– Ничего так ребята, вполне себе дерзкие. Ты глянь, какие уебища!
Он сказал это чуть ли не… с нежностью.
И вот теперь, когда демки отправлены, Крисси – по маминой просьбе – бросает монетки на папину будущность. В который раз.
– Ну что? Когда я уже получу свой первый миллион? – Папа входит в гостиную, потирая руки.
Мы садимся в кружок, готовясь услышать хорошие новости. Через пару минут папа ложится на пол, ему трудно стоять на коленях.
«И Цзин» говорит, что с грядущим богатством придется чуть-чуть подождать. Оно обязательно будет, но не так скоро, как мы надеялись.
– Вот же гадство… Надеюсь, до марта уже все решится. А то пора проходить техосмотр. И надо что-то дарить Крису на свадьбу…
Но богатство неотвратимо. Так говорит «И Цзин»…
По окончании гадательного сеанса мы аплодируем Крисси. Мы все пребываем в приподнятом настроении.
– Ладно, теперь, когда все улажено… – говорит папа, медленно поднимаясь на ноги. – Черт! Мое колено! Джоанна, нам пора браться за дело всерьез. Пока судьба благоприятствует.
– Да! – говорю я, потому что не знаю, что еще можно сказать. И добавляю после секундной заминки: – А что будем делать?
– Захватим Лондон вдвоем, – говорит папа. – Тебе надо будет поговорить с народом из звукозаписывающих компаний. Расскажешь им обо мне. Сделаешь мне рекламу. Раскрутишь отца.
– Да! – говорю я опять. А потом: – Как?
– Я не знаю, – отвечает папа. – Что нынче делают музыканты, чтобы пробиться к известности? Может быть, стоит спросить у «И Цзин»?
– «И Цзин» утомилась, – говорит Крисси твердым голосом. – Ей надо… восстановиться.
– Нам с тобой надо вместе подумать, – говорит мне папа. – И разработать какой-то план. Подключить наших внутренних Финеасов Тейлоров Барнумов. Мы с Джоанной обязательно что-то придумаем.
Лично я сомневаюсь, что смогу что-то придумать.
В тот же вечер, но уже совсем поздно, Крисси лежит на своей верхней койке, глядит в потолок. Люпен дрыхнет внизу. Крисси явно хочет что-то сказать. И вот наконец.
– Знаешь, это все бред и херня, – говорит он. – Все мои предсказания – это бред. Я даже не читал книгу.
Он продолжает смотреть в потолок.
– Что?
– Я не умею предсказывать будущее. Не умею гадать по «И Цзин». Я все выдумываю из головы. А как иначе, Джоанна?
– Но… но ты говорил, что к Рождеству у меня будет парень! – говорю я чуть не плача.
Я сижу на краю своего разложенного дивана, в старых папиных теплых подштанниках вместо пижамных штанов. На лице – маска из овсяных хлопьев, рецепт которой я вычитала в «Настольной книге вожатой брауни». Там написано, что она помогает от прыщей – а прыщей у меня теперь целая россыпь. С тех пор, как моя ежедневная диета состоит на 90 процентов из вареной капусты и чапати с маргарином.
Крисси смотрит на меня. Смотрит долго, почти минуту. Иногда у него бывает такой взгляд… как будто ему меня жалко. Вот и теперь он смотрит с жалостью, почти с жалостью.
– Ну, это сбудется. Обязательно сбудется, – наконец говорит он, отворачивается к стене и натягивает на голову одеяло.
Дождавшись, когда все уснут, я приступаю к самоудовлетворению. В последнее время мои сексуальные фантазии упорно склоняются к Средневековью – вдобавок ко всем набранным в библиотеке книгам о разнообразных гадательных практиках я прошерстила всю секцию эзотерической литературы и прочла много книжек о ведьмовстве.
К своему удивлению я обнаружила, что эти книги буквально пронизаны порнографией. Разумеется, они не считаются порнографией – это не более чем исторические документы о женщинах, часто монахинях, имевших сношения с дьяволом.
Похоже, история знала немало монахинь, занимавшихся сексом с самим Князем тьмы. Если дьявол заправляет тебе в миссионерской позиции, то он инкуб. Если ты сверху, то он суккуб. В книгах о ведьмах можно найти самые разные технические подробности половых актов с дьяволом.
Например, в одной книге было написано примерно так: «Юную неофитку, по всей видимости опоенную дурманным зельем, выводят в центр собрания, и она стоит перед ковеном полностью обнаженная. «Юная неофитка! – взывает к ней верховная жрица. – Ты хорошо мне послужила! Войди же в круг избранных и отдайся любому, кто тебя возжелает!» И девице приходится уступать непотребным желаниям всякого члена ковена, кто захочет ее отыметь, и участвовать в свальном грехе извращенного свойства».
И так далее, и тому подобное. Короче говоря, я теперь мастурбирую, размышляя о средневековых демонах.
После всех стрессов минувшего дня я представляю, как меня укладывают на алтарь и заставляют «предаться похоти» с чередой сладострастных демонов и распутных жрецов. Поля пшеницы засохли, посевам грозит гибель, и если местные колдуны не оттрахают девственницу на черной мессе, вся деревня загнется от голода.
Только представь: ты занимаешься сексом для общей пользы. Ты нужна всем. Иначе случится неурожай. Это так возбуждает. Свальный грех извращенного свойства. Ммммммм. Либо я думаю вот об этом, либо о Джоне Кайте, но лучше не думать о Джоне Кайте, потому что я снова заплачу. Я всегда плачу, когда о нем думаю. Лучше думать о черной мессе.
– Джоанна.
Я молчу.
– Джоанна, что ты там делаешь?
Это Крисси. Он не спит.
– Э… я просто… чешусь. У меня чешется.
Тишина.
– Что-то ты часто чешешься в последнее время. И всегда по ночам.
Я молчу.
– У тебя, что ли, чесотка, Джоанна?
Очень долгая пауза. И наконец:
– Кажется, у меня… вши.
На следующий день Крисси говорит маме, что ему нужна отдельная комната, без меня и Люпена.
– Конечно! – радостно отвечает мама. – С радостью предоставлю тебе отдельную комнату! Достану ее у себя из задницы – где-то она завалялась! И пони в придачу. И небольшую конюшню! Кажется, она где-то была.
– Я могу поселиться в столовой, – говорит Крисси с прохладцей в голосе.
Мама впадает в неистовство.
– В столовой?!
– Ага. Я все обдумал. Мы все равно там не едим.
