поисках поддержки. - Ты же сам понимаешь, что натворил?
Обокрал старую каргу, которая скоро подохнет ... старая стукачка, блядь.
- Лучше бы ты больше общался с Томми, Фрэнсисом и Робертом, сынок, - умоляет мама, - играл в футбол, все такое. Ты же всегда любил футбол!
Неожиданный укол паники, и я готов согласиться на что угодно, лишь бы съебаться из этого холодного холла. Я поворачиваюсь к своей новой хозяйке:
- Если мне будет очень плохо, я могу получить метадон?
Взгляд Тощей взвешенный и равнодушный. Она будто только сейчас меня замечает и медленно качает головой.
- Этот проект полностью лишает вас наркотиков. Это значит, что мы избавим вас и от метадоновой зависимости. Вы станете частью группы, общества, нашего сообщества Святого Монана, вы станете работать, отдыхать и играть вместе, а также больше не совершите ничего плохого, все будет хорошо, - говорит она, смотря на моих родителей. - Что ж, господин и госпожа Рентон, если вы не против, мы займемся Марком.
Блядь!
Мама сжимает меня в объятиях так крепко, что у меня кости трещат. Отец, заметив это неудобство, просто тепло кивает. Ему приходится оттянуть ее от меня, потому что она взрывается ебаными слезами.
- Он же мой ребенок, Дэйви, он всегда будет моим маленьким мальчиком ...
- Пойдем, Кэти.- Я сам разберусь, мама, вот увидишь, - пытаюсь я приободрить ее.
Просто идите отсюда на хуй! Немедленно!
Мне хочется полежать. Я не хочу становиться частью тупой паствы этой Тощей, не хочу вливаться в ее ебаное общество. Но только мои родители ушли, мне уже всеми фибрами души хочется трахнуть ее, я представляю себя и эту Тощую на Карибах, мы отдыхаем, а нам бесконечно преподносят новые дозы героина, причем не кто-нибудь, а ее же работники из Национальной службы здравоохранения.
Она напоминает мне сексуальную библиотекаршу, которая горячее проститутки – для этого ей надо только распустить волосы, достав из пучка шпильки.
Лен ведет меня в мою новую комнату. Хотя он и ведет себя очень вежливо и обходительно, но меня пугают его размеры, он - настоящий великан, поэтому вряд ли мне удастся убежать от него. Он включает флуоресцентную лампу, которая сначала мигает, напоминая мне освещения в ночном клубе, но затем выравнивается. Она наполняет комнату мягким светом и еле слышным жужжанием. Я падаю на кровать и оглядываюсь по сторонам. Это некий местный гибрид общежития в Абердине и каюты на «Свободе выбора». Такие же встроенные столик, полки и стулья, которые были у нас в универе, простенький шкаф и комод. Но Лен говорит, чтобы я не расслаблялся - меня ждет вступительная встреча в конференц-зале. Будто бы мне очень интересно встретиться с другими ... Интересно, встречусь я там с Кочерыжкой или Кизбо, или их отправили куда-то в другое место. - Сколько человек в группе?
- Сейчас - девять.
Но сначала он дает мне распечатку с расписанием, таким же, которое я видел на стене в холле. - Просмотрите сейчас его быстренько ...
Лотианская служба здравоохранения /Лотианский региональный департамент социальной работы
Группа лечения наркотической зависимости Святого Монана
Ежедневное расписание:
7:00 ПОДЪЕМ
8:30 ЗАВТРАК
9:30 МЕДИКАМЕНТОЗНАЯ ТЕРАПИЯ
10:00 МЕДИТАЦИЯ
11:30 ГРУППА ОЦЕНКИ ПРОГРЕССА
13:00 ЛАНЧ
14:30 ИНДИВИДУАЛЬНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ
16:00 ГРУППОВОЕ ОБСУЖДЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКОЙ ЗАВИСИМОСТИ
18:00 ОБЕД
19:30 ОТДЫХ, ФИЗИЧЕСКИЕ УПРАЖНЕНИЯ
20:30 УЖИН
23:00 ОТБОЙ
- Просыпаться в семь? Вы, наверное, шутите.
- Да, сначала трудно, - признает Лен - но к этому быстро привыкаешь. Таким образом в хаотичной жизни наших клиентов появляется какой-то порядок.
Завтрак обязателен для всех, даже если идет тяжелый период детоксикации, затем вас ждет обязательный прием лекарств.
- Семь утра - невозможно! - стону я. Последний раз я просыпался так рано только тогда, когда работал на Хиллзланда.
- А медитация? Зачем она нужна? Я не молюсь, не пою гимны, ничего такого!
