Я начинаю громко стонать, и мы одновременно говорим:

— И какого хера нам теперь делать?

В дом входит Бен с самодовольным выражением. Не знаю, сколько он слышал, но он не комментирует.

— Я знаю этот взгляд, наполненный любовью, — дразню его я, пока Карлотта вынужденно удаляется. — Кто эта леди?

— Я не из тех, кто целуется, а потом рассказывает. — застенчиво улыбается мальчик. Внезапно я хочу, чтобы он вернулся в Суррей, подальше от окружающего меня дерьма.

7. Рентон — должок Больному

Чистый, свежий денек, я смотрю на «Роял Майл». Моя чашка трясется и дребезжит, когда я ставлю ее на блюдце — будто у меня нервное заболевание. Я не могу и дальше так много летать на большие расстояния, джетлаг пагубно на меня влияет. Я уже закинулся «Амбионом», «Ксанаксом» и «Валиумом», но все равно не доверяю себе даже положить сахар в чай. Не могу так больше.

Было сложно покидать Вики. Мы оба перезарядились; оба были голодными, возбужденными и поглупевшими — такими, какими бывают, когда встречаешь кого-то, кто тебе действительно нравится. Кажется, в какой-то момент я влюбился; наверное, тогда, когда я сказал, что никогда не прощу мусульманских экстремистов за одиннадцатое сентября, ибо перевозить наркотики стало проблематичнее, что сделало мою работу диджей-менеджера намного сложнее. Она посмотрела на меня и сказала, что ее кузен работал во Всемирном Торговом Центре и умер во время террористической атаки. Я задохнулся от ужаса, закашлялся и извинился, а она засмеялась и сказала, что дурачит меня. Сложно не полюбить такую девушку.

Сейчас она в Лос-Анджелесе, а я — в кафе в холодном и промозглом Эдинбурге. Люди мутно проплывают мимо. Глобальная коммерциализация заставляет шотландцев притворяться, что они любят Рождество, но мы на генетическом уровне запрограммированы бунтовать против него. У меня начинается сыпь, если я застреваю дома с семьей больше, чем на пару дней. Нам более близок Новый Год. Я не так уж часто смотрю в окно, потому что видок и внутри не так уж плох. Марианна всегда была привлекательной женщиной: превосходной, пухлогубой, пышной блондинкой; атлетично-тонкой, с попкой, как бицепсы супергероя. Весь мир был у нее под ногами, но она совершила роковую ошибку: дала Больному одурманить ее. Конечно, хуила разрушил ее жизнь. Но она, наверное, знала, где он или, хотя бы, где его искать. Я достал ее телефон через Эми Темперли, общую подругу из Лита, и мы встретились в кафе у «Роял Майл».

Моя первая мысль: ебать, Марианна эффектно постарела. Скандинаво-шотландские гены не подвели — ее кожа осталась превосходной. Сначала она осторожничает. Это неудивительно. Я тоже пиздец, как осторожен. Кинул Больного больше, чем на три двести, которые я отдал ему во время снятия порнофильма. Та оплата была приманкой, чтобы вытащить из него шестьдесят тысяч в 1998, которые сейчас — почти девяносто одна тысяча. Но я сделал это только потому, что он пытался навести на меня Бегби, в качестве мести за первое кидалово. И еще я украл исходники порнофильма, который мы сняли. Все сложно.

— Так что, ты хочешь отдать ему эти деньги? — с сомнением спрашивает Марианна, — спустя столько времени?

Думаю, она сейчас скажет мне пойти нахер, поэтому я говорю:

— Просто хочу отпустить прошлое и двигаться дальше.

Она подмигивает:

— Пытался найти его на «Фейсбуке»?

— Меня нет в соцсетях, но я пытался. Не смог найти его.

Она пролистывает ленту в телефоне и дает мне его:

— В соцсетях он под другим именем. Это его эскорт-агентство.

Страница в «Фейсбуке» привязана к сайту. Colleagus.com — микс из намеков и делового языка бизнес-корпораций восьмидесятых, дополненный постером с мотивирующим лозунгом. Все это вызывает у меня ноль, блять, сомнений, что он сам же его и написал.

— Больн... Саймон владеет эскорт-агентством?

— Ага, — говорит Марианна, забирая свой телефон и проверяя его.

Несмотря на все это, я чувствую тепло в груди, сопровождаемое всплеском волнения. Отношения между мной и Больным всегда были полны разрушительной динамики, из-за чего нам редко бывало скучно. Я необъяснимо доволен, что узнал об этом. Потом Марианна спрашивает с каким-то нетерпением:

— Не против пойти выпить?

Был ли я против? Я думаю о Вики. Но кто мы? Или все в моей голове? Даже не знаю, будет ли ей больно или обидно, если я кого-то трахну, или она рассмеется мне в лицо, потому что я так смешон. Слышу, как из меня вырывается коварная фраза:

— Можем пойти ко мне в отель, если хочешь.

Марианна встает, ничего не сказав. Мы выходим и идем по Виктория Террас, ее каблуки стучат по мостовой. Мимо паба, который уже миллион раз поменял название — но я помню, как в годы моей юности тут играли группы.

Кидалово Больного было еще одной причиной (помимо увечья Бегби), почему я бросил владение клубом и стал диджей-менеджером. Моим первым клиентом был Иван — я вложил в него все. Потом, как только он выстрелил, менеджер с еще меньшими угрызениями совести и с бóльшей коллекцией связей урвал его. Это стало важным уроком; я доказал, что усвоил его, увидев, как Конрад играет в роттердамском клубе. Он был под крылом старшего брата его друга. Я сразу понял, что мудила — вундеркинд. Он мог замутить любой вид танцевальной музыки. Поговорил с ним и убедился, что он не гнушается делать и поп-хиты. Это могло принести мне деньги, которыми я бы с легкостью мог расплатиться со всеми долгами.