Это правда. Мы едим либо в гостиной, перед телевизором, либо на кухне – практически на ходу. Быстренько запихнешь в себя бутерброд с сыром, и все дела.
Мама категорически против, чтобы Крисси селился в столовой.
– Но мне нужна своя комната! – говорит Крисси.
В нем появилась какая-то новая решимость – впечатляющая непреклонность – с тех пор, как стало понятно, что поступление в университет ему точно не светит. Весь его вид говорит: «Да, вы изрядно меня нагнули, но это было в последний раз. Отныне и впредь я несгибаем. Я буду драться».
Конечно, я знаю, почему Крисси вштырилось перебраться в отдельную комнату: потому что уже не одну неделю я бужу его по ночам своей мастурбацией под сатанинские фантазии – и, движимая чувством вины, я горячо выступаю в его поддержку.
– Мне кажется, Крисси и вправду нужна своя комната, – говорю я. – Он уже взрослый, ему семнадцать. Ему необходимо отдельное жизненное пространство. Чтобы ему никто не мешал.
– Вот именно, – говорит Крисси, демонстративно не глядя на меня. – И мне нужно место для саженцев.
С недавних пор Крисси увлекся садоводством – с намерением выращивать овощи, чтобы мы не умерли от цинги. Наша спальня забита цветочными горшками с ярлычками «Кабачки», «Зеленый горошек», «Помидоры» и «Чили».
Как это принято у нас в семье, начинается большой жаркий спор, в котором участвуют все домочадцы, за исключением близнецов. Под запрос Крисси насчет столовой мы с Люпеном, пользуясь случаем, продвигаем свои интересы. Люпен клянчит велосипед, ночник и робота-трансформера.
К четырем пополудни мама сдалась. Теперь кровать Крисси стоит в столовой – там, где раньше был обеденный стол. Стол переехал ко мне. Это будет мой письменный стол для работы.
Ближе к вечеру на двери столовой появляется листок с надписью «Сексодром имени Алана Титчмарша» – сделанной мной. Крисси расставляет свои саженцы на импровизированном стеллаже, сооруженном из досок и кирпичей.
Да! Теперь у меня есть свой стол! Наконец-то! И совершенно не важно, что одна половина стола заставлена коробками с игрушками и одеждой. Вторая половина, отделенная полоской скотча – вся моя. Место, где я наконец-то смогу писать.
Я содрала со стены все картинки и все цитаты, висевшие над кроватью, и переклеила их на стену над столом. К ним добавились новые находки, сделанные за последнюю пару недель. «Стихи в фотоальбом юной леди» Филипа Ларкина: строки «настоящая девчонка во всамделишном месте» и «неизменно прекрасна» подчеркнуты красным. Неизменно прекрасна. Неизменно прекрасна. Настоящая девчонка во всамделишном месте. Рядом со стихотворением я прикрепила фотографию Джона Кайта. С ним я была настоящей девчонкой во всамделишном месте.
Там же висит и мой список «Самых лучших на свете слов», которые я собираю так же старательно и прилежно, как иные собирают коллекцию бабочек или брошей: Шагрень. Подкаблучник. Мимоза. Цитадель. Коллоидная ртуть. Йод. Свиристель. Вощеный. Сирень. Ягре. Бульон. Зоопарк.
В эти недели, когда у меня нет работы, я чувствую, что должна приготовить на будущее самое лучшее, самое качественное оружие – собрать у себя на стене арсенал наиболее мощных и острых слов, – чтобы, когда меня вновь призовут на битву, я смогла незамедлительно броситься в бой, и никто не сумел меня одолеть, и меня никогда больше не отодвинули на задний план.
Еще я наклеила на стену страницы из атласа «Лондон от А до Я», которые изучаю и заучиваю наизусть, как таблицу умножения. Мне хочется, чтобы люди думали, что я родом из Лондона, а в Вулверхэмптоне оказалась совершенно случайно. И когда я вернусь в Лондон, мне хочется, чтобы местные думали, будто я знаю город лучше их самих. Хочется, чтобы у меня получалась сказать, не задумываясь ни на миг, этак небрежно, как бы невзначай: «Да, Розбери-авеню. Это в Кларкенуэлле, в центральном Лондоне. Туда удобнее всего доехать по Кларкенуэлл-роуд. Марилебонский вокзал – самый маленький в Лондоне. Бары вокруг Биллингсгейтского рынка открыты всю ночь. По утрам там подают приличные завтраки. Я знаю все улицы в Лондоне. Знаю весь Лондон. Это мой город. Я всегда знала, что буду жить в Лондоне. Это мой настоящий дом. В силу некоторых обстоятельств нам пришлось жить в другом месте, но теперь все наладилось. Теперь все хорошо».
Я вернусь в Лондон сразу, как только смогу. В город, где я вновь смогу стать настоящей девчонкой во всамделишном месте.
Единственная радость в этом беспросветно унылом, гнетущем месяце: двадцать девятого числа наконец-то приходит чек с гонораром за всю мою предыдущую работу для «D&ME». 352 фунта и 67 пенсов. Я иду в комиссионку и покупаю подержанный телевизор. Все в доме ликуют. Братья скачут по комнате и целуют экран телевизора, оставляя на нем отпечатки губ.
– Мы снова в деле, – говорит Крисси и включает телик. Комната освещается мягким мерцающим светом. Мы смотрим новости впервые за несколько месяцев, и прогноз погоды, и кулинарное шоу. В «Точной копии» сделали куклу Джона Мейджора. Кукла полностью серая и категорически не понимает, почему экономика скоро рухнет. Шуток мало, и они какие-то тухлые.
– В телике было смешнее, когда премьер-министром была Маргарет Тэтчер, – очень мудро замечает Люпен.
В тот вечер мы сидим перед теликом до трех ночи, смотрим «Дом ужасов Хаммера» и едим тертый сыр прямо горстями. Я люблю деньги. Все, что сломалось, можно починить. Я знала, что докажу Паулю Тиллиху, что он не прав. Все дело в деньгах. Когда есть деньги, все как-то сразу становится лучше.
15
И вот наконец звонит Кенни – приглашает меня на очередное редакционное совещание.
– Давненько мы с тобой не виделись, Уайльд.
В первые две-три секунды я вообще не понимаю, к кому он сейчас обращается – я придумала Долли Уайльд так давно, и меня уже много недель этим именем не называли.
– В четверг, ровно в полдень, Уайльд, – говорит Кенни. – И приготовь пару-тройку идей. Видит бог, нам сейчас не помешают свежие идеи.
Похоже, меня простили за все, что я сделала не так в своей статье о Джоне Кайте. По крайней мере, мне дают еще один шанс.