Лен смеется и качает головой:
- Это не связано с религией, мы же не монастырь. Мы не требуем от вас обращаться к Господу или любой другой высшей силы, хотя, конечно, если вы захотите, мы будем только рады. Раньше это было очень эффективной и популярной формой лечения зависимости.
Единственная высшая сила, которую я признаю - это Пэдди Стэнтон и Игги Поп.
- А что такое эта зависимость?
- Так мы называем привычку к наркотикам.
- Хорошо, - пожимаю плечами я.
Перед моими глазами снова маячат толстые пальцы Лена с листком бумаги, он трясет ним, пытаясь привлечь таким образом мое внимание.
- Группа оценки прогресса дает вам возможность стать полноценным членом нашего общества, обсуждать существующие проблемы, которые возникают у вас из-за зависимости. Сами понимаете, проблемы эти довольно серьезные. После ланча у нас индивидуальная терапия, будете работать с Томом или Амелией. Затем мы собираем еще одну групповую встречу, чтобы обсудить вашу зависимость. После обеда у Вас свободное время; у нас работает телевизор, есть бильярд и спортивное и музыкальное оборудование. Немного, только несколько гирь и гитара, но мы ожидаем пополнение запасов в ближайшее время. Затем у Вас небольшой ужин, как правило, дают горячий шоколад либо молочный Хорликс с печеньем. В одиннадцать мы выключаем освещение в общих помещениях и телевизор. В течение сорока пяти дней нашей программы вам не разрешено звонить кому-либо без особых уважительных причин или разрешения квалифицированного работника. Вам можно писать письма, но вся корреспонденция, которую вы будете получать в ответ, будет раскрыта и проверена, прежде чем попасть в Ваши руки. На территории лечебного центра запрещено употреблять наркотики, в том числе - алкогольные напитки. Единственное исключение мы делаем для никотина и кофеина, - улыбается он. - Вам запрещено покидать нашу территорию в течение периода лечения, если это не предусмотрено программой проекта.
- Это настоящая ебаная тюрьма!
Лен пренебрежительно качает головой.
- В тюрьме вас сначала просто держат, а потом выбрасывают на улицу. Мы же хотим вылечить вас, - объясняет он. - Что ж, пойдем на вступительные сборы, я помогу сориентироваться.
Он показывает мне «территорию», как они ее здесь называют. Рассказывает мне, что наш корпус находится неподалеку от села Святого Монана, это восточная часть Файва. Еще неподалеку Анструтер, небольшой живописнй рыбацкий городок, но все равно мне не удастся выйти отсюда и посмотреть здешнюю окружающую среду, хотя до города всего несколько миль. Село и этот проект были названы в честь Святого Монана, святого, о котором никто никогда не слышал. Святой покровитель Пошловсенахуй - идеальный чувак для этой дыры. Центральную часть здания в форме буквы «П» украшает небольшой садик, обнесенный стеной. Внутри находятся десять спален, кухня, столовая и комната отдыха с бильярдом и телевизором. К комнате пристроена небольшоя теплица, оттуда есть прямой выход к дворику и саду, засаженному какими-то высоченными деревьями.
- А это - наш конференц-зал, - говорит Лен, открывая дверь.
И только я захожу к ним, сразу слышу: - РЕНТОН, БЛЯДЬ! - и громкий смех, за которым следуют аплодисменты. Поверить не могу. Они все здесь!
- Бля! Привет, мудаки, - слышу я свой радостный голос. Будто бы в ебаную вечеринку-сюрприз попал.
- Теперь полный набор, ребята, - смеется Джонни Свон, одетый в рубашку и галстук.
Затем я вижу ошеломленного Кизбо, который сидит в кресле, подпирая голову кулаком, и Кочерыжку, который дрожит от холода, обнимая себя за плечи и поджав ноги, такая классическая наркоманская поза. – Привет, Кошак, - гнусавит он.
В дальнем углу сидит Кайфолом. Я киваю и сажусь рядом.
- Неплохая у тебя итальянская тетушка.
Он устало улыбается:
- Пришлось.
Кочерыжка спрашивает Лена, нет ли у него каких-то лекарств от его дрожи, Лебедь знакомит меня с одним парнем из Ниддри, его зовут Грег Касл, но почему-то все зовут его Роем. Еще здесь с нами один нервный парень, Тед с Батгейта, черноглазый отжима с длинным кривым носом, его здесь зовут Скрилом. Он прибыл только вчера, тоже трясется, как неистовый. Среди нас одна девушка, кудрявая красавица Молли, которая косится на меня с нескрываемым враждой в взгляде. Я замечаю многочисленные следы от уколов на ее тонком запястье, оно покрыто розовыми шрамами от глубоких рваных ран. Однако больше всех меня пугает тот огромный байкер, Сикер, с которым я вживую никогда не встречался, но слышал о нем по-настоящему страшные вещи. Он смотрит на меня так пристально, будто в глаза рентген встроен, но потом он наконец отворачивается и уходит, будто мы его уже утомили и ему стало скучно.