Конечно же, я не хотел отдавать Больному честно заработанные деньги! Но если я собирался следовать плану реабилитации и личного искупления, я обязан наладить отношения с ним. И Вторым Призером, который в прошлый раз отказался от моих денег. Он ушел в религию, никто ничего не слышал о нем. Я должен был ему пятнадцать тысяч, как и Франко. Но ебаный Больной — тот, кто уроет меня из-за этих кусков. Так что я заслужил компенсацию.

Когда мы приходим в отель, я показываю, где бар, но Марианна резко говорит:

— Идем в твой номер.

Я, блять, не могу — но мне нужно это сделать. Это Марианна. Вспоминаю ее подростком: энергичная и высокомерная, невероятно красивая и сексуальная, висящая в объятиях развратника-Больного. Тогда у меня было ноль шансов, но сейчас она предлагает себя на блюдечке. Может быть, это все — часть процесса; может, нужно изгнать демонов прошлого, прежде, чем двигаться дальше.

Мы поднимаемся в лифте и заходим в мою комнату. Мне стыдно, потому что моя кровать все еще не заправлена, а в комнате странно пахнет. Не помню, дрочил я вчера или нет. Я редко дрочу сейчас, потому что наслаждаюсь насыщенными влажными снами и в часы бодрствования. Появляется какое-то жалкое, тоскливое одиночество после того, как подрочишь в отеле, которое все больше беспокоит тебя, когда ты начинаешь стареть. Я включаю кондиционер, хотя и знаю, что замерзну уже через пять минут.

— Хочешь выпить?

— Красное вино.

Марианна указывает на бутылку на столе — одну из тех, которые ты всегда открываешь, потому что думаешь, что они бесплатные, но они всегда платные.

Я открываю бутылку, а Марианна падает и растягивается на кровати, избавившись от каблуков.

— Ну что, мы сделаем это? — говорит она и многозначительно смотрит на меня. В такие моменты лучше не разговаривать, поэтому я начинаю раздеваться. Она садится и делает то же самое. Я думаю, что, кроме моей бывшей Катрин, Марианна — самая белокожая женщина, которую я когда-либо видел. Конечно, потрясающе сложенные женщины никогда не перестанут возбуждать, да и эта жопа — великолепна, как я себе и представлял в молодости. И тут я понимаю, что у нас проблема. — У меня нет презервативов...

— У меня тоже нет, — говорит Марианна, — потому что я не трахаюсь с кем попало. Я не ебалась месяцами. А ты?

— То же самое, — сдаюсь я. Уже давно перестал трахать молодых девушек из клубов. Они хотят только диджеев, а менеджер — утешительный приз. То, что должно было помогать психике, в конечном итоге подрывает самооценку.

— Тогда поехали, — говорит она, будто вызывая меня на бой.

Мы делаем это, я пытаюсь выложиться на все сто, чтобы показать, что она упускала все эти годы.

Потом мы лежим рядом, и дистанция в разделяющий континенты океан, которую я обозначил между мной и Викторией, резко сокращается. Вина и паранойя начинают рваться из меня, будто она находится здесь, в комнате. Потом Марианна резко смеется:

— А ты лучше, чем я думала...

Это было бы комплиментом, если бы не ее заниженные ожидания. И если я всегда думал, что она, типа, слишком крутая, то она, как мне кажется, всегда думала обо мне, как о социально неприспособленном рыжем неудачнике. Мы были связаны этими представлениями в молодости. Я не только предчувствую это «но»; намного хуже то, что я знаю, кем он окажется.

— ... но не так хорош, как один человек, которого мы оба знаем, — говорит она, отводя глаза. Я чувствую, что мой выдохшийся хуй немного подрагивает. — Он всегда заставлял меня хотеть больше, и чувствовать что я могу дать ему больше. Дразнил меня, — и она смотрит на меня с горькой улыбкой которая старит ее. — Я всегда любила хороший секс, — и она нежится в постели, как кошка. — Он трахал меня лучше всех.

Мой уставший член втягивается еще на полдюйма. Когда я заговариваю, чтобы прекратить свое молчание, мой голос на октаву выше.

— Ты позволила ему разрушить свою жизнь, Марианна. Почему? — я понижаю голос. — Ты же умная женщина.

— Нет, — она мотает головой, ее прямые светлые волосы, похожие на нейлоновый парик, рассыпаются так же, как когда мы шли. — Я — ебаный ребенок. Он сделал меня такой, — заявляет она, — посмотри на меня. И вот он тут. В Эдинбурге, не в Лондоне. Здесь на Рождество, мудила.

Это открытие. Конечно же, он будет тут: его мать, сестры, большая итальянская семья.

— Ты знаешь, где он?

— У сестры, Карлотты, младшей. Но его зять... — внезапно она смущается. — Я встретилась с ними на Джордж Стрит. Саймон сказал мне, что поведет своего сына на футбол в ВИП-зону на Новый Год.

— Хорошо... может быть, я увижу его там.

Но я — тоже ебаный ребенок. Когда Марианна уходит, я узнаю на сайте команды «Хиберман», что игра на Новый Год против «Рэйт Роверс» — дома. Это то, что у нас теперь вместо дерби. Я рад, что избавился и от «Хибс», и от футбола в целом, и стал за последние двадцать лет обычным любителем. «Аякс» скатился, когда я начал болеть за него. От «Кубка Европы» в последнем сезоне на «Де Мере» до замечательной «Арены» и прямиком в ебаную посредственность. Даже не помню свою последнюю игру «Хибс». Наверное, с отцом в «Айрбоксе».

Я иду к своему отцу в Лит. Ему семьдесят пять, и он бодр. Бодрый не как Мик Джаггер, но все же проворный и сильный. Он все еще ежедневно скучает по матери и двум мертвым сыновьям. И, я предполагаю, по живому тоже. Когда я появляюсь в его жизни не в виде еженедельных телефонных звонков, я веду его в «Фишерс» у берега, чтобы угостить морепродуктами. Ему там нравится. За ухой я рассказываю ему о том, что вновь дружу с Франко.

