— Ты — самое лучшее, что случилось со мной за долгое-долгое время, — признаюсь я ей. Мы обмениваемся вау-взглядами; понимаем, что во что-то втягиваемся и от этого хорошо и приятно.

Потом, конечно же, мне нужно оставить ее. Когда я возвращаюсь в Эдинбург без спасительных таблеток, моя усталость становится пьяной и острой. К счастью, у Карла неплохой кокаин, и родная толпа вдохновила его на то, чтобы сыграть хороший сет на Хогманай. Кроме того — Марина, ее парень Трой, дергающийся Спад и веселый Гэвин Темперли теперь со мной, в главном боксе для гостей. Один — скелет, другой — толстый подонок. В другом боксе — мой старый приятель Рэб Биррелл со своим братом Билли, который раньше был боксером. Оба выглядят хорошо. Приятно снова видеть их.

Потом вечеринка, но я здесь ненадолго, не хочу слишком наебашиваться перед Мариной, поэтому извиняюсь и рано ухожу. Останавливаюсь в отеле и сплю, как убитый, до следующего дня. Потом иду в Лит, чутка выпиваю с отцом в честь Нового Года — он приготовил приветственное рагу.

После крепкого сна в отеле я рано встаю и отправляюсь на игру «Хибс». К моему удивлению, отстраненная команда доказывает, что клуб стал намного больше и играет на более профессиональном уровне, чем раньше. Приемная — в корпоративном отеле; теперь тут несколько ВИП-лож, а не одна.

— Просто дайте мне самый дорогой пакет, — говорю я женщине, которая смотрит на меня, как на клоуна.

— Но это для вас одного, верно?

Я понимаю, как жалко звучит, что ты без друзей.

— У меня тут встреча с мистером Уильямсоном, — додумываюсь я сказать в последний момент.

— Хорошо... Саймон Уильямсон? Группа из шестерых. Вы бы хотели присоединиться к ним за столом?

— Да.

Я расплачиваюсь «визой» и иду к ступенькам. Дойдя до довольно роскошной банкетной, я сразу же вижу Больного, который выглядит почти как раньше — кроме седых локонов. Он сидит, как оказывается, с Джусом Терри Лоусоном, все с такими же с кудрявыми волосами, и еще четырьмя молодыми ребятами. Я несколько мгновений пялюсь на Саймона Дэвида Уильямсона, царя ебарей квартала Банана Флэт. Да, он немного поседел, но выглядит хорошо. Пока я стою с открытым ртом, он неожиданно поворачивает голову. Недоверчиво пялится на меня, а потом встает и рычит:

— Какого хуя ты тут делаешь?!

— Я поговорить, друг, — говорю, кивая Терри. — Тез. Ты ни капли не изменился! — думаю, что прошло лет пятнадцать, вспомнив, что в последний раз я его видел, когда мы делали тот грязный фильм. Тогда с ним произошла ужасная ситуация, он повредил свой член.

— Ага, — улыбается он. Он точно знает, о чем я думаю, — сто процентов!

Мы обмениваемся любезностями еще какое-то время, но я чувствую раздражение Больного, который хватает меня за руку и отводит к бару. Когда мы туда подходим, я бросаю перед ним конверт. У него нулевая сдержанность, он моментально хватает его. Не стесняясь, заглядывает в него, пересчитывает, даже не пытаясь этого скрыть и держит его близко к груди. Переводит глаза с денег на меня, на людей поблизости — вылитая пародия на диккенсонсоновсккую скрытую алчность.

Наконец-то его взгляд останавливается на мне. Я уже успеваю забыть о боли, вопросах и обиде, которые в нем были всегда. С раненой, надувшейся гримасой пострадавшего, он заявляет:

— Ты кинул меня не один раз, а дважды. Деньги я могу простить, но ты украл мой фильм! Я вложил душу и сердце в тот фильм! Ты и та ебаная сука Никки, и та самодовольная шлюха Дайэн...

— Они меня тоже кинули. Я вернулся обратно в Голландию, поджав хвост.

— Я искал тебя там!

— Я знал, что ты притащишься, поэтому ненадолго уехал в Гаагу. Ну и уныло же там было.

— Очень, блять, умно, скажу я тебе! — шипит он и вновь смотрит в конверт. Он восхищен и не может даже скрыть этого: — Никогда не думал, что ты отплатишь мне.

— Там все. Ты мог бы поискать Никки и Дайэн, но я решил компенсировать и за них.

— Это так непохоже на тебя! Ты, должно быть, очень богат. Анонимные наркоманы работают только для богатых ублюдков, которые думают, что могут купить билет из страны несчастий, которую они же и создали! — этот пиздюк не растерял ни капли своей животной ярости.

— Ну, вот и все. Я могу и буду рад забрать это обратно...

— Ты можешь съебнуть!

— Хорошо, потому что это все — твое. Теперь ты можешь расширить «Коллег».

Его глаза выпучиваются, голос превращается в рык:

— Что ты знаешь о «Коллегах»?

Я решаю, что упоминать Марианну — не лучшая идея.

— Только то, что говорит впечатляющий сайт. «Амбициозные планы по расширению», — там сказано.

— Ну да, само собой. «Мы планируем лить воду» — особо не удивляет, — насмехается он, презрительно смотря на людей вокруг.