Лебедь хитро подмигивает мне и украдкой показывает маленькое лезвие от бритвы.
Я успеваю заметить, как он делает небольшой порез себе изнутри рта, и вот ему на руки уже хлынула кровь. Все смотрят на Лена, тот теряется от страха.
- Болит ... Так сильно болит ... - скулит Свонни.
- Медсестры сейчас нет ...
- Я учился, я ему помогу, - быстро вызываюсь я.
- Ладно...
Кайфолом, Кизбо и Кочерыжка завистливо пялятся на меня, когда я веду Джонни вниз по лестнице, к нужнику. Он достает из ботинка шприц и начинает варить.
- Последние летние запасы, друг. Наслаждайся, потому что наступили тяжелые времена ...
Он сдирает с шеи галстук и затягивает его вокруг моего бицепса. Мы быстренько глотаем по таблетке спида, он укалывает меня, и вот героин уже несется по венам в мой мозг, убивая на пути всю мировую боль.
Блядь, клево, сука ...
Я падаю на пол этой параши, пока Лебедь ширяется и рассказывает мне, что у него были определенные запасы, но это - последняя доза. Затем достает пакет со спидом, и мы приканчиваем и его, хотя мне сейчас этого совсем и не хочется.- Давай! - командует он, пока я пытаюсь завязать ему галстук. - Если они догадаются, что мы обдолбанные, всему конец. У меня все на мази, много связей.
- Правда, Джонни, - выдыхаю я, - крутой ты чувак.
- Никаких проблем, - отвечает он.
Когда мы возвращаемся, Лен и тощая уже начали свою игру, но никто их не слушает, все просто отдыхают на стульях и думают о своем. Да тут нам неплохо. Это - мои люди, эта команда Святого Монана.
Перекресток
Для Элисон время превратился в оборванную ряд базовых биологических импульсов.
Билл и Кэрол, другие их сотрудники, прекрасно знали об их отношениях, но вели себя достойно, честно и даже пытались поддержать их и сохранить.
Однако, как и Александр, они стали замечать, в каком состоянии Элисон начала приходить на работу, если она, конечно, вообще туда приходила. Так не могло больше продолжаться. Сегодня она снова появилась на работе незаметно, как призрак, - и в десять тридцать. Александр целое шоу устроил, вызвав ее в свой кабинет, где с горящими глазами и слюной на губах начал отчитывать ее.
- Слушай, возможно, для тебя это ничего не значит, - сказал он, - но сейчас мы на переломном этапе эпидемии в этом городе. Я не могу так выделять тебя среди других. Давай, Эли ...
Вдруг он прерывается и сексуально шепчет вещи, достойные скорее любовника, чем босса: - Ты здесь хуйней страдаешь!
- Извини ... Я просто ... - моргает она в серебряном свете от лампы. - В автобусах сейчас просто не протолкнуться ...
- Я действительно думаю, что тебе надо куда-то перевестись, возможно, вернуться в колледж. Это моя вина, я не должен был сближаться с тобой ...
В глазах Элисон вспыхнул какой-то потусторонний свет. Ее рот скривился в сердитом неповиновении:
- Если это твоя вина, почему это именно я должна переводиться куда-то?
Александр сейчас увидел в ней ту, кем она была на самом деле, - напуганного молодую девушку, но впервые дрогнул от собственного снобизма: она – паразит, из тех ужасных районов. Ему стало стыдно за такие свои мысли. Он даже не сумел придумать достойный ответ. Это было нечестно - он хорошо знал, что пришло время попрощаться. Конечно, он мог воспользоваться властью своей должности и ролью во всем проекте борьбы с болезнью, но понимал, что ее интересует другой вопрос. Пришло время быть честным, показать такую же бездушную прямолинейность, которую она демонстрировала ему все это время, когда рассказывала, что трахается с другими.
- Мы с Таней ... Мы решили попробовать еще раз, ради детей.
Эта новость ошеломила Элисон. Она и сама не знала, почему так, ведь никогда не испытывала ничего особенного к Александру, не надеялась на какие-то длительные отношения. Возможно, она просто не могла поверить его словам, а возможно, что он значил для нее больше, чем ей казалось.
- Очень рада за тебя, - ответила она настолько тактично, насколько позволяли ее актерские способности.
Его страдальческий взгляд свидетельствовал о том, что он ожидал более эмоциональную реакцию.