Теперь, когда я снова услышала имя Долли, я вспоминаю, как сильно ее люблю, и усердно ее воскрешаю.
Я снаряжаю Долли Уайльд в Лондон, словно горничная госпожу. Запершись в ванной, я сперва высветляю волосы, а потом крашу их в вишнево-красный. Цвет туфелек Дороти, цвет Мики Берени из «Lush». Я рисую Долли глаза черной подводкой. Я наряжаю ее в черное платье, чулки на резинке и шляпу-цилиндр.
Я уже уяснила, как делаются девчонки и как они выпускаются в большой мир. В большом мире все пьют. Все курят. Вечно поддатая Мики Берени – чертовски красивая женщина. Заходишь в комнату и произносишь слова, как будто играешь в спектакле. Притворяешься, пока не начнет получаться. Рассуждаешь о сексе, словно это игра. Пускаешься в приключения. Не цитируешь мюзиклы. Подмечаешь, что делают все остальные, и делаешь так же. Говоришь не для того, чтобы быть правой, а для того, чтобы быть услышанной.
Смотришь на уличные фонари и представляешь, что это солнце.
Вулверхэмптонский вокзал. Сажусь в электричку, словно я – пуля, выпущенная из лихого ружья. Смотришь в окно и как будто листаешь страницы книжки: крыши домов, палисадники и каналы – пустыри, точно тарелки с разваренной склизкой капустой. Жду не дождусь, когда я уже вырвусь из этого мрачного места и опять окажусь в Лондоне. Каждый миг этой поездки будет как жаркий безумный сон, который я постараюсь запомнить – и непременно запомню, спрячу за щеку и буду его смаковать вновь и вновь, когда снова вернусь сюда, к чапати, намазанным маргарином, и грязным стенам.
Когда электричка выходит из тоннеля на Юстонском вокзале, белые стены светлы, высоки и покрыты плющом. Как будто въезжаешь в древний богатый Рим.
«D&ME». Лифт. Коридор. Иду прямиком в вечно пустынный женский туалет и встаю перед зеркалом.
– Привет опять, – говорю я себе. На этот раз я подготовилась. В одной руке – пачка «Силк Кат». Женщины из рабочего класса курят только «Силк Кат». В другой – бутылка вина. Я приняла волевое решение, что начну пить. Прямо здесь и сейчас, на глазах у коллег по журналу. Да, теперь я такая.
Я долго думала, что из спиртного купить для такого случая. Как я понимаю, это важный этап взросления – выбрать себе алкогольный напиток. В книгах все так и бывает: о человеке нередко судят по тому, что именно он пьет.
«Он пьет только виски!» Или: «Конечно, шампанское!»
В конце концов я зашла в винную лавку неподалеку от здания вокзала и купила бутылку «MD 20/20», ядовито-зеленого крепленого вина, весьма популярного в девяностые годы.
Во-первых, оно дешевое. Во-вторых, у него яркий, радостный цвет. И еще я заметила, что на пустыре за городским парком, где по вечерам собирается молодежь, у кострищ из обожженных пружинных матрасов и аккумуляторных батарей валяются по большей части бутылки из-под «MD 20/20», из чего можно сделать вполне однозначный вывод, что молодежь моего круга отдает предпочтение бюджетной крепленой бормотухе.
Я раздумываю, может быть, стоит сделать глоток перед тем, как идти на совещание – прямо здесь, в туалете, – но решаю, что лучше не надо.
Какой смысл пить, если этого никто не видит?
Конференц-зал редакции почти полон. Люди сидят на стульях и на столах, курят и разговаривают.
– Леди и джентльмены… МИСТЕР ЭЛТОН ДЖОН!!!!! – объявляю я с порога. Многие смеются. Значит, по сравнению с прошлым разом я уже выступаю достойно.
– Уайльд, – говорит Кенни, глядя на меня. На мои волосы, на бутылку «MD 20/20» у меня в руке. – Ты теперь косишь под Джоплин.
Я открываю бутылку и предлагаю общественности:
– Кто-нибудь хочет глотнуть?
Все вежливо отказываются. Я отпиваю маленький глоточек из горлышка.
Это мой первый в жизни глоток алкоголя. Ощущения совершенно убийственные. Пиздец как он есть. Прошибает до самых печенок. Глаза нещадно слезятся и лезут на лоб.
– Ну слава богу. Так уже лучше, – говорю я, ставлю бутылку на стол и вытираю рот тыльной стороной ладони. Притворяйся, пока не начнет получаться. – Ночь была лютой.
Мое заявление встречено смехом. Мне удалось позабавить народ. Образ «разбитной, чуть поддатой девицы» заходит значительно лучше, чем все отсылки к «Энни». Кажется, я нашла свою нишу.
– Ладно, давайте начнем совещание, пока Уайльд не нашла телевизор и не принялась вышвыривать его из окна, – говорит Кенни и пинком закрывает дверь, не вставая со стула.
Если бы я рецензировала себя на втором совещании по сравнению с собой же на первом, я дала бы себе семь звезд из десяти. Я не только выдала три шутки, рассмешившие всех и каждого – когда заговорили о Принсе как о секс-символе нашего времени, я сказала: «Прошу прощения, но если судить с точки зрения женщины – каковой я являюсь почти всегда, – Принс все-таки мелковат для секс-символа. Разве что запихать ему в зад электрический провод и использовать его как вибратор», и все ДОЛГО и ГРОМКО смеялись, – но и изрядно укушалась под конец.
Разумеется, я не раз видела, что происходит с подвыпившими людьми, но видела только внешние проявления. Теперь же я знаю, что происходит внутри. Коленям тепло, и вся тревожность как бы растворяется в густом сиропе, приятном, тягучем и мягком. Как почти все лекарства, на вкус алкоголь отвратителен – но он тебя лечит. Он лечит. Если бы я принимала по четыре столовые ложки спиртного в день, мне не пришлось бы кусать пальцы. Алкоголь – панацея от искусанных пальцев и от всех тревог. Мэри Поппинс пьет свою ложку пунша с ромом. Джон Кайт сладострастно за ней наблюдает. Мои мысли кружатся в благостном алкогольном вихре.
В конце совещания Кенни выдает сакраментальную фразу: «Это все на сегодня, а теперь мы все дружно и весело пиздуем в паб».
И в этот раз я пиздую в паб – дружно и весело – вместе со всеми.
Я оказалась в пабе второй раз в жизни – и дублинский паб не считается, на самом деле. Потому что тогда я пила кока-колу.