Я смотрю на сильно заинтересовавшегося Терри за столом. Больной замечает это, быстро и хмуро зыркает, а потом поворачивается к нему спиной. Смотрит на меня, а я объясняю:

— Лучшие онлайн-расчеты для шестидесяти тысяч в 1998 году — в диапазоне от восьмидесяти трех тысяч и семьсот семьдесят фунтов до ста тысяч и девятисот фунтов. Я поделил разницу на девяносто одну тысячу и восемьдесят фунтов.

— Я бы мог поднять больше денег, если бы мне разрешили инвестировать мои деньги моим способом!

— Невозможно предугадать, это точно. Инвестиции могут уйти на юг точно так же, как и на север.

Он прячет конверт в куртку:

— Как насчет исходников «Семи Наездниц для Семерых Братьев»?

— Да кто же, блять, знает. Но порнофильм пятнадцатилетней давности сейчас бы не стоил ничего.

— Хммммм, — хрюкает он, глядя на свой стол. — Ну, спасибо тебе за деньги и давно, блять, пора. Но это общественное мероприятие, — он указывает на дверь. — Теперь иди.

— Ну, я поем немного ростбифа и посмотрю игру — по крайней мере, посмотрю первую половину, тебе же все равно, — улыбаюсь я. — Я купил ВИП-пакет, и давненько не видел на «Хибс» в деле. И разве тебе ни капельки не интересно, почему я это делаю именно сейчас?

Больной закатывает глаза, уступая и кивает Терри и ребятам:

— Да. Окей. Только не думай, что я буду слушать ебаные истории АА / АН о работающей программе шагов, дерьмо об оплате долгов, — говорит он, пока мы присоединяемся к другим.

Та предупредительная речь была полезна, это было именно то, с чего я планировал начать. Меня представляют сыну и племяннику Больного и двум мальчикам Терри. Все они выглядят как хорошие, нормальные молодые ребята. Предполагаю, что мы в том возрасте казались незнакомцам такими же. Мы хорошо едим, комик рассказывает смешные истории, потом тренер, Алан Стаббс, дает свои прогнозы на игру, прежде, чем мы отправляемся на трибуну смотреть игру в мягких креслах. Моя спина побаливает, но уже не так сильно. Я сажусь рядом с Больным.

— Ну, — говорит он тихим голосом и постукивает по внутреннему карману, — что за история? Почему? Почему сейчас?

Мне нравится вид полузащитника Макгинна у «Хибс». Не совсем обычный стиль бега, но хорошо держит мяч.

— Бегби, я встретил его в самолете до Лос-Анджелеса. Встретился с ним несколько раз. Мы снова почти друзья. Он был со мной в ночном клубе в Вегасе. Пригласил меня на свою выставку.

Наверное, «Бегби», но, скорее всего, «ночной клуб», «Вегас» и «выставка» — привлекают его внимание. — Ты дружишь с этим ебаным психом? После того, что он пытался сделать... — Больной затихает, пока «Хибс» атакуют ворота «Роверс» во главе с Макгинном.

— Ага. В том и дело. Он правда, блять, изменился.

Больной ухмыляется. Он указывает на игрока «Хибс» и толкает локтем своего сына:

— Мясник из Киркколда, — фыркает он. Потом поворачивается обратно ко мне: — Это все искусство, в которое он ударился? Ты и вправду думаешь, что он реабилитировался? Он играет тобой. Выжидает момент, чтобы напасть!

— Мне так не кажется.

— Тогда я рад за него.

— Я предложил ему деньги. Он отказался. Подонок женат на калифорнийской красотке. У него две прекрасные дочки, которые любят его до безумия, и он наблюдает за тем, как они растут. Я редко вижу своего мальчика.

Больной пожимает плечами, но смотрит понимающе. Тихим голосом шепчет мне:

— Мне об этом не рассказывай. Мы оба выпали из родительства, — бросает он быстрый взгляд на своего сына, — ну и что?

— То, что как, блять, Бегби стал удачной историей?

Больной в открытую ржет, с властным презрением, которое никто другой, кого я бы не встречал, никогда не смог бы повторить:

— У тебя должны быть деньги! Ты бы не вручил мне это, если бы не был экстремально богат, — он постукивает по своему внутреннему карману. — Клубы? Вегас? Не рассказывай мне про это дерьмо, и не ной потом, какой ты бедный!

Я рассказываю ему о своей работе и о прорыве диджея Technonerd.

— Значит, ты зарабатываешь на ебаных диджеях? Дрочилах с драм-машинами и аналоговыми синтезаторами?

— Не совсем. Только один из них делает серьезные деньги. Один из них — мой благотворительный проект, можешь назвать меня сентиментальным, но мне всегда нравилось его дерьмо. Другая — рискованная ставка, которая, кажется не окупится. Этот дуэт стоит мне почти всего того, что я зарабатываю, и я слишком глуп, чтобы бросить их. Ищу четвертого и пятого. Думаю, что если я, вместо того, чтобы быть диджеем, буду управлять пятью и с каждого иметь по двадцать процентов, это будет то же самое. Пока что у меня только треть.

Больной не тронут моим открытием. Он, очевидно, думает о моем мошенничестве, нужным для того, чтобы избежать больших хлопот и суеты:

— Я читал об этом голландском уебке, Technonerd. Этой хуила богат. Если ты получаешь двадцать процентов от его дохода...

— Окей, у меня есть, куда приткнуться в Амстердаме и квартира в Санта-Монике. Я не голодаю. У меня есть деньги в банке, среди которых нет твоих грешных денег, на лечение и уход за мальчиком.