- Я действительно рада, я именно это имею в виду, - объясняет Элисон, хотя это - опять ложь. - Детям нужны мама и папа, я никогда не собиралась выходить за тебя, Александр, это был просто секс. Мне безразлично.
Фальшивые, несколько высокомерные ее слова глубоко поразили его сердце. Он любил ее, поэтому очень страдал из-за своего решения. - Я не уверен, что теперь мы сможем работать вместе...
- Блядь, ты сейчас меня действительно доставать начинаешь, и это мягко сказано. - горько смеется она. - У меня были плохи дела, у тебя - тоже, мы бы могли в тот вечер заснуть в разных кроватях, но случилось иначе. И теперь наша история закончилась, а еще я совсем не заинтересована в том, чтобы сообщать об этом на весь мир.
- Ладно ... - нерешительно говорит он, чувствуя себя слабым и ничтожным.
Его пассивность просто потрясала ее. Элисон думала сейчас о своей умершей матери, на которую она так и не сумела как следует за это разозлиться. В голове звучали строки классической поэмы Дилана Томаса. В той палате она просто стояла и пялилась на бездыханное тело, такое жалкое и падшее. Мать уже давно превратилась в труп, еще до того, как умерла. Тогда Элисон поняла, что не знает, куда приведет ее жизнь, все ее надежды и идеалы пошатнулись в тот день. Зачем ей нужна работа в совете, эта проклятая чушь с деревьями? Эти вещи превратились сейчас в бессмысленную кучу дерьма, в пустую суету каких-то кретинов, которые на самом деле думают только о себе.
- А знаешь что? Я облегчу тебе жизнь, - говорит она неожиданно низким голосом. - Я уволюсь. Из совета. Меня все это достало!
- Не теряй разума, ты не можешь остаться без работы, Элисон, я не заставляю тебя делать это, - протестует Александр, чувствуя, как его слова безнадежно пропадают в огромной пропасти, которая пролегла между ними.
- Нахуй я вообще с тобой разговариваю? - спрашивает она и выходит из его кабинета, проходит по открытому залу, не смотря на Билла и Кэрол, и громко хлопает дверью.
Она направляется по дубовым коридорам, спускается по мраморной лестнице, проходит через тяжелые двери и оказывается на площади перед городским советом. Элисон идет по Королевской миле, оставляя позади свой дом и чувствуя себя значительно лучше из-за того, что в конце концов она поступила правильно, зная, что нет ничего вечного на земле.
Он был такой жалкий, презрительно думала она. Она раньше тоже такой была, но раньше ее окружали исключительно вялые люди. Возможно, небеса послали ей благословение. Кто его знает.
Ничего нельзя знать наверняка.
Город был прекрасным. Непревзойденным. Конечно, трущобы выглядели ужасно, там не на что посмотреть, но в центре есть абсолютно все. Элисон гуляла по улицам, позволив себе наслаждаться потрясающим видом своего родного города. Свет льется на замок, отчего улицы Старого города сияют серебром. Пожалуй, это - самое прекрасное место на свете. Несравненное. И деревья такие красивые. Нельзя позволить вырубить их.
Элисон идет мимо какой-то помост, где четверо пьяных девушек носятся в стремительном вальсе, кажется, у них девичник, хотя сейчас только утро. Она останавливается и завистливо смотрит, как они плавно двигаются улице, ей хочется знать, почему они так чрезвычайно счастливы. Девушки вдохновляют ее еще раз испытать судьбу, и она входит в случайный бар у самого замка. Еще очень рано, так что бар был почти пустым. Коренастая, полная девушка осуждающе смотрит на нее, но все же подает бокал белого вина. Элисон садится за столик у окна и поднимает выброшенный «Скотсман». Вдруг ей пришла в голову интересная мысль: «Я подцепила старого оборванного Шотландца в ужасном баре. Снова».
Она поглаживает длинную ножку бокала, наполненного жидкостью цвета мочи. Один глоток отвратительной кислятины вызывает у нее тошноту. Второй глоток показался получше, а третий и вовсе удовлетворил ее вкусовые потребности. Она развернула газету и в передовой статье прочитала: Шотландское ведомство и Эдинбургский окружной совет должны прокомментировать своих поспешные действия по борьбе с наисерьезнейшей эпидемией из всех, с которыми приходилось сталкиваться шотландской столице. Отравление наших парковых зон, а значит - нашей истории и культурного наследия, возникает в результате заражения голландских вязов, и эта угроза касается каждого. Эта болезнь уже уничтожила значительное количество деревьев, но ситуация могла бы быть значительно хуже, если бы не были приняты соответствующие меры по спиливанию и сожжении зараженных деревьев.