Но в этот раз, подогретая целительным «MD 20/20», я вдруг понимаю, что из всех зданий в мире – музеев и библиотек, больниц и красивых хороших домов – пабы самые лучшие. Как всегда говорит папа, пабы – прибежища пролетариата. Дворцы для малоимущих.
В 1993 году пабы переживают наивысший расцвет своего благородного великолепия. На каждой улице в каждом городе присутствует хотя бы одна из этих блистательных викторианских цитаделей: зеркала в богатых позолоченных рамах, огромные окна с витражными переплетами, столы, отлакированные столько раз, что кажется, будто их сплошь залили мясной подливкой.
На каждом столе стоит пепельница, в самом центре. И когда все садятся за стол, ты понимаешь, что эта пепельница – центральная ось всей вашей компании.
Весь день и весь вечер стол будет вращаться, как карусель, все быстрее и быстрее, но пока ты держишься взглядом за пепельницу в самом центре, ты не свалишься с карусели и не вылетишь за дверь. Владельцы пабов не зря ставят пепельницы в тех местах, где они меньше всего подвержены действию центробежной силы. Владельцы пабов – люди ответственные и заботятся о безопасности своих клиентов.
– Долли, что будешь пить?
Народ из «D&ME» занял самый большой стол, и Кенни готовится заказывать выпивку. У меня в кошельке четыре фунта, я достаю кошелек, но Кенни машет рукой: мол, убери.
– Что будешь пить? – повторяет он свой вопрос.
Я говорю:
– Пожалуй, я бы продолжила «MD 20/20», сэр.
Кенни смотрит на меня.
– Э… думаю, здесь не подают крепленые вина, – осторожно говорит он. – Хотя мы можем сгонять на кольцо Ватерлоо и спросить у тамошних бомжей. Может, у них и найдется початая бутылка. Я уверен, они с удовольствием обменяют ее на… дохлую крысу, или размокшую газету, или что-то еще.
Я лихорадочно вспоминаю все спиртные напитки, о которых когда-либо слышала. В голову почти ничего не приходит. Вертятся мысли о Кэри Гранта в баре аэропорта, но я точно не помню, какой там был коктейль: то ли «Винт», то ли «Финт», – и не хочу ошибиться. Что вообще люди пьют?
– Тогда сидр с содовой, – говорю я в итоге.
Кенни смотрит на меня.
– Сидр… с содовой? – переспрашивает он.
– Да! – говорю я оживленно. – Так пьют в Мидлендсе. Сэр.
Зизи бросает быстрый взгляд в мою сторону. Он сам из Мидлендса. Он знает, что там так не пьют.
– Да? Я не знал. Век живи, век учись, – говорит Кенни и идет к барной стойке заказывать выпивку. Я вижу реакцию бармена на «сидр с содовой». Кенни пожимает плечами.
– Как я понимаю, сейчас это модная фишка в Мидлендсе, – говорит он бармену. – Вы запишите рецептик на всякий случай. Мало ли, вдруг к вам завалятся «Slade».
Когда он возвращается к нашему столику и говорит:
– Твой сидр с содовой, Уайльд, – явно весьма позабавленный происходящим, я отвечаю:
– Большое спасибо, сэр.
– Ты что, косишь под Элвиса Пресли? – спрашивает Кенни.
– Так точно, сэр. Большое спасибо, сэр.
– О’кей, – говорит он и поднимает бокал. – Ну что, народ? Будем здоровы!
– Будем здоровы!
Мы все дружно чокаемся. Как будто мы мушкетеры из «Трех мушкетеров», со звоном скрестившие шпаги. Меня взяли в компанию, меня взяли в компанию, меня приняли.
– Я смотрю, ты всегда одеваешься во все черное, – говорит Кенни, садясь рядом со мной. – Это что-нибудь значит?
– Это траур по всем моим будущим любовникам, которых я поубиваю, – отвечаю я бодро и весело.
Мне действительно весело. Очень весело. Я жизнерадостна как никогда. Как Дебби Рейнольдс в «Непотопляемой Молли Браун». Я могла бы запросто пуститься в пляс прямо сейчас. Но я сижу, принимаю посильное участие в обсуждении «REM» («Я с ними плотно общаюсь уже пять лет. Феерические дебилы», – говорит Кенни) и минут через десять все-таки набираюсь смелости, чтобы спросить у Кенни, почему мне в последнее время почти не дают работы.
– Кенни… Почему мне в последнее время почти не дают работы?
– Ну… – говорит он, неловко заерзав на стуле. – Видишь ли, Уайльд. Тут дело такое. Твое интервью с Джоном Кайтом…
– Что с моим интервью? – говорю я со всей отвагой короля Артура.
– Если честно, мы были… немного разочарованы, – говорит Кенни как-то даже с сочувствием. – Сказать тебе правду?
Нет! Не надо!
– Да.
– Оно написано… как бы сказать… слишком уж по-фанатски, – говорит Кенни, чуть ли не извиняясь. – Как будто это писала истерически экзальтированная девица подросткового возраста, которая ломится во все двери в аэропорту Хитроу и визжит: «МЫ ХОТИМ «ROLLERS!»
Он смотрит на меня и вдруг вспоминает, что я и есть истерически экзальтированная девица подросткового возраста, и что я, возможно, не знаю, кто такие «Bay City Rollers».
– Только не обижайся, – говорит он и добавляет уже мягче: – Слушай… ты что, влюблена в Джона Кайта?
– Нет, – говорю я с несчастным видом. Это «нет» явное «да».
– Потому что последний абзац – это практически предложение руки и сердца. Ты пойми. Мы все через это прошли. Но, Долли… мы музыкальные критики, а не фанаты. Собственно, я забочусь в первую очередь о тебе. Сама подумай, как это воспримут читатели.
Я не слушаю, что он говорит, потому что делаю мысленные пометки. Вырубаю на внутренней стене огромными буквами: «ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ НА ВСЮ ЖИЗНЬ: НЕ ПИШИ КАК ФАНАТКА. И НЕ ВЛЮБЛЯЙСЯ».
Кенни видит, что я сейчас разревусь, и спешит перевести разговор на нейтральную территорию:
– И твои музыкальные ссылки несколько… устарели. Ты сравниваешь Кайта с «Deacon Blue» и с одной композицией из «Лучших песен Саймона и Гарфанкела». А как же «American Music Club», или Ник Дрейк, или Тим Бакли? Ты о них даже не упоминаешь.