— Я читал о нем, — кивает отец. — Приятно видеть, что у него все хорошо, — он машет ложкой на меня. — Смешно, я думал, что искусство — это больше про тебя. Ты хорошо рисовал в художественной школе для малышей.

— Ну... — и немного по-детски улыбаюсь. Я люблю старого мужика. Смотрю на его седые волосы, зализанные назад тонкими прядями — будто лапа полярного медведя на розовом скальпе, и мне интересно, сколько из них побелело из-за меня.

— Хорошо, что вы помирились, — ворчит он, — жизнь коротка; слишком коротка, чтобы ругаться из-за денег.

— Заткнись, ты, старый коммуняка, — я не могу устоять перед возможностью пересмотреть его политические убеждения: — Деньги — единственная вещь, стоящая того, чтобы ругаться в наши дни!

— Вот, именно это сейчас в этом мире и неправильно!

Моя работа выполнена! Мы приканчиваем бутылку шардоне, он все еще немного пьян, так выпил слишком много виски — прямо как я на Рождество. Когда он начинает слегка покачиваться на стуле, я вызываю ему такси домой и возвращаюсь в отель.

Пока машина катится по темным улицам, я не могу поверить своим глазам, увидев, кто попрошайничает на тротуаре под уличным фонарем. Я рад и встревожен — это Спад Мерфи, сидит буквально в ярдах от моего отеля. Прошу таксиста остановиться, выхожу из машины и плачу парню. Потом тихонько подхожу к Спаду, который одет в бейсбольную кепку «Квик Фит», дешевые бомбер и джинсы, неуместно новые кроссовки, шарф и перчатки. Он сидит, согнувшись пополам. Рядом с ним один из этих маленьких терьеров — не знаю, если йорк или вести, но, похоже, его нужно помыть и подстричь.

— Спад!

Он поднимает глаза и пару раз моргает, прежде чем растянуться в улыбке:

— Марк, я не могу поверить, я уже собирался уходить, — он поднимается и мы обнимаемся. От него разит стойким запахом застарелого пота, мне приходится побороть рвотный рефлекс. Мы решаем выпить и идем к отельному бару. Спад — полубухарик, плюс, с ним шелудивая собака, но у меня — счет в этом отеле, так что несмотря на неодобрительный взгляд девушки-бармена, нас впускают. И это очень даже добродушно с их стороны (не хочу быть уебком, но он, кстати, сильно воняет — так, как не вонял с самого детства. Ну, если только в наркоманские деньки, но, наверное, мой запах перебивал это). Мы садимся в темный угол, чуть подальше от всех остальных в еле заполненном баре. Пес по кличке Тото тихонько сидит у его ног. Крайне странно, что Спад стал собачником — он всегда любил котов. Мы неизбежно начинаем обсуждать феномен Франко; я рассказываю ему, что хочу отплатить Больному, Второму Призеру и безумному художнику. О том, что первого надо найти, второй испарился, а третий не берет деньги, которые я ему задолжал.

— Неудивительно, что Франко не интересуют деньги, кот, — Спад выпивает добрую половину пинты лагера, пока Тото дает погладить себя под столом. Он — грязный вонючка, но милый и добрый, его наждачный язык облизывает костяшки моей руки.

— Что ты имеешь виду?

— Конкретно проклятые деньги, понимаешь. Деньги, которые ты мне дал, были худшим, что со мной случилось. Огромная, просто гигантская волна наркотиков, и конец наш с Эли. Я не виню тебя в этом, кот, — услужливо добавляет он.

— Думаю, мы все делаем свой выбор в жизни, друг.

— Ты правда веришь в это?

И вот он я, сижу и обсуждаю свободу действий и детерминизм с бухариком; я на «Гиннесе , он — на «Стелле. Дискуссия перетекает в мою комнату.

— А какой у тебя выбор, кроме, как верить в это? — спрашиваю я, открывая дверь; запах секса бьет в нос, но Спад ничего не замечает. — Да, у нас есть сильные позывы, но мы видим, что это и куда нас ведет. Поэтому мы можем сопротивляться им, отвергать их, — говорю я ему, вдруг понимая, что уже делаю кокаиновые дорожки в ванной, пользуясь моей визиткой из нержавеющей стали от «Цитадел Продакшнс».

— Разве не видишь, чем занят прямо сейчас?

— Я не в режиме отрицания и отторжения на данный момент, — отвечаю, — я в режиме пройти через это все дерьмо любой ценой. Тебе не обязательно присоединяться ко мне. Тебе решать, — говорю ему, махая свернутой двадцаткой: — Делай свой выбор; это — мой.

— Ага... но только за компанию, понимаешь, — говорит Спад с нарастающей паникой, расслабляясь, лишь когда я передаю уебку двадцатку, которую никогда больше не увижу, — давно такого не было.

Потом мы возвращаемся на улицу, проходимся по барам — это единственный способ, которым я могу избавиться от него, прежде, чем глаза начинают слипаться, а зевок питбуля чуть не разрывает мне лицо. Я направляюсь в отель, чтобы немного вздремнуть.

Оглушительный будильник, похоже, будит меня десятью минутами позже. И это моя жизнь — абсолютная, блять, невменяемость. Сейчас мне надо лететь обратно в Лос-Анджелес, ради единственного гига Конрада, а затем вернуться обратно к Хогманаю. Я бы хотел остаться в Амстердаме на всю зиму и поработать, но мне нужно вернуться в Лос-Анджелес и уделить время Вики — если я хочу, чтобы у нас все было серьезно.

И размышляю, пока шар ненависти к себе застревает у в груди, словно опухоль, о том, что мне нужно перестать трахать, блять, все вокруг.

Я лечу на позднем самолете до ебаного грибка человечества под названием «Хитроу», а потом — первым классом до Лос-Анджелеса. Уебки-охранники обнюхали каждый дюйм моей сумки в поисках следов кокса. На моей банковской карте нихуя нету, а визитка из нержавейки чиста, как слеза.