— Что не так с парнем?

— Он аутист.

— Маленький Дэйви... дефективный ген? — он говорит это вслух, ссылаясь на моего умершего младшего брата. Его сын и племянник резко оборачиваются.

Я бурлю от злости, но сражаюсь с ней:

— Ты заставляешь меня уже жалеть об этом, — киваю на пухлый конверт в его кармане.

— Прости, — говорит он почти любезно, — наверное, не самое простое время. Так почему ты решил отплатить мне сейчас?

— Я хочу жить. Жить, — акцентирую я, и лицо Вики, смеющееся, с нежными голубыми глазами, всплывает перед глазами. — Не просто существовать, — подчеркиваю я. Пролетел первый тайм. — Отмыться от всего дерьма из прошлого.

— Так что, это все — искупление для реабилитации?

— В каком-то смысле, да. Слишком тяжелое бремя распиздяйства таскаю с собой.

— Совет: католицизм. Исповедь, — говорит он, — лучше пару монет в общую корзину, нежели девяносто тысяч, — и он подмигивает мне, похлопывая по карману.

Во время перерыва мы возвращаемся внутрь на чай, пиво и неплохой мясной пирог. Мы с Больным снова идем к бару, чтобы поговорить без лишних ушей.

— Похоже, у тебя все окей. Лучше, чем у меня, — стонет он. — Путешествуешь, блять, повсюду. Я никогда не выбираюсь из Лондона, если только не на праздники.

— Когда на тебя работает множество девушек...

— Они делают деньги, а не я. Я всего лишь отыскиваю их для приложения. Не надо, Рентон. Ты у нас тот, кто с деньгами.

— Застрявший в самолетах, аэропортах и отелях, оплакивающий проходящую мимо жизнь. Я трачу ограниченные ресурсы: время, гоняюсь за мечтой, которой живет ебаный Бегби! — внезапно меня прорывает: — Он отказывается брать деньги, что за хуйня?

— Он не поменялся, — сплевывает Больной. — Он подъебывает тебя. Бегби не способен измениться. Он — искаженный экземпляр человечества.

— Меня не волнует, кто он. Я просто хочу выполнить свой моральный долг.

— Ты никогда не отдашь свой моральный долг мне, Рентон, — он постукивает по карману, — это дерьмо даже не покрывает начала.

— Фильм ничего не стоит.

— Я говорю о Никки. Ты разрушил мои шансы быть с девушкой, от которой я был без ума!

Никки была мошенницей, которая кинула нас обоих. И я не верил и секунды, что он беспокоится за нее. Это рычаг для будущих манипуляций.

— Проснись, друг. Она наебала нас обоих.

Больной, кажется, набрал полный рот чего-то неприятного, но, наверное, не такого мерзкого, как хотел. Мы возвращаемся на наши места для второго тайма.

— Слушай, у меня есть дело для тебя. Мне нужен эскорт, — говорю я ему, видя, как его глаза расширяются, — не для меня, — спешно добавляю я, пытаясь не быть подлым.

— Я уверен, что это работа на тебя.

— Это для моего голландского парнишки. Диджея.

Он смотрит на своего молодого племянника:

— Эти умственно отсталые сами не могут найти себе, блять, девушек?

— Ага, расскажи мне об этом, я его менеджер, — я уточняю проблему. — У таких парней, как Конрад, нет социальных навыков. Они курят траву и мастурбируют на порнографию. Они не умеют разговаривать с девушками или заниматься сексом с настоящим человеком.

— Гадкие маленькие кибердрочилы. Это больные на голову уебки, — шепчет Больной, снова глядя на своего племянника, играющего в игру на телефоне, — созданные миром, в котором мы живем.

То что он говорит — резонирует. Матч не так уж и плох, но что-то фундаментально не так с нашими детьми, которые смотрят в экраны вместо того, чтобы смотреть, что происходит вокруг.

— Даже мы запятнаны погружением в тот мир, — он толкает меня локтем в ребра, — хотя и выросли на сортировочной станции!

Я даже не могу произнести ее имя, вздрагиваю, когда думаю о том, как потерял девственность в ее узкой вагине. Неспособный смотреть ей в лицо, в то время, как толкаю и проталкиваюсь через ее сухость под сдержанное одобрение Больного. Глаза слезятся, пытаясь сфокусироваться на разбитом стекле вокруг. Голубой дождевик, который мы расстелили, задувает мне в лицо. Вдалеке гавкает собака, и недовольно рыгает проходящий мимо алкаш.

— Да... сортировочная станция.

— Ты был бы еще девственником, если бы я не взял тебя под свое крыло, — смеется он, заметив мой дискомфорт.

Сейчас я с удовольствием вспоминаю, что переспал с Марианной. Наклоняюсь к Больному:

— Ох, уверен, что я бы нашел выход из этого лабиринта, но спасибо за мою неуместную сексуализацию в раннем возрасте.

Почему-то это задевает его:

— Ты тогда никогда не жаловался!

— Я был чувствительным. Шестнадцать-семнадцать было бы идеально для меня. В четырнадцать — слишком рано.

— Чувствительный... как ворующий и кидающий друзей мудак, чувствительный? Такой вид чувствительности?

Я ничего не могу ответить на это. Финальный свисток, «Хибс» выиграли 1-0. Больной отводит парней в такси Терри.

— Вы, братва, идите дальше, продолжайте вечеринку. Скажите Карлотте не ждать меня к ужину, я поем со старым другом.