Я пожимаю плечами, потихоньку впадая в отчаяние. Ник Дрейк как раз следующий в моем списке альбомов, которые я возьму в библиотеке, как только появятся деньги. И я даже не слышала о Тиме Бакли. Сколько групп надо послушать, чтобы стать настоящим музыкальным обозревателем? Если больше двухсот, то на это уйдет целая вечность. По моему подростковому читательскому билету я могу взять не больше пяти альбомов за один раз.
– А если я буду брать диски в библиотеке, мне компенсируют эти расходы? – вдруг спрашиваю я. – Они там по двадцать пенсов за штуку. Можно устроить, чтобы мне компенсировали расходы? Это было бы очень кстати.
Впервые в жизни я вижу Кенни таким изумленным. Он молчит почти минуту, а потом говорит:
– Уайльд. Тебя снабдят любыми альбомами, какими захочешь. Позвони в студию, в рекламный отдел, и тебе пришлют целый мешок, набитый альбомами всех алчущих славы, волосатых, убогих задротов, рвущихся на современную западную рок-сцену. Можешь забить хоть все тумбочки и шкафы записями «Superchunk», «Ned’s Atomic Dustbin» и «Bum Gravy». А если решишь, что тебе не особенно нравятся определенные представители унылого гребо с бубнами, можешь продать эти диски за приличные деньги. Наш собрат по перу Брайс Каньон уже года четыре барыжит дисками, а доходы идут на поддержку его здорового – в смысле, пагубного – пристрастия к кокаину. Это клуб «Тропикана». «Линкс» на халяву.
Он смотрит на меня.
– «Линкс» это группа, Уайльд.
Спустя четыре часа: мы на вечеринке, где-то в Сохо.
Мы вышли из паба около пяти вечера, вышли все вместе, одной толпой. Это просто волшебно: выйти из бара дружно пьяной компанией – прямо в начало долгого весеннего вечера. Здания на Южном берегу стоят бледно-серые, словно чумазые подружки невесты. Женщины ходят по улицам в ярких платьях. Лондон похож на игрушку, которая не надоест никогда. Вечера не кончаются – они превращаются в утра так плавно, что ты даже этого не замечаешь.
Я думала сесть на семичасовую электричку до Вулверхэмптона и уже собиралась прощаться с народом, но тут разговор зашел о сегодняшней вечеринке, на которую вся редакция отправляется в полном составе.
– Пойдем с нами, – сказал мне Кенни. – Пойдем с нашей бригадой по сносу зданий. Парни из «Disc & Music Echo» уже здесь! Мы выпьем всех ваших мужчин и отымем все ваше пиво!
Я говорю, что мне надо домой. Я не хочу домой.
– Там будет твой разлюбезный Джон Кайт, – говорит Кенни, хитро прищурившись.
– Последняя электричка на Вулверхэмптон уходит в десять тридцать пять, – говорит Зи.
– И там будет Джон Кайт, – повторяет Кенни, глядя мне прямо в глаза.
И вот она я, на своей первой в жизни вечеринке от шоу-бизнеса. На первой в жизни вообще, если честно – не считая гулянок на свадьбах двоюродных братьев и сестер. На последней свадьбе, где я была, мы с Крисси и Люпеном сидели под столом и выковыривали крем из эклеров – целого блюда эклеров, – а потом плясали под «Сыграй мне, Амадей» Фалько, так что у нас послетали ботинки. Плохо, что Люпен был в резиновых сапогах и что кузина Эйли сидела там, где сидела, но в общем и целом праздник удался.
Эта вечеринка совсем не такая, как свадьбы в нашем семействе. Основная проблема в том, что я здесь никого не знаю. Да, я пришла не одна, а в компании «D&ME», но я до сих пор не совсем понимаю, что с ними делать. Они стоят у барной стойки – здесь наливают бесплатно, но бармена нет на месте, – и ждут, когда их обслужат. Ждут, раздражаясь все больше и больше. Мне почему-то втемяшилось в голову, что именно мне следует предпринять что-то по этому поводу – не в последнюю очередь потому, что я не могу присоединиться к их разговору о «Фаусте». Потому что я даже не слышала о такой группе.
Я выжидаю еще две минуты и беру дело в свои руки.
– Что пьете, ребята? – говорю я, перелезая через барную стойку и вставая на место бармена. Раздухарившись от сидра и «MD 20/20».
– Мне виски с колой, Уайльд, – говорит Кенни. – Но ты… э… уверена, что так можно?
– Это называется «вулверхэмптонское самообслуживание», – говорю я, упиваясь собственной крутостью. – Однажды я двадцать минут заменяла бармена в пабе «Посада». В канун Рождества. Я тогда очень им помогла, но они повели себя неблагодарно. Меня попросту выставили из бара.
Все это чушь и неправда – до сегодняшнего дня я ни разу не бывала в пабе, – но, похоже, всем нравится моя легенда. Какой смысл быть семнадцатилетней девчонкой, если не выдумывать себе интересную жизнь? Я делаю то же, что делал Боб Дилан, – только я ношу платье и пью на халяву.
Роб Грант хихикает, как девчонка.
– Я буду пиво, Уайльд, – говорит он, и я удваиваю свою крутость, бросая на стойку пакетик с орешками.
– Кто-то будет закусывать? – говорю я, но тут приходит бармен и глядит на меня так сердито, что приходится лезть через стойку обратно. – Просто пыталась помочь коллеге! – объявляю я с преувеличенной бодростью и одним глотком осушаю бокал джина, который налила для себя. Парни из «D&ME» смотрят если не с восхищением, то с одобрением уж точно. Кажется, мне удалось их удивить. Это приятно.
– У нас тут бойкая штучка, – говорит Роб.
Мне нравится быть «бойкой штучкой». Это достойная замена / большой шаг вперед от «способной вписаться в компанию».
И все же, когда иссякают восторги от «внештатной барменши» и возобновляется разговор о «Фаусте», я снова чувствую себя лишней.
Джон Кайт еще не пришел – «Он записывает видеоклип, где-то в Восточном Лондоне. Он придет около девяти», – и я бреду прочь от компании «D&ME». Мне надо как-то убить два часа, пока не появится кто-то, с кем я смогу веселиться вместе.
Я уже понимаю, что в одиночестве на вечеринках не так уж и весело. Это совместное предприятие. Я наблюдаю, как люди беседуют, и танцуют, и целуются в уголке. Да, они там целуются. Я наблюдаю, как люди целуются, пока не становится очевидным, что я наблюдаю, как люди целуются, – и я быстренько ухожу. Нехорошо, когда люди видят, что ты наблюдаешь, как кто-то целуется.