Черт, это был долгий и утомительный перелет с Конрадом, который прилетел из Амстердама и сидит сейчас рядом со мной. Он скучный, угрюмый и вообще — не самая приятная компания, поэтому я благодарен хоть какой-то приватности индивидуальных капсул. Конрад, по своей сущности, слегка аутичный, избалованный толстый уебок, но я верю, что в душе он хороший парнишка. Мне нужно быть уверенным в этом. Эмили, с контрактом с «Фабрик» в Лондоне, просто юная и запутавшаяся, но у нее — доброе сердце. И еще Карл. Самый главный младенец из них. Охуеть трио. И теперь ЕБАНЫЙ ФРЭНСИС БЕГБИ снова в моей жизни, а я ищу БОЛЬНОГО.

Мы в LAX; взгляд иммиграционной крысы — долгий и обыскивающий: на меня, на паспорт, на меня, на паспорт. Это плохо. Означает, что ему надо что-то сказать.

— Как долго вы жили в Амстердаме?

— Время от времени, около пяти лет.

— И вы — менеджер в индустрии развлечений?

— Менеджер музыкантов, — признаю я, разочарованный отсутствием иронии в моем голосе. Я слежу за Конрадом, который через несколько будок от меня — дышит спокойно, его жирные пальцы потеют на детекторе отпечатков, как сосиски на горячей сковородке.

— Каких групп?

— Диджеев.

Он немного обмякает:

— Разве это не то же самое, что и управлять группой?

— Легче. Соло-музыканты. Нет оборудования, — отвечаю я, а потом думаю об исключениях к каждому ебаному правилу (ебаный неандерталец Юарт!), — резервы самолетов, перевозки и отели. Организация прессы. Война за издательские отчисления, война с промоутерами за гиги и деньги, — меня прорывает, пытаюсь остановиться и не сказать «и наркотики».

— Вы часто сюда летаете. Планируете переехать в США?

— Нет. Но у меня есть квартира в Санта-Монике. Выгоднее, чем отели. В Лос-Анджелесе и Вегасе я часто бываю по бизнесу. Один из моих музыкантов, — показываю на Конрада, который уже прошел и направляется к багажу, — у него резиденция в «Винн». Я всегда путешествую с ESTA и подал заявку на «гринкарту», — вдруг я думаю о Вики, улыбающуюся на пляже в солнечных лучах, — но даже когда ее получу, я не буду жить здесь постоянно.

Он смотрит на меня, будто не веря, что мое заявление на «гринкарту» примут.

— Дэвид Гетта — один из моих поручителей, — говорю я.

— Угу, — мрачно говорит он, а затем останавливается. — Почему вы не хотите жить тут постоянно?

— Может быть, по той же самой причине, что вы не хотите жить в Амстердаме? Мне нравится Америка, но она слишком американская, на мой взгляд. Я думаю, вы найдете Голландию слегка чересчур голландской.

Он тоскливо оттягивает нижнюю губу, снова возвращаясь в кататоническую скуку; загорается зеленый, я сканирую свой палец в тысячный раз, меня снова фотографируют. Штамп в паспорте и на таможне — я возвращаюсь на Землю Свободы.

Первое, что я делаю — в прямом смысле — когда я где-то приземляюсь, это донимаю барыгу. Все, у кого нет контактов, не должны быть в этом ебаном бизнесе. Я говорю им, что это для диджеев, но большинство этих скучных мудил не притрагиваются ни к чему, кроме гидропоники; мой современник, N-Sign — Карл Юарт, исключение, снова. Обычно я беру кокаин, чтобы вечеринка продолжалась. Все, что угодно, чтобы перестать напоминать себе, что я самый старый человек в клубе — если я не с N-Sing. Мне жаль старых диджеев, они заслуживают больших денег, выходя на это ритуальное унижению каждую ночь: парни, которые больше не танцуют, играют для людей, которые танцуют. Это причина, по которой я пытаюсь быть терпеливым с Карлом. Заказываю неофициальный райдер: каннабис, порошок МДМА и кокаин. Конрад выплевывает так много технического дерьма о разных шишках в мое ухо, что я передаю ему телефон.

— Дело сделано, — говорит он. — Где этот обнюханный бомж N-Sing? Почему ты мучаешься с ним?

— Прошлое, друг, — я пожимаю плечами. Нужно сказать Конраду, чтобы не совал свой нос в чужие дела, но боюсь того, что он пойдет по пути Ивана. И это очень даже его дело, ведь я вписываю Карла на его гиги прицепом.

Пока мы ждем наш багаж, приходит сообщение от мудилы: не Карла, а Бегби.

— Когда будешь в «Эмбра»?

Никогда не знаешь, иронизирует ли он или это дислексия.

— Хогманай. N-Sign играет.

— Не хотел бы ты со Спадом, Больным и Вторым Призером поучаствовать в арт-проекте? Я хочу отлить ваши головы.

— Не могу говорить за них, но на меня можешь рассчитывать. Видел Спада, надеюсь увидеть Больного на Хогманай.

— Забились. Можешь 3 янв?

— Да.

Конрад садится в «убер» до отеля, один, когда я объясняю, что встречусь с девушкой.

— Чувааак, — улыбается он.

Когда я возвращаюсь в квартиру, чтобы встретиться с Вики, она мне радуется, как и я ей. Думаю о Марианне и о том, что я, блять, сделал? Может быть, это то, что должно было случиться. Выйти из системы, чтобы двигаться дальше.

После ужина с ее друзьями Уиллоу и Мэттом, мы отправляемся домой и сразу залезаем в постель. Я чувствую какой-то шлепок, и Вики тоже, но останавливаемся всего на секунду, прежде, чем кончить. Обнаруживаем, что презерватив порвался. Скатился по стволу члена, заляпанный миксом спермы и густой менструальной крови; у нее были месячные. Я расслаблен, но, тем не менее, она собирается выпить «план Б».

— Хочу быть вдвойне уверена; я просто не подхожу на роль матери, — весело улыбается Вики.