Мальчики, особенно Бен, выглядят разочарованными, но не удивленными. Закрывая дверь, он предлагает десятку Терри.

— Отъебись ты, тупой мудила, мне по пути, — говорит Терри, высовывается из окна, подальше от ушей молодых ребят и шепчет, — было бы неплохо вновь увидеть твою сестру, друг. Не видел ее многие годы. Все еще красавица, я уверен, и она снова в обороте, — он подмигивает, залезает обратно и заводит машину.

Глаза Больного выпячиваются:

— Она не в обо..

Терри уезжает, триумфально сигналя.

— Педрила, — говорит Больной, а потом смеется, — удачи ему. Может быть, длина Лоусона вправит ей мозги. Она выгнала своего мужа. Был пойман на Рождество. Глянь видео, трахает Марианну. Помнишь Марианну, из старых деньков?

Я не ебалась уже месяцы. Ебаное дерьмо.

— Ага... — я коротко киваю, пока мы идем через парковку и толпу.

— С ней всегда что-то было не в порядке, но сейчас она конкретно съехала с катушек. Она бы трахнула и вонючую собаку. Скажу своему зятю пойти провериться, особенно, если он вернется к моей сестре, — пропевает он, пока мы проходим через Дум Бридж. — Помнишь засады здесь? — говорит он, а я чувствую призрачный зуд на своих гениталиях. Паранойя разрывает меня. Вики...

Он продолжает болтать, пока мы идем по Истер Роуд. Кажется, все места полнятся яркими воспоминаниями. Мы спускаемся по Алберт Стрит. Я думаю о квартире Сикера, где мы покупали геру, бар «Клан» напротив (теперь закрыт) — направляемся на Бучана Стрит, где «Дизи Лизи Паб» переделали в более солидное местечко. К слову, там теперь вполне хорошее пиво. Девушка-бармен выглядит знакомой, она приветствует нас, широко улыбаясь.

— Лиза, красотка моя, — говорит Больной, — две пинты замечательного лагера «Иннс энд Ганн», пожалуйста!

— Уже бегу, Саймон. Привет, Марк, давно не виделись.

— Привет, — говорю я, вдруг вспомнив, откуда знаю ее.

Мы находим уголок, и я спрашиваю:

— Как там ее имя?

— Ужасные Последствия, да, это она, — и мы по-ребячески хихикаем. Она получила это имя из-за телевизионной рекламы моющего средства для посуды. Шикарная хозяйка стоит перед раковиной полной посуды и восклицает: «Я люблю вечеринки, но просто ненавижу ужасные последствия». Ужасные Последствия приходила под конец вечеринки. Можно было найти ее на диване, или смотрящей телевизор с чашкой чая, давно, после того, как уже все уебки съебнули. Она приходила не для того, чтобы выебать всех, оставшихся в живых, да и не пила, не принимала наркотики и не ждала новых поставок. Мы никогда не понимали, почему она приходила.

— Жила со своей мамой и не хотела приходить домой как можно дольше, — заявляет Больной, — трахал ее?

— Неа, — говорю я. Однажды целовался с Ужасными Последствиями, но только и всего. — А ты?

Он закатывает глаза с выражением «не задавай глупых вопросов». Я настоял, что не останусь дальше пить, слишком взъебан джетлагом. Должен бы чувствовать себя ретро-неудачником, но быть тут — странно приятно, здесь, в Лите, с Больным.

— Ты часто в дороге?

— Свадьбы, похороны, Рождество... Так что да, часто.

— Слышал, что случилось с Никки? Или Дайэн?

Его глаза расширяются:

— Так они реально провернули с тобой этот номер?

— Ага, — признаюсь я, — прости за фильм. Хуй знает, что они сделали с исходниками.

— Бросили их в костер, несомненно, — а потом внезапно разражается сильным смехом. — Вот они мы, два мошенника из трущоб Лита, обчищенные, как тупые пезды, двумя хладнокровными буржуазными девчонками. Мы никогда не были такими умниками, как представляли, — и уныло спрашивает: — Слушай... Бегби упоминает обо мне?

— Мимолетно, — говорю.

— Я никогда этого никому не говорил, но я навестил мудилу в больнице; после того, как машина сбила его, когда он погнался за тобой, — он прочищает свое горло. — Он был без сознания, в какой-то ебаной пьяной коме, я высказал пару правд в его овощное рыло. Ты никогда не угадаешь, что случилось дальше.

— Он очнулся из комы, схватил тебя за кадык и вырвал его?

— Кстати, блять, почти. Подонок открыл свои глаза и сжал мою руку. Я обосрался. Эти глаза были как пламя Аида.

— Еб твою...

— Он опять расслабился в кровати, закрыв глаза. В больнице мне сказали, что это рефлекторная реакция. Потом, через пару дней, он очнулся.

— Если бы он был в коме, он бы и слова не понял, — улыбаюсь я, — и если бы он хотел, ты бы уже давно был мертв.

— Я не уверен, Марк. Он маньяк. Будь осторожен. Я рад, что больше не связан с ним никак. У меня были личные страдания из-за этой амебы.

— У меня кое-что есть для тебя. Он хочет вылить наши головы из бронзы.

— Нихуя.

Я делаю большой глоток лагера и медленно ставлю стакан на стол:

— Не убивай гонца.

Голова Больного медленно прокручивается с полузакрытыми глазами:

— Я и близко не подойду к этому ебаному психу!