Мои собственные так и неосуществленные поцелуи ощущаются на губах, словно порох – если ко мне приблизится кто-то даже с исчезающе слабым намеком на жар влечения, я взорвусь столбом пламени, – и первым взорвется рот. Во мне копится сексуальная ярость. Господи Боже, почему ты не даешь мне их трахнуть?! Всех в этой комнате. Всех и каждого. У меня ощущение, что все мое существование имеет смысл только в постели, когда я лежу на спине. Если бы вы меня видели в этот вечер, вы бы поняли, что я имею в виду.
Так что да. В течение следующих полутора часов я старательно делаю вид, что мне вовсе не одиноко на этом празднике жизни. Для чего применяю различные тактики. Я даже составила краткое руководство, «как получить удовольствие от вечеринки, когда у тебя нет компании»:
1. Буфет. Здесь просто сказочный выбор блюд, и ни одна девчонка не сможет сказать, что она одинока, стоя рядом с огромной тарелкой крошечных чиполаток в медово-горчичном соусе! Я съела шесть штук и только потом начала беспокоиться, как это выглядит со стороны. Одинокая, брошенная всеми девчонка утешает себя, поедая свиные колбаски. Исходя из всеобщего подросткового заблуждения, что а) все на тебя смотрят и б) всем есть до тебя дело, – я беру две бумажные тарелки и набираю самой разной еды. Как будто себе и подруге, которая с кем-то заговорилась на другом конце комнаты. Я отыгрываю этот сценарий, выкладываясь на сто процентов – размышляю, не взять ли кусочек киша, но потом «вспоминаю», что моя подруга – «Клэр» – не любит киш, зато, в отличие от меня, любит яйца по-шотландски, – потом обхожу комнату, «ищу» свою «подругу» «Клэр» и как бы случайно заруливаю в…
2…туалет, запираю дверь на задвижку и съедаю все, что есть на обеих тарелках. Все, кроме яиц по-шотландски. Одну тарелку запихиваю в переполненное мусорное ведро, а вторая, которая с яйцами, не помещается. Аккуратненько ставлю тарелку на пол. Когда я выхожу, у двери в туалет уже собралась небольшая очередь. Женщина, стоящая первой в очереди, заглядывает в туалет и видит тарелку с яйцами по-шотландски. «Они скоро вылупятся, – радостно сообщаю я ей. – Это яйца дракона! Удачи!»
3. Изображай деловитого журналиста. Настоящий журналист всегда на работе. У человеческого бытия выходных не бывает – материал собирается круглосуточно, семь дней в неделю. Я сижу в уголке со своим верным блокнотом и записываю все поразительные наблюдения, которые только приходят в голову. Когда спустя много лет я найду этот блокнот, там будет рисунок: кошка в шляпе-цилиндре. И номер моего сберегательного счета – я пыталась запомнить его наизусть, – и отчаянный вопль на отдельной странице: «Вот бы Крисси был здесь!»
4. Разговаривай с незнакомцами! «Вы не подскажете, где туалет?» – «Да, конечно – вон там». – «О, спасибо». Я рада, что произвожу впечатление человека, у которого можно спросить, где туалет. Человека, которому можно доверять. Когда с этим вопросом обращаются к Крисси – на вечеринках, – он направляет людей в платяной шкаф, а потом наблюдает и ржет. Господи, почему тут нет Крисси?!
5. Кури сигареты. Да, курить вредно, но с точки зрения социализации однозначно полезно. Я давно наблюдала, как курение действует в обществе, и пришла к заключению, что оно категорически необходимо. Курят все поголовно. Просто так принято. Наконец-то признав эту истину – вчера вечером, – я метнулась в центр и купила пачку «Силк Ката» в одном киоске, о котором все знают, что там продают сигареты даже дошкольникам. До недавнего времени они продавали по одной сигарете за 15 пенсов, и к ней прилагался мятный «холодок», чтобы юные курильщики школьного возраста могли освежить дыхание после большой перемены. Сидя на траве у собора Святого Петра, я упорно училась курить и сама поражалась своей решимости. Потому что курить – и двух мнений тут быть не может – невероятно противно. На вкус отвратительно. Как будто вылизываешь мусорное ведро. Даже не знаю, с чем можно сравнить. Немытые пепельницы, прожженный ковер в пабе, обоссанный снег, смерть. Папа в два часа ночи. Пока мое нежное горло и девственно-чистые легкие вбирают в себя дым, я сижу и жалею себя: ребенку нельзя заниматься такими вещами. В правильном мире у меня не возникло бы необходимости тратить деньги на сигареты. Я бы тратила их на конфеты и газировку.
Но здесь и сейчас, на вечеринке, я рада, что у меня в рюкзаке лежат сигареты – потому что мне есть чем заняться и чем отвлечься. Я подхожу к окну, достаю сигарету из пачки, прикуриваю и курю, задумчиво глядя на улицу. Я пытаюсь припомнить, как курит Элизабет Тэйлор, и держу на отлете руку с сигаретой. Судя по моему отражению в оконном стекле, это как-то совсем не похоже на «Кошку на раскаленной крыше», а похоже, как будто я изображаю больного лебедя в театре теней. Я опускаю руку и легонько покашливаю. Господи, какая гадость.
Подходит какой-то мужик, встает рядом со мной и закуривает сигарету.
– Уф, – говорит он. – Курить люблю.
– Да, – отвечаю я несколько сдавленным голосом. – Мне весь день до смерти хотелось курить. Разумеется, я когда-нибудь докурюсь до смерти в буквальном смысле, – продолжаю я с мрачным юмором, характерным, как мне представляется, для всех курильщиков. – Лет в пятьдесят!
Кажется, это была неудачная шутка.
– Ага, – говорит он и идет восвояси.
Ну и ладно, и пусть идет. Мне есть чем занять свои мысли. Внизу на улице шикарно одетый изрядно поддатый мужчина изучает визитную карточку проститутки, прикрепленную вместо таблички рядом с дверным звонком. Изучает придирчиво и внимательно, как капризный гурман – винную карту.
«Чего ты хочешь? – мысленно спрашиваю я его. – Какая женщина лучше всего подойдет к твоему основному блюду из трагического, возбужденного одиночества?»
Я ненадолго задумываюсь о том, каким был бы наш мир, если бы им управляли женщины. В этом совсем другом мире одинокие сексуально неудовлетворенные женщины – такие, как я, – читали бы карточки на подъездах в Сохо: «Симпатичный мужчина в кардигане, 24, поговорит с вами о группе «The Smiths», приготовит вам тосты с сыром + составит компанию на вечеринках. Обращайтесь!»
Но в нашем мире все наоборот.
Я наблюдаю, как шикарно одетый пьяный мужчина – очевидно не впечатленный прочитанным – идет прочь, легонько шатаясь. Идет в темноту, все еще одинокий. Я прислоняюсь лбом к оконному стеклу. Стою и курю.
Ровно без одной минуты десять наконец объявляется Джон Кайт. О его прибытии возвещают волнение у входной двери и грохочущий голос пьяного валлийца:
– Надо снять эту чертову шубу. Там дождь, она вся промокла и пахнет, как зоопарк. Как animalarium.
Я мчусь туда, и вот он, Джон Кайт: снимает тяжелую промокшую шубу, вешает ее на вешалку. Мокрые волосы липнут к лицу, во рту – дымящаяся сигарета.
– Герцогиня! – говорит он, увидев меня. Его объятия – огромные, крепкие – это самое лучшее, что со мной происходило, наряду с днями рождения, Рождеством и Пасхой, когда уже зацветают первые розы и идет снег. Я чувствую, как его золотые перстни врезаются мне в спину.
– Ты как хорошая выпивка в дурном мире. Я не знал, что ты тоже придешь! Охренеть! Это прямо «Феррис Бьюллер берет выходной». Где мой джин? – спрашивает он.
Я вручаю ему бокал с джин-тоником. Я купила его в половине десятого – если точнее, то в 21.29, – в предвкушении встречи с Джоном. Лед почти весь растаял. От коктейля осталось одно название.
– Взять тебе нормальный? Со льдом? – спрашивает Эд Эдвардс. Джон пришел не один, а с небольшой группой сопровождения.
– Нет-нет. Это будет считаться стаканом воды между порциями спиртного, – говорит Кайт и залпом осушает бокал. – Пятиминутка здорового образа жизни. – Он заходится кашлем. Его свита по-прежнему топчется рядом.
Я говорю ему:
– Пойдем покурим?
Я держу сигаретную пачку в руках – это мой щит от одиночества. Каждая сигарета как крошечная волшебная палочка. Взмахнешь такой палочкой, и все вокруг преобразится по моему велению. Одной сигаретой я уведу Джона Кайта от всех остальных, чтобы он был только мой.
– Да! – говорит Джон.
Мы подходим к окну – его свита осталась где-то вдали, – и он только тогда понимает, что происходит.
– Ты теперь куришь, Герцогиня?
– Я подумала, что пора завести себе новое хобби, – говорю я, беспечно взмахнув рукой, и пытаюсь прикурить.
Кайт наклоняется еще ближе ко мне.
– Просто обычно прикуривают с другой стороны.
Он бережно вынимает сигарету у меня изо рта и вставляет ее обратно, правильной стороной. Во рту остается противный привкус обгоревшего фильтра.
– Но не бойся экспериментировать, моя сладкая, – говорит он, поднося мне зажигалку. – Если кто-то изобретет обратные сигареты, то только ты, любовь моя.
Следующие минут десять – это самые счастливые минуты во всей моей жизни. Мы с Джоном Кайтом стоим у большого окна, дымим сигаретами – все-таки я молодец, что решила начать курить, – и говорим обо всем. Он рассказывает смешной случай, произошедший с ним на гастролях в Канаде, и я смеюсь как сумасшедшая, и рассказываю ему о зубах Люпена, и Джон тоже смеется. В какой-то момент он берет меня за руку и говорит:
– Спасибо за это чудесное интервью, которое ты взяла у меня. Ты меня изобразила прямо Оуайном Глиндуром с двенадцатиструнной гитарой, разрушающим собственный замок. Я читал его на гастролях. Читал всю дорогу. читал вслух Эду Эдвардсу, пока он мне не сказал, что я веду себя как бабуин в зоопарке, который тягает себя за член и смеется.
Но потом Джон решительно тушит окурок в пепельнице, одним глотком допивает свой джин и говорит, убивая меня наповал, бьет прямо в сердце:
– Извини, Герцогиня, но мне надо идти. Джону-Джону пора в кроватку.
Я смеюсь.
– Ты уходишь так рано? Кайт, я, конечно, могу представить, что ты уходишь с гулянки так рано, но только в том случае, если тебя вынесут на носилках, и врачи «Скорой помощи» будут делать тебе на ходу массаж сердца и кричать: «ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ, ДЖОН? СКАЖИ НАМ, ЧТО ТЫ ПРИНЯЛ?!»
Этот клоун не может так рано уйти.
Этот клоун уходит.
– Нет, я серьезно. Завтра в восемь утра у нас запись для MTV. В Голландии. Мне надо идти, – говорит он. – Мне поставили ультиматум. Грозятся бунтом и массовыми беспорядками. Видимо, мне никогда больше не разрешат просидеть с тобой целую ночь, а потом умереть у бассейна.
Я поднимаю глаза и вижу, что Эд Эдвардс уже открыл дверь и держит ее открытой – дожидается Джона, чтобы увезти его от меня. Далеко-далеко, в Голландию.
– Черт, ты и вправду уходишь.
Потом я молчу секунд десять. Кажется, я никогда в жизни не молчала так долго. Я тихонечко ложусь в гроб. Прибиваю крышку гвоздями. По сути, я умерла, пока длилось молчание.
– Ну что ж, – говорю я наконец. – Ладно. Удачи. И помни: всегда выходи в мир, как будто готовишься к встрече с заклятым врагом.
Он наклоняется ко мне и целует меня в губы. Я не знаю, что это значит. Я просто стою и вообще ничего не знаю. Один поцелуй. Нежный, как снег.
Мое сердце взрывается пчелиным роем.
– До свидания, Герцогиня, – говорит он и уходит.
И вот его уже нет – смысла всего моего бытия в этой комнате, в Лондоне, в мире. Вся моя жизнь вкупе с почти 19 фунтами, потраченными на билет на электричку, садится в такси и мчится прочь, оставив мне эту комнату, переполненную людьми – вечеринку – как прощальный подарок.
Меньше всего мне хотелось такого подарка.
Я стою, совершенно одна, еще пару минут. Его поцелуй до сих пор отдается дрожью в костях. Я пытаюсь собраться с мыслями и закуриваю еще одну сигарету. Все же курение – очень полезная штука. Надо было начать курить раньше! Может быть, если бы я закурила еще в школе, мне бы не было так одиноко!
Это был первый раз, когда мужчина прикоснулся губами к моим губам. Самый первый. Просто поцелуй на прощание – сдержанный, тихий, – но впервые не в щечку, не в уголок рта, а прямо в губы. Как целуются мужчины и женщины.