Мы падаем обратно в кровать, и на короткую секунду я слышу ворчащий голос Марианны: «Я не трахаюсь с кем попало. Я не ебалась месяцами». Я не уверен в причастности к этому Больного. Но это заглушается признанием Вики.

— Так хорошо быть с тобой. Я встречалась с мальчиками, хорошими мальчиками, но мальчиками. Хорошо быть с мужчиной.

Я чувствую укол вины. Всегда наслаждался ребячеством, никогда не стремился к зрелости. Мужество на мне плохо сидит, мне нравится быть одетым во что-то другое. Но моя эйфория лопается: существует больше одного типа мужчин.

— Ты — самое лучшее, что случилось со мной за долгое-долгое время, — признаюсь я ей. Мы обмениваемся вау-взглядами; понимаем, что во что-то втягиваемся и от этого хорошо и приятно.

Потом, конечно же, мне нужно оставить ее. Когда я возвращаюсь в Эдинбург без спасительных таблеток, моя усталость становится пьяной и острой. К счастью, у Карла неплохой кокаин, и родная толпа вдохновила его на то, чтобы сыграть хороший сет на Хогманай. Кроме того — Марина, ее парень Трой, дергающийся Спад и веселый Гэвин Темперли теперь со мной, в главном боксе для гостей. Один — скелет, другой — толстый подонок. В другом боксе — мой старый приятель Рэб Биррелл со своим братом Билли, который раньше был боксером. Оба выглядят хорошо. Приятно снова видеть их.

Потом вечеринка, но я здесь ненадолго, не хочу слишком наебашиваться перед Мариной, поэтому извиняюсь и рано ухожу. Останавливаюсь в отеле и сплю, как убитый, до следующего дня. Потом иду в Лит, чутка выпиваю с отцом в честь Нового Года — он приготовил приветственное рагу.

После крепкого сна в отеле я рано встаю и отправляюсь на игру «Хибс». К моему удивлению, отстраненная команда доказывает, что клуб стал намного больше и играет на более профессиональном уровне, чем раньше. Приемная — в корпоративном отеле; теперь тут несколько ВИП-лож, а не одна.

— Просто дайте мне самый дорогой пакет, — говорю я женщине, которая смотрит на меня, как на клоуна.

— Но это для вас одного, верно?

Я понимаю, как жалко звучит, что ты без друзей.

— У меня тут встреча с мистером Уильямсоном, — додумываюсь я сказать в последний момент.

— Хорошо... Саймон Уильямсон? Группа из шестерых. Вы бы хотели присоединиться к ним за столом?

— Да.

Я расплачиваюсь «визой» и иду к ступенькам. Дойдя до довольно роскошной банкетной, я сразу же вижу Больного, который выглядит почти как раньше — кроме седых локонов. Он сидит, как оказывается, с Джусом Терри Лоусоном, все с такими же с кудрявыми волосами, и еще четырьмя молодыми ребятами. Я несколько мгновений пялюсь на Саймона Дэвида Уильямсона, царя ебарей квартала Банана Флэт. Да, он немного поседел, но выглядит хорошо. Пока я стою с открытым ртом, он неожиданно поворачивает голову. Недоверчиво пялится на меня, а потом встает и рычит:

— Какого хуя ты тут делаешь?!

— Я поговорить, друг, — говорю, кивая Терри. — Тез. Ты ни капли не изменился! — думаю, что прошло лет пятнадцать, вспомнив, что в последний раз я его видел, когда мы делали тот грязный фильм. Тогда с ним произошла ужасная ситуация, он повредил свой член.

— Ага, — улыбается он. Он точно знает, о чем я думаю, — сто процентов!

Мы обмениваемся любезностями еще какое-то время, но я чувствую раздражение Больного, который хватает меня за руку и отводит к бару. Когда мы туда подходим, я бросаю перед ним конверт. У него нулевая сдержанность, он моментально хватает его. Не стесняясь, заглядывает в него, пересчитывает, даже не пытаясь этого скрыть и держит его близко к груди. Переводит глаза с денег на меня, на людей поблизости — вылитая пародия на диккенсонсоновсккую скрытую алчность.

Наконец-то его взгляд останавливается на мне. Я уже успеваю забыть о боли, вопросах и обиде, которые в нем были всегда. С раненой, надувшейся гримасой пострадавшего, он заявляет:

— Ты кинул меня не один раз, а дважды. Деньги я могу простить, но ты украл мой фильм! Я вложил душу и сердце в тот фильм! Ты и та ебаная сука Никки, и та самодовольная шлюха Дайэн...

— Они меня тоже кинули. Я вернулся обратно в Голландию, поджав хвост.

— Я искал тебя там!

— Я знал, что ты притащишься, поэтому ненадолго уехал в Гаагу. Ну и уныло же там было.

— Очень, блять, умно, скажу я тебе! — шипит он и вновь смотрит в конверт. Он восхищен и не может даже скрыть этого: — Никогда не думал, что ты отплатишь мне.

— Там все. Ты мог бы поискать Никки и Дайэн, но я решил компенсировать и за них.

— Это так непохоже на тебя! Ты, должно быть, очень богат. Анонимные наркоманы работают только для богатых ублюдков, которые думают, что могут купить билет из страны несчастий, которую они же и создали! — этот пиздюк не растерял ни капли своей животной ярости.

— Ну, вот и все. Я могу и буду рад забрать это обратно...

— Ты можешь съебнуть!

— Хорошо, потому что это все — твое. Теперь ты можешь расширить «Коллег».

Его глаза выпучиваются, голос превращается в рык:

— Что ты знаешь о «Коллегах»?

Я решаю, что упоминать Марианну — не лучшая идея.

— Только то, что говорит впечатляющий сайт. «Амбициозные планы по расширению», — там сказано.

— Ну да, само собой. «Мы планируем лить воду» — особо не удивляет, — насмехается он, презрительно смотря на людей вокруг.

