Пока девушки раскладывали свои вещи, монах ждал снаружи вместе со мной. Все вернулись и сели на землю, как раньше сделал я, но Грегорио остался стоять. Он рассказал нам, что когда-то был монахом этого монастыря, но потом покинул его и двадцать лет жил вне его стен, объездил весь мир, но чем он тогда занимался, не стал уточнять. Рассказывая, Грегорио мял плечо монументальной австрийки. Рюкзак, который она сняла с себя, придя в монастырь, был огромен, но она управлялась с ним так легко, словно он был маленькой подушкой. Она посмотрела на меня, как лакомка на вкусный кусок, и этот взгляд меня немного испугал.

А монах тем временем отпустил австрийку и теперь массировал локоть австралийке. Эта бледная женщина с поджатыми губами выглядела менее прожорливой, чем ее тевтонская товарка. Грегорио был таким забавным, но в конце концов он же был монахом. Поэтому суровая паломница позволяла ему делать как он хочет. Похоже, что это ей даже нравилось.

Грегорио говорил о кораблях, на которых он переплывал далекие моря. Рассказывал веселые анекдоты о Японии и японках, Аргентине и аргентинках, Америке и американках. Описывая каждый этап своих странствий, он гордо извлекал из памяти выученные им слова самых разных языков, и это сопровождалось взрывами смеха. После двадцати лет странствий решил вернуться в свой монастырь, сюда, в Зиорцу (Зиорца – название Зенарузы на