8. Главы Лита

Песня «Honaloochie Boogie» группы «Mott the Hoople» звучит из маленького радио; ни один из трех мужчин не может поверить, что они все стоят в одной комнате. Друг-художник дал Фрэнсису Бегби студию на чердаке, находящуюся на задней улице от склада рядом с Броутон Стрит. Несмотря на обилие естественного света, падающего в комнату сквозь стеклянный потолок, две пары нетренированных глаз, принадлежащих Рентону и Больному, сканируют место, будто маленький, грязный завод. Тут печь, ассортимент промышленного оборудования, два рабочих стола, ацетиленовые горелки и канистры с газом. Стенные стеллажи со стройматериалами, на некоторых из них отметки, что они ядовитые или воспламеняющиеся.

Затянувшийся зевок сигнализирует Рентону о джетлаге из-за долгого перелета. Больной явно недоволен, он поглядывает то на дверь, то время на телефоне. Он пришел из-за того, что Бегби может как-то повлиять на проблему с Саймом. Уже чувствуется, что это ошибка.

— Где Спад? Небось, на пути с ебаной скамейки из Пирлиг парка, и, конечно же, именно он опаздывает!

Рентон замечает нервозность Больного в присутствие Бегби. Он не обращает на него внимания, после того, как небрежно пожимает ему руку и кивает.

— Никто не в курсе новостей о Втором Призере? — спрашивает Рентон.

Больной пожимает плечами:

— Я предполагал, что он упьется до смерти, или, что еще хуже, встретит хорошую девушку, остепенится и потеряется в мире детских раскрасок, — улыбается Рентон. — Он был слегка повернут на религии, когда я в последний раз его видел.

— Какая досада, — говорит Франко, — я собирался назвать экспонат «Пятеро Парней». Хотел изобразить вояж, в котором мы побывали вместе.

Это было очень не в стиле Франко: слово вояж мгновенно вызывает обмен сомневающимиеся переглядывания Больного и Рентона. Фрэнк Бегби улавливает это и собирается что-то сказать, но заходит Спад. Рассмотрев его лохмотья, расплывшуюся фигуру, Рентон чувствует, что усталость испаряется. Его движения поначалу осознанные, но затем превращаются в короткие, неконтролируемые спазмы.

— Вот и он, — объявляет Больной.

— Боль... Саймон... давно не виделись. Привет Марк, Франко...

— Привет, Спад, — говорит Рентон.

— Извините, что опоздал, ребята. Франко, приятно тебя видеть. Последний раз виделись на похоронах твоего мальчика? Было ужасно грустно, да?

Рентон и Больной снова переглядываются: очевидно, это была новость для них обоих. Франко, тем не менее, остался невозмутимым:

— Да, Спад, рад тебя видеть. Спасибо.

Спад продолжает болтать, пока Рентон и Больной пытаются понять, на какой он наркоте:

— Ага, прости, что опоздал, мужик, я, типа, встретил этого парня, Дэви Иннса, ты не знаешь его, Франко, Джамбо, но хороший парень, знаешь...

— Не волнуйся, друг, — перебивает его Фрэнк Бегби. — Как я уже сказал, я ценю то, что вы участвуете в этом, — он поворачивается к Больному и Рентону, — это касается и вас тоже.

Для всех очень непривычно слышать благодарность от Бегби, поэтому повисает неудобная тишина.

— Я польщен, Франко... или, эх, Джим, — путается Рентон.

— Франко норм. Зови меня, как хочешь.

— Может быть звать тебя Попрошайкой, Франко? — смеется Спад, пока Рентон и Больной застывают в ужасе. — Мы никогда не называли тебя так в лицо, но да, ребята, помните, как мы слишком боялись сказать «Мальчик-Попрошайка!» в лицо Франко?

— Вы все? — спрашивает Фрэнк Бегби, поворачиваясь к Рентону и Больному, которые мучительно пялятся в пол. Потом он громко смеется шумным хохотом, что шокирует их: — Да, я тогда был злым!

Они смотрят друг на друга и взрываются хаотичным смехом. Когда они утихают, Рентон спрашивает:

— Но почему ты хочешь сделать демонстрацию наших уродливых рож?

Франко с тоскливым видом садится на рабочий стол:

— Мы и Второй Призер, мы все выросли вместе. С Мэтти, Кизбо и Томми, которые тоже не с нами.

Рентон чувствует ком в горле от упоминания этих имен. Мерцающие глаза Больного и Спада говорят ему о том, что он не одинок.

— Искусство сейчас требовательно, — объясняет Фрэнк Бегби, — так что я хотел сделать ранний автобиографический экспонат. Да, я собирался назвать его «Пять Парней», но теперь, я думаю «Главы Лита».

— Звучит, — кивает Рентон, — помнишь, раньше был шоколад «Пять Ребят»?

— Больше его не выпускают. Не видел его годами, — говорит Спад, хлюпая ртом. Вытирает слюни с подбородка рукавом.

Больной обращается к Франко впервые напрямую:

— Это надолго?

— Около часа твоего времени, — отвечает Франко. — Я знаю, что вы все очень загружены, что вы с Марком тут ненадолго и у вас, наверное, есть планы с семьей, так что я вас не задержу.

Голова Больного согласно качается, и он снова проверяет телефон:

— Больно не будет, не? — спрашивает Спад.

— Нет, — отвечает Фрэнк Бегби, давая им комбинезоны, которые они надевают и садятся на маленькие барные стулья. Он сует две трубочки Спаду в ноздри. — Просто расслабься и дыши, как обычно. Будет холодно, — объясняет он, намазывая латекс на лицо Спада.