Я смотрю на сильно заинтересовавшегося Терри за столом. Больной замечает это, быстро и хмуро зыркает, а потом поворачивается к нему спиной. Смотрит на меня, а я объясняю:

— Лучшие онлайн-расчеты для шестидесяти тысяч в 1998 году — в диапазоне от восьмидесяти трех тысяч и семьсот семьдесят фунтов до ста тысяч и девятисот фунтов. Я поделил разницу на девяносто одну тысячу и восемьдесят фунтов.

— Я бы мог поднять больше денег, если бы мне разрешили инвестировать мои деньги моим способом!

— Невозможно предугадать, это точно. Инвестиции могут уйти на юг точно так же, как и на север.

Он прячет конверт в куртку:

— Как насчет исходников «Семи Наездниц для Семерых Братьев»?

— Да кто же, блять, знает. Но порнофильм пятнадцатилетней давности сейчас бы не стоил ничего.

— Хммммм, — хрюкает он, глядя на свой стол. — Ну, спасибо тебе за деньги и давно, блять, пора. Но это общественное мероприятие, — он указывает на дверь. — Теперь иди.

— Ну, я поем немного ростбифа и посмотрю игру — по крайней мере, посмотрю первую половину, тебе же все равно, — улыбаюсь я. — Я купил ВИП-пакет, и давненько не видел на «Хибс» в деле. И разве тебе ни капельки не интересно, почему я это делаю именно сейчас?

Больной закатывает глаза, уступая и кивает Терри и ребятам:

— Да. Окей. Только не думай, что я буду слушать ебаные истории АА / АН о работающей программе шагов, дерьмо об оплате долгов, — говорит он, пока мы присоединяемся к другим.

Та предупредительная речь была полезна, это было именно то, с чего я планировал начать. Меня представляют сыну и племяннику Больного и двум мальчикам Терри. Все они выглядят как хорошие, нормальные молодые ребята. Предполагаю, что мы в том возрасте казались незнакомцам такими же. Мы хорошо едим, комик рассказывает смешные истории, потом тренер, Алан Стаббс, дает свои прогнозы на игру, прежде, чем мы отправляемся на трибуну смотреть игру в мягких креслах. Моя спина побаливает, но уже не так сильно. Я сажусь рядом с Больным.

— Ну, — говорит он тихим голосом и постукивает по внутреннему карману, — что за история? Почему? Почему сейчас?

Мне нравится вид полузащитника Макгинна у «Хибс». Не совсем обычный стиль бега, но хорошо держит мяч.

— Бегби, я встретил его в самолете до Лос-Анджелеса. Встретился с ним несколько раз. Мы снова почти друзья. Он был со мной в ночном клубе в Вегасе. Пригласил меня на свою выставку.

Наверное, «Бегби», но, скорее всего, «ночной клуб», «Вегас» и «выставка» — привлекают его внимание. — Ты дружишь с этим ебаным психом? После того, что он пытался сделать... — Больной затихает, пока «Хибс» атакуют ворота «Роверс» во главе с Макгинном.

— Ага. В том и дело. Он правда, блять, изменился.

Больной ухмыляется. Он указывает на игрока «Хибс» и толкает локтем своего сына:

— Мясник из Киркколда, — фыркает он. Потом поворачивается обратно ко мне: — Это все искусство, в которое он ударился? Ты и вправду думаешь, что он реабилитировался? Он играет тобой. Выжидает момент, чтобы напасть!

— Мне так не кажется.

— Тогда я рад за него.

— Я предложил ему деньги. Он отказался. Подонок женат на калифорнийской красотке. У него две прекрасные дочки, которые любят его до безумия, и он наблюдает за тем, как они растут. Я редко вижу своего мальчика.

Больной пожимает плечами, но смотрит понимающе. Тихим голосом шепчет мне:

— Мне об этом не рассказывай. Мы оба выпали из родительства, — бросает он быстрый взгляд на своего сына, — ну и что?

— То, что как, блять, Бегби стал удачной историей?

Больной в открытую ржет, с властным презрением, которое никто другой, кого я бы не встречал, никогда не смог бы повторить:

— У тебя должны быть деньги! Ты бы не вручил мне это, если бы не был экстремально богат, — он постукивает по своему внутреннему карману. — Клубы? Вегас? Не рассказывай мне про это дерьмо, и не ной потом, какой ты бедный!

Я рассказываю ему о своей работе и о прорыве диджея Technonerd.

— Значит, ты зарабатываешь на ебаных диджеях? Дрочилах с драм-машинами и аналоговыми синтезаторами?

— Не совсем. Только один из них делает серьезные деньги. Один из них — мой благотворительный проект, можешь назвать меня сентиментальным, но мне всегда нравилось его дерьмо. Другая — рискованная ставка, которая, кажется не окупится. Этот дуэт стоит мне почти всего того, что я зарабатываю, и я слишком глуп, чтобы бросить их. Ищу четвертого и пятого. Думаю, что если я, вместо того, чтобы быть диджеем, буду управлять пятью и с каждого иметь по двадцать процентов, это будет то же самое. Пока что у меня только треть.

Больной не тронут моим открытием. Он, очевидно, думает о моем мошенничестве, нужным для того, чтобы избежать больших хлопот и суеты:

— Я читал об этом голландском уебке, Technonerd. Этой хуила богат. Если ты получаешь двадцать процентов от его дохода...

— Окей, у меня есть, куда приткнуться в Амстердаме и квартира в Санта-Монике. Я не голодаю. У меня есть деньги в банке, среди которых нет твоих грешных денег, на лечение и уход за мальчиком.

— Что не так с парнем?

— Он аутист.

— Маленький Дэйви... дефективный ген? — он говорит это вслух, ссылаясь на моего умершего младшего брата. Его сын и племянник резко оборачиваются.

Я бурлю от злости, но сражаюсь с ней:

— Ты заставляешь меня уже жалеть об этом, — киваю на пухлый конверт в его кармане.

— Прости, — говорит он почти любезно, — наверное, не самое простое время. Так почему ты решил отплатить мне сейчас?