«Рот – это сердце лица», – думаю я про себя, беру со стола стаканчик халявного вина и осушаю одним глотком. Руки трясутся, в голове гудит. Я не знаю, что мне делать с собой. Я хочу целоваться еще. Хочу довести до конца тот поцелуй – до логического завершения, когда с меня сорвут платье и повалят в постель. Почему у меня до сих пор не было секса? Что происходит? В систему закралась критическая эксплуатационная ошибка.
Я смотрю по сторонам. Мне надо включиться в эту вечеринку. Зизи стоит у бара, держит в руке бокал и с кем-то беседует. Зи очень милый, как мне подсказывают пять порций джина. Иду к нему.
– Всем прррривет, – говорю я.
– Долли, это Тони Рич, – говорит Зи. – Энтони, это Долли.
– Привет, – говорит Рич.
Конечно, я знаю, кто такой Тони Рич: музыкальный обозреватель, звезда «D&ME». Выпускник Гарварда – он жил в Америке! В стране Мэрилин! Рич очень умный и очень злой. Язвительный, въедливый и блистательный Тони Рич, который всегда недоволен большинством музыкантов, попадающих в хит-парады. На прошлой неделе он писал о «The Wonder Stuff», мидлендских героях инди-рока, и назвал их звук «смехом пятерки придурков, которые ржут как кони, раззявив рты. Это конечная точка, где музыка уже не стремится в открытый космос покорять неизведанные пространства, а застревает на заброшенной космической станции и принимается с гордостью колонизировать мусорные отсеки, представляя куски экскрементов сокровищами».
Но сейчас это не важно. А важно то, что я только теперь осознала, какой Тони Рич привлекательный парень. Привлекательный и сексуальный. Высокий, с большим чувственным ртом, очень бледный, с глазами умными, как ракеты – как реактивные снаряды – как Солнце цвета кока-колы.
Удивительно, что в газетах не пишут, какой он знойный. Об этом надо писать чуть ли не еженедельно, на первых полосах всех газет, но они почему-то не пишут. Тут британская пресса явно оплошала. Таковы издержки работы в чисто мужском коллективе: тебе не подскажут, что на рок-концерты надо надевать плотный спортивный бюстгальтер, и не предупредят, что рядом ходят такие отборные сексапильные экземпляры. А ведь сколько их проходит мимо!
Поразительно, как идеально сложилось время: ровно через тридцать секунд после ухода Джона Кайта, моего будущего мужа – который бросил меня одну, распалив поцелуем, – мироздание представило мне моего второго будущего мужа. Или, может быть, я выйду замуж за Джона и возьму Рича в любовники. Или займусь сексом с обоими – настоящим, по-взрослому правильным сексом, – а потом выйду замуж за Гонзо из «Маппет-шоу», как и собиралась с девяти лет. Еще ничего не решено. У меня миллионы возможностей, все дороги открыты.
– Ты еврей, да? – спрашиваю я у Рича, включаясь в режим непринужденной светской беседы. – Я буквально недавно узнала, что я тоже наполовину еврейка! По матери!
– Мазаль тов, – коротко отвечает мне Рич.
Разумеется, я сказала неправду насчет своего якобы половинчатого еврейства – моя мама родилась в Питерборо, а ее родители и вовсе на Гебридских островах, – но я читала автобиографию Харпо Маркса («Говорит Харпо», Limelight, 1985), и я знаю, что значит «шикса» и что такое «пинокль», и иногда мне действительно хочется быть еврейкой – и это, по сути, одно и то же. К тому же сегодня я только и делаю, что выдумываю о себе небылицы, и они меня не подводили. Даже наоборот. Будем считать, что сегодня день вымысла. Я придумываю себя на ходу. Как будто я джазовая импровизация. Я выпиваю еще одну порцию джина.
– В Вулверхэмптоне нас очень мало. – Я вздыхаю так по-еврейски, как только могу.
Думаю, не сказать ли ему, что в Вулверхэмптоне сплошные гойим, но я не знаю, как правильно произносится это слово – я его видела только в книгах, – а если произнести «гойим» с неправильным ударением, то получится очень по-гойски, и я решаю перевести разговор со своего новоявленного этнического происхождения на что-то другое:
– Так кого вы разносите в пух и прах? Я тоже их ненавижу. Я с вами, ребята.
– Никого не разносим, просто обсуждаем твоего Джона Кайта, – говорит Зизи, кротко моргая. – Пытаемся понять, сколько в нем показухи.
– Показухи? – говорю я с возмущением. Я настолько поражена, что даже на миг прекращаю обольщать Тони Рича, – то есть поражена я изрядно. Я негодую, как негодовали бы христиане, если бы их привлекли к обсуждению страстей Христовых и объявили, что у креста, который Иисус нес на Голгофу, были маленькие незаметные выдвижные колесики – как у чемодана, – а значит, Иисус, по сути, сжульничал.
– Показухи? В Джоне Кайте нет ничего показного. Я не думаю, что он притворяется Джоном Кайтом, – говорю я. – Я с ним плотно общалась. В Дублине он отливал в унитаз буквально в двух шагах от меня, когда я лежала у него в ванне, укрывшись его шубой и куря сигарету. Джон Кайт всегда стопроцентный Джон Кайт. Я в него верю, как верю, что Элвис по воскресеньям поет псалмы.
– Ты сейчас процитировала «Eurythmics» в защиту Джона Кайта? – уточняет Зи.
– Да, похоже на то. Я запаниковала.
– Неплохо сказано, – кивает Зи.
Рич выразительно морщится при упоминании «Eurythmics», группы, которую, как я узнала уже потом, он однажды назвал музыкантами «приблизительно никакими. Люди не делают музыку, а просто дрочат, глядя на себя в зеркало».
Я не только люблю «Eurythmics» – мы с Крисси отлично перепеваем «Сексуальное преступление»; Крисси всегда выступает в роли Энни Леннокс, но однажды я еще и мастурбировала, глядя на себя в зеркало. Вернее, в обратную сторону компакт-диска. Дырочка в центре диска периодически совмещалась с той самой дырочкой у меня. Это очень бесило. Наверное, мы с Тони Ричем все-таки не поженимся.
– Люди вмиг просекают свои собственные легенды, – говорит Рич. – Прочитав дюжину обзоров своих выступлений и записей, любой артист теряет невинность, питавшую их изначальную личность. Всякое действие неизбежно становится посвящением себе самому. «ABBA» превратилась в «Bjorn Again» за годы до появления «Bjorn Again».