— Да. И щекотно, — смеется Спад.

— Пытайся не разговаривать, Дэнни, я хочу, чтобы латекс сел правильно, — настаивает Фрэнк, прежде чем повторить процедуру на Рентоне и Больном. Потом он надевает пятисторонний ящик из органического стекла каждому на голову, края ящика — в дюйме от любой части лица, выравнивают торчащие трубочки через маленькие отверстия в лицевой части ящика. Сквозь нижние канавки он просовывает два регулируемых дугообразных листа. Они соединялись вместе, образуя базу с отверстием, которое плотно прилегало вокруг шеи каждого мужчины. — Это часть, где люди начинают нервничать, похоже на гильотину, — хихикает Франко, увидев три тугие улыбки. Проверив, что каждый может дышать свободно, он замазывает зазоры замазкой, открывает верхушку ящика и начинает лить приготовленный микс внутрь. — Может быть немного прохладно. Будет тяжеловато, сидите, выпрямив спину, чтобы не нагружать шею. Это всего лишь на пятнадцать минут, но если кому-то будет сложно дышать или чувствуется любой другой дискомфорт, просто поднимайте руку и я открою ящик.

Пока ящики наполняются и сместь застывает, звуки снаружи — машин на улице, радио, деятельности Франко — все пропадает из сознания Рентона, Больного и Спада. Скоро мужчины чувствуют только воздух, входящий в их легкие через трубочки, которые торчат из ящиков.

Смесь быстро затвердевает, Франко убирает каст из органического стекла и созерцает своих старых друзей: в прямом смысле, три квадратноголовых, сидящие рядом на стульях. Внезапно чувствует давление в мочевом пузыре и отправляется в туалет. На обратном пути на экране телефона отображает входящий звонок от Мартина, и он берет трубку:

— Джим, нам придется поменять место для выставки в Лондоне. Я знаю, оно тебе нравилось, но у галерей проблемы со структурой и совету нужно поработать над ним, пока пространство станет доступным для публики... — мягкий американский голос Мартина звучит гипнотизирующе после скрежета шотландцев, звенящего у него в ушах, и Франко думает о Мелани. Он замечает, что слоняется в коридоре и смотрит в грязное окно на узкие мостовые и случайных прохожих, идущих по Лит Валк и Броугтон Стрит.

БОЛЬНОЙ

Я кладу руку себе на колени, чтобы поправить растущую эрекцию. Я не хочу Бегби — латентный гомик не выйдет из шкафа, — это его искусство шокирует меня меньше, чем других — не правильно понял! В моей голове мысль вернуться к Марианне, умоляя о вечной любви, завоевать ее обратно, устроить ей еблю со страпонами с шайкой выпускников из ее альма-матер. Я скучал по ним. Эта креативность, Бегби...

РЕНТОН

Это так расслабляет... к слову, самый расслабляющий момент, который у меня был за ебаные годы! Просто пустота, позволяет мыслям медленно раскрываться и извиваться.

Вики... как не характерно для нее — быть такой тихоней, как в последние дни, ни е-мейлов, ни сообщений... будто я расстроил ее. Что я, блять, сделал? Она не настолько высокомерна, у нее уже прошли месячные, и все равно, она сбежала тем утром сразу после плана Б.

Она знает о Марианне? Узнала ли она?

Марианна наврала, что никого не трахала, она точно трахнула зятя Больного. И, очевидно, Больного. Кого еще?

Блять, тонкие струйки воздуха проходят через эти трубочки... я ничего не слышу и не вижу...

БЕГБИ!

Я в его милости! Он может просто отрезать мне доступ к потоку воздуха сейчас! Какого хуя... спокойствие...

Как они говорят в фильмах: если мудила хотел бы меня убить, я бы был уже давно мертв...

Успокойся, блять.

Ебаный хер чешется, но я не могу его почесать, потому что я не знаю, кто может это увидеть...

СПАД

Смешно, но то, что начиналось клево, теперь испорчено, потому что одна из моих ноздрей наглухо забивается, чисто забита, всем тем коксом и соплями... ох, мужик... вторая... я поднял свои руки вверх... я не могу дышать!

Помоги мне, Франко!

Я не могу дыыыыышать...

Фрэнк Бегби все еще на телефоне с Мартином. Он переводит дискуссию с места для выставки в Лондоне на личную тему:

— Если Аксель Роуз увидел бы этот ебанный каталог, он был бы прямо перед Слэшем. Просто дай каталог его людям.

— Хорошо, я отправлю каталог его менеджеру и звукозаписывающей студии.

— Позвони Лиаму Галлахеру и Ноэлу Галлахеру. И этим ребятам из Kinks, братьям Дэйвидам. У нас есть серьезный музыкальный бизнес, в который мы еще не вошли.

— Я все сделаю. Но, Джим, я волнуюсь за твое время, и за комиссионные.

— У меня полно времени.

В мастерской Дэнни Мерфи вслепую просит помощи, глухой и бездыханный, поднимается со стула в ужасе, разрывая застывший блок у него на голове, в который заключено его лицо. Он натыкается на Марка Рентона. Встревоженный весом на нем, ощущением опрокидывания стула и падением на пол, Рентон рефлекторно хватается и бьет куда-то. Чувствуя мощный удар со стороны лица, Саймон Уильямсон в панике поднимает свои руки вверх, пытаясь снять тяжелый объект с лица.

Фрэнк Бегби слышит грохот и резко завершает звонок. По возвращении он видит хаос. Спад, руками и ногами растянулся на упавшем Марке Рентоне, а Больной рухнул через тележку. Франко берет большие стальные резаки и режет вверх от шеи по стороне лица Больного, открывая блок и раскрывая его благодарное лицо, в то время, как его легкие наполняются .

— Блять... еб твою мать... что случилось?

— Какой-то уебок довыебывался, — говорит Фрэнк голосом, вселяющим ужас в Больного. Почти указывая на возвращение того, кого очень боятся; чье присутствие намечено, но еще не подтверждено. Больной видит это в его глазах, которые проверяют слепок. — Хорошо... — Франко Бегби мурчит, делая вдох; похоже, вернувшись в режим Джима Фрэнсиса.

Франко поднимает почти невесомое тело Спада с Марка Рентона. Он падает на колени, и делает ту же процедуру, что и Больному.

— Могу ли я снять это с него? — спрашивает Больной и тянется к блоку, который покрывает лицо Спада Мерфи.

— Оставь его! — грозит кулаком Франко, а потом более мягко добавляет, — я сам сделаю... — и срывает форму с головы Рентона.

Вздыхающий, трясущийся Рентон наконец-то может дышать, дышать и видеть свет. Фрэнк Бегби кидается на него с индустриальным резаком.

— ФРЭНК, НЕТ!

— Заткнись, я снимаю форму с твоего лица!

— Ага, окей... спасибо, Фрэнк... — благодарственно пищит Рентон, — какой-то пиздюк упал на меня, — стонет он, пока Фрэнк Бегби делает манипуляции с его лицом. Потом Франко встает возле Спада Мерфи — тонкого, обездвиженного тела, торчащего из затвердевшего блока.

— Какой-то ублюдок ударил меня, — говорит Больной.

— Это был не я... Спад, блять, упал на меня! Что он делал? — Рентон поднимается и смотрит на неподвижное тело на полу. — Блять... он в норме?

Фрэнк Бегби игнорирует их, разрезает блок и срывает его с головы Спада. Срывает маску из латекса. Спад не отвечает на смачную пощечину, поэтому Бегби зажимает его нос и начинает делать искусственное дыхание рот в рот. Больной и Рентон беспокойно переглядываются.

Фрэнк отшатывается, когда легкие Спада наполняются жизнью и рвотой, залившей весь пол, а затем струящейся из его рта после того, как Франко переворачивает его на бок.

— Он в норме, — заявляет Фрэнк, прежде чем помочь Спаду сесть, облокотив его на стену.

Спад жадно вдыхает воздух.

— Что случилось?..

— Прости, дружище, моя вина. Ебаный телефон, — Франко качает головой, — потерял счет времени.

Внезапно из Рентона вылетает смешок. Сначала Больной смотрит на него, потом — Спад и Франко и спрашивают его:

— Какая твоя работа была самой ужасной?

Громкий смех, как топот копыт диких жеребцов, разбивает напряжение. Даже Спад, продравшись через кашель, присоединяется к ним. Потом, когда все утихают, Больной смотрит на телефон и поворачивается к Бегби:

— Мы закончили?

— Да, спасибо за твою помощь. Если тебе надо уходить, ты свободен, — кивает Франко и поворачивается к остальным: — Марк, Дэнни, мне пригодится помощь.

— Что мы можем сделать? — спрашивает Рентон.

— Помочь сделать это для моей головы.

Услышав это, Больной решает задержаться и посмотреть, как они будут накладывать на него латексную маску, как он на них. Потом, как и он, они надевают на него коробку из органического стекла, и заливают быстро застывающую смесь. Таймер на часах установлен. Пока блок застывает, Больной показывает ему два средних пальца, повеселив этим Спада и Рентона. По опыту они знают, что он ничего не услышит, но они все равно решают оставаться в тишине.

В обозначенное время они снимают форму. Освобожденный художник спокойно инспектирует отпечаток своего лица в застывшей форме:

— Хорошая работа парни, идеально, — и он моментально начинает создавать их головы из отпечатков лиц, наполняя их глиной. Объясняет, что когда они будут обожжены, глаза сделает вручную, с фотографий их всех. Потом он отнесет пресс-формы в специальную кузницу, где выльет их из бронзы.

Больной заинтересован и не спешит уходить. Они все еще беседуют, а когда головы наконец-то выходят из печи, трое из них шокированы — не от вида своих голов, а от вида головы Фрэнка Бегби. Что-то в нем есть такое, изможденное и напряженное, даже учитывая пустые глаза, которые он сделает позже. Это не отражение человека, который сейчас с ними. Голова похожа на того, каким он был раньше; наполненный психопатской злостью и намерением убивать — и это до того, как он заполнит пустые глазницы. Рот, скрученный знакомой холодной насмешкой, которую они еще не видели в Джиме Фрэнсисе. Холодок пробегает по костям каждого.

Художник улавливает атмосферу в комнате, но не может уловить причину:

— Что такое, ребята?

— Они выглядят отлично, друг, — с трудом выдавливает Рентон, — очень достоверно. Просто сносит крышу от того, как реалистично они выглядят даже без глаз.

— Хорошо, — Фрэнк Бегби улыбается, — а теперь, в качестве моей благодарности, я заказал на нас столик в ресторане. Я угощаю. — Он смотрит на Больного: — Все еще спешишь уйти?

— Было бы неплохо наверстать упущенное, — признает Саймон Уильямсон, — при условии, что Рентон уберет свой ебаный телефон хоть на десять минут. Я думал, что это у меня проблемы, но тебе надо сохранить хоть какие-то социальные навыки в век технологий.

— Дела, — защищается Рентон, — без передышки.

— Дела с Вики, готов поспорить, — поддразнивает Фрэнк Бегби.

Коварная улыбка Больного скользит по Франко и Рентону, ловкая, как пальцы карманника:

— Так значит, у него есть настоящая девушка, о которой он промолчал! Он все еще ведет себя как семнадцатилетний в такие моменты!

— Ага, точно, — говорит Рентон, держа потную руку на девайсе в кармане.

— И если мы говорим о делах, то если вы, джентльмены, когда-нибудь будете в Лондоне и вам понадобятся эскорт-услуги, — и он раздает рельефные визитки «Коллег». — Теперь, — он улыбается Франко, — пойдемте есть!

9. Больной — расширение / найм

Карлотта все названивает, хотя я вернулся в Лондон и мало, чем могу ей помочь в поисках тайско-блядствующего мужа. Она, блять, беспощадна. Я держу путь от станции метро Кинг Кросс в мой офис. Не могу оставить «Коллег» надолго. Лишь немногое можно сделать онлайн, не находясь на месте. Девочки формируют собственные связи с клиентами, потом сговариваются отрезать тебя, проводят личные сделки. Тут ты ничего не можешь поделать. Потом они тебя кинут или поругаются с клиентом, которые потом вернутся, как ни в чем не бывало, чтобы снова воспользоваться моими услугами. Так что ты регулярно увольняешь и нанимаешь. И это — за жалкие гроши. Настоящие деньги делают они.

Но Карлотту не ебет мой бизнес, пока я готов слушать ее нытье:

— Это убивает меня, Сай-мии...

Это, блять, убивает меня: я увертываюсь от плебея с открытым ртом, жду зеленого света, перескакивая с Йорк Вэй на Калей Роуд. В этот раз моя сестренка сама по себе и растеряна. Я осматриваю разбитую улицу, едва в состоянии понять, что же сталось с букмекерскими конторами и шотландскими пабами — этими некогда грозными центрами блядства и наркомании, которые являлись основой моей личной жизни. Темные дни. Карра еле может разговаривать; к счастью, Луиза помогает:

— Она разбита. Все еще не слышно ни единого слова от Юэна после того, как он улетел в Таиланд.

Грязный ублюдок. Пресвитерианская, ебущая в жопу шлюх, пизда...

— Кто нибудь смог понять, насколько он уехал?

Луиза пытается казаться возмущенной, но она не в состоянии скрыть злорадные нотки в голосе. Никто бы не верил в сестринскую любовь, если бы у них были бы такие же сестры, как у меня:

— Только то, что он взял билет в кругосветку сразу после того, как взял на работе творческий отпуск. Конечно же, Бангкок будет только первым пунктом назначения!

— Что за хуйня, — шиплю я, проходя мимо старого зала для снукера, а теперь — всратого клуба, собирающего все выхлопные газы. Одинокий алкаш протягивает стаканчик, потряхивая им с надеждой. Его лицо искажается горькой усмешкой, когда он видит только медь. — Он должен был сказать о своих планах или о возвращении.

— Он рассказал ей все это в одном е-мейле, — бесстрастно говорит Луи, — а потом закрыл свою страницу в «Фейсбуке». Он даже выключил свой телефон, он! У нее нет даже возможности связаться с ним!

Офис находится на задней улице позади Пентонвилл Роуд, на стороне, которая избежала реконструкции. Это старое ветхое здание над мини-офисами и ларьком с донером, его дни сочтены в связи с широким пост-евростаровским облагораживанием территории. Я захожу внутрь и чувствую, как ноги прилипают к ковру, пока я поднимаюсь по настолько узкой лестнице, что она бы уместилась в подвального типа квартире Рентона в Амстердаме.

В этот момент Луиза возвращает телефон обратно Карлотте. Конечно же, они с Россом ничего не сказали старой мамочке Юэна из маленькой независимой шотландско-коровьей деревне; она бы сильно разволновалась. И эта наглая, самодовольная, буржуйская драма-квин на менопаузе, рассказывает мне, что это Я не знаю, как себя вести с женщинами!

Волна теплого воздуха ударяет меня, когда я открываю дверь в офис. Я оставил ебаный радиатор включенным, плата за отопление будет немереной. Спасибо, Боже, за деньги Рентона. Я говорю Карлотте успокоиться и уверяю, что приеду на следующей неделе. Спрашиваю, не мог ли Юэн связаться с кем-нибудь еще, но она спросила всех его коллег — их он тоже обрезал. Еблан реально одичал. Никогда не думал, что у него есть яйца для такого.

Закончив разговор с ней я физически ощущаю себя так, будто наконец-то поссал, после того, как долго терпел. Я открываю окно, впуская холодный воздух, потом двигаюсь к своему столу, чтобы проверить е-мейлы и сайт. Несколько девчонок оставили свои отклики и фотографии. Я наслаждаюсь их профайлами и звоню назначить встречи, когда «ВИКТОР САЙМ» высвечивается у меня на телефоне. Просыпается не чувство тревоги, а горечь, злобная вспышка тошноты, убеждающая, что с твоим миром, блять, покончено.