— Я хочу жить. Жить, — акцентирую я, и лицо Вики, смеющееся, с нежными голубыми глазами, всплывает перед глазами. — Не просто существовать, — подчеркиваю я. Пролетел первый тайм. — Отмыться от всего дерьма из прошлого.

— Так что, это все — искупление для реабилитации?

— В каком-то смысле, да. Слишком тяжелое бремя распиздяйства таскаю с собой.

— Совет: католицизм. Исповедь, — говорит он, — лучше пару монет в общую корзину, нежели девяносто тысяч, — и он подмигивает мне, похлопывая по карману.

Во время перерыва мы возвращаемся внутрь на чай, пиво и неплохой мясной пирог. Мы с Больным снова идем к бару, чтобы поговорить без лишних ушей.

— Похоже, у тебя все окей. Лучше, чем у меня, — стонет он. — Путешествуешь, блять, повсюду. Я никогда не выбираюсь из Лондона, если только не на праздники.

— Когда на тебя работает множество девушек...

— Они делают деньги, а не я. Я всего лишь отыскиваю их для приложения. Не надо, Рентон. Ты у нас тот, кто с деньгами.

— Застрявший в самолетах, аэропортах и отелях, оплакивающий проходящую мимо жизнь. Я трачу ограниченные ресурсы: время, гоняюсь за мечтой, которой живет ебаный Бегби! — внезапно меня прорывает: — Он отказывается брать деньги, что за хуйня?

— Он не поменялся, — сплевывает Больной. — Он подъебывает тебя. Бегби не способен измениться. Он — искаженный экземпляр человечества.

— Меня не волнует, кто он. Я просто хочу выполнить свой моральный долг.

— Ты никогда не отдашь свой моральный долг мне, Рентон, — он постукивает по карману, — это дерьмо даже не покрывает начала.

— Фильм ничего не стоит.

— Я говорю о Никки. Ты разрушил мои шансы быть с девушкой, от которой я был без ума!

Никки была мошенницей, которая кинула нас обоих. И я не верил и секунды, что он беспокоится за нее. Это рычаг для будущих манипуляций.

— Проснись, друг. Она наебала нас обоих.

Больной, кажется, набрал полный рот чего-то неприятного, но, наверное, не такого мерзкого, как хотел. Мы возвращаемся на наши места для второго тайма.

— Слушай, у меня есть дело для тебя. Мне нужен эскорт, — говорю я ему, видя, как его глаза расширяются, — не для меня, — спешно добавляю я, пытаясь не быть подлым.

— Я уверен, что это работа на тебя.

— Это для моего голландского парнишки. Диджея.

Он смотрит на своего молодого племянника:

— Эти умственно отсталые сами не могут найти себе, блять, девушек?

— Ага, расскажи мне об этом, я его менеджер, — я уточняю проблему. — У таких парней, как Конрад, нет социальных навыков. Они курят траву и мастурбируют на порнографию. Они не умеют разговаривать с девушками или заниматься сексом с настоящим человеком.

— Гадкие маленькие кибердрочилы. Это больные на голову уебки, — шепчет Больной, снова глядя на своего племянника, играющего в игру на телефоне, — созданные миром, в котором мы живем.

То что он говорит — резонирует. Матч не так уж и плох, но что-то фундаментально не так с нашими детьми, которые смотрят в экраны вместо того, чтобы смотреть, что происходит вокруг.

— Даже мы запятнаны погружением в тот мир, — он толкает меня локтем в ребра, — хотя и выросли на сортировочной станции!

Я даже не могу произнести ее имя, вздрагиваю, когда думаю о том, как потерял девственность в ее узкой вагине. Неспособный смотреть ей в лицо, в то время, как толкаю и проталкиваюсь через ее сухость под сдержанное одобрение Больного. Глаза слезятся, пытаясь сфокусироваться на разбитом стекле вокруг. Голубой дождевик, который мы расстелили, задувает мне в лицо. Вдалеке гавкает собака, и недовольно рыгает проходящий мимо алкаш.

— Да... сортировочная станция.

— Ты был бы еще девственником, если бы я не взял тебя под свое крыло, — смеется он, заметив мой дискомфорт.

Сейчас я с удовольствием вспоминаю, что переспал с Марианной. Наклоняюсь к Больному:

— Ох, уверен, что я бы нашел выход из этого лабиринта, но спасибо за мою неуместную сексуализацию в раннем возрасте.

Почему-то это задевает его:

— Ты тогда никогда не жаловался!

— Я был чувствительным. Шестнадцать-семнадцать было бы идеально для меня. В четырнадцать — слишком рано.

— Чувствительный... как ворующий и кидающий друзей мудак, чувствительный? Такой вид чувствительности?

Я ничего не могу ответить на это. Финальный свисток, «Хибс» выиграли 1-0. Больной отводит парней в такси Терри.

— Вы, братва, идите дальше, продолжайте вечеринку. Скажите Карлотте не ждать меня к ужину, я поем со старым другом.

Мальчики, особенно Бен, выглядят разочарованными, но не удивленными. Закрывая дверь, он предлагает десятку Терри.

— Отъебись ты, тупой мудила, мне по пути, — говорит Терри, высовывается из окна, подальше от ушей молодых ребят и шепчет, — было бы неплохо вновь увидеть твою сестру, друг. Не видел ее многие годы. Все еще красавица, я уверен, и она снова в обороте, — он подмигивает, залезает обратно и заводит машину.

Глаза Больного выпячиваются:

— Она не в обо..

Терри уезжает, триумфально сигналя.

— Педрила, — говорит Больной, а потом смеется, — удачи ему. Может быть, длина Лоусона вправит ей мозги. Она выгнала своего мужа. Был пойман на Рождество. Глянь видео, трахает Марианну. Помнишь Марианну, из старых деньков?

Я не ебалась уже месяцы. Ебаное дерьмо.

— Ага... — я коротко киваю, пока мы идем через парковку и толпу.

— С ней всегда что-то было не в порядке, но сейчас она конкретно съехала с катушек. Она бы трахнула и вонючую собаку. Скажу своему зятю пойти провериться, особенно, если он вернется к моей сестре, — пропевает он, пока мы проходим через Дум Бридж. — Помнишь засады здесь? — говорит он, а я чувствую призрачный зуд на своих гениталиях. Паранойя разрывает меня. Вики...

Он продолжает болтать, пока мы идем по Истер Роуд. Кажется, все места полнятся яркими воспоминаниями. Мы спускаемся по Алберт Стрит. Я думаю о квартире Сикера, где мы покупали геру, бар «Клан» напротив (теперь закрыт) — направляемся на Бучана Стрит, где «Дизи Лизи Паб» переделали в более солидное местечко. К слову, там теперь вполне хорошее пиво. Девушка-бармен выглядит знакомой, она приветствует нас, широко улыбаясь.

— Лиза, красотка моя, — говорит Больной, — две пинты замечательного лагера «Иннс энд Ганн», пожалуйста!

— Уже бегу, Саймон. Привет, Марк, давно не виделись.

— Привет, — говорю я, вдруг вспомнив, откуда знаю ее.

Мы находим уголок, и я спрашиваю:

— Как там ее имя?

— Ужасные Последствия, да, это она, — и мы по-ребячески хихикаем. Она получила это имя из-за телевизионной рекламы моющего средства для посуды. Шикарная хозяйка стоит перед раковиной полной посуды и восклицает: «Я люблю вечеринки, но просто ненавижу ужасные последствия». Ужасные Последствия приходила под конец вечеринки. Можно было найти ее на диване, или смотрящей телевизор с чашкой чая, давно, после того, как уже все уебки съебнули. Она приходила не для того, чтобы выебать всех, оставшихся в живых, да и не пила, не принимала наркотики и не ждала новых поставок. Мы никогда не понимали, почему она приходила.

— Жила со своей мамой и не хотела приходить домой как можно дольше, — заявляет Больной, — трахал ее?

— Неа, — говорю я. Однажды целовался с Ужасными Последствиями, но только и всего. — А ты?

Он закатывает глаза с выражением «не задавай глупых вопросов». Я настоял, что не останусь дальше пить, слишком взъебан джетлагом. Должен бы чувствовать себя ретро-неудачником, но быть тут — странно приятно, здесь, в Лите, с Больным.

— Ты часто в дороге?

— Свадьбы, похороны, Рождество... Так что да, часто.

— Слышал, что случилось с Никки? Или Дайэн?

Его глаза расширяются:

— Так они реально провернули с тобой этот номер?

— Ага, — признаюсь я, — прости за фильм. Хуй знает, что они сделали с исходниками.

— Бросили их в костер, несомненно, — а потом внезапно разражается сильным смехом. — Вот они мы, два мошенника из трущоб Лита, обчищенные, как тупые пезды, двумя хладнокровными буржуазными девчонками. Мы никогда не были такими умниками, как представляли, — и уныло спрашивает: — Слушай... Бегби упоминает обо мне?

— Мимолетно, — говорю.

— Я никогда этого никому не говорил, но я навестил мудилу в больнице; после того, как машина сбила его, когда он погнался за тобой, — он прочищает свое горло. — Он был без сознания, в какой-то ебаной пьяной коме, я высказал пару правд в его овощное рыло. Ты никогда не угадаешь, что случилось дальше.

— Он очнулся из комы, схватил тебя за кадык и вырвал его?

— Кстати, блять, почти. Подонок открыл свои глаза и сжал мою руку. Я обосрался. Эти глаза были как пламя Аида.

— Еб твою...

— Он опять расслабился в кровати, закрыв глаза. В больнице мне сказали, что это рефлекторная реакция. Потом, через пару дней, он очнулся.

— Если бы он был в коме, он бы и слова не понял, — улыбаюсь я, — и если бы он хотел, ты бы уже давно был мертв.

— Я не уверен, Марк. Он маньяк. Будь осторожен. Я рад, что больше не связан с ним никак. У меня были личные страдания из-за этой амебы.

— У меня кое-что есть для тебя. Он хочет вылить наши головы из бронзы.

— Нихуя.

Я делаю большой глоток лагера и медленно ставлю стакан на стол:

— Не убивай гонца.

Голова Больного медленно прокручивается с полузакрытыми глазами:

— Я и близко не подойду к этому ебаному психу!

8. Главы Лита

Песня «Honaloochie Boogie» группы «Mott the Hoople» звучит из маленького радио; ни один из трех мужчин не может поверить, что они все стоят в одной комнате. Друг-художник дал Фрэнсису Бегби студию на чердаке, находящуюся на задней улице от склада рядом с Броутон Стрит. Несмотря на обилие естественного света, падающего в комнату сквозь стеклянный потолок, две пары нетренированных глаз, принадлежащих Рентону и Больному, сканируют место, будто маленький, грязный завод. Тут печь, ассортимент промышленного оборудования, два рабочих стола, ацетиленовые горелки и канистры с газом. Стенные стеллажи со стройматериалами, на некоторых из них отметки, что они ядовитые или воспламеняющиеся.

Затянувшийся зевок сигнализирует Рентону о джетлаге из-за долгого перелета. Больной явно недоволен, он поглядывает то на дверь, то время на телефоне. Он пришел из-за того, что Бегби может как-то повлиять на проблему с Саймом. Уже чувствуется, что это ошибка.

— Где Спад? Небось, на пути с ебаной скамейки из Пирлиг парка, и, конечно же, именно он опаздывает!

Рентон замечает нервозность Больного в присутствие Бегби. Он не обращает на него внимания, после того, как небрежно пожимает ему руку и кивает.

— Никто не в курсе новостей о Втором Призере? — спрашивает Рентон.

Больной пожимает плечами:

— Я предполагал, что он упьется до смерти, или, что еще хуже, встретит хорошую девушку, остепенится и потеряется в мире детских раскрасок, — улыбается Рентон. — Он был слегка повернут на религии, когда я в последний раз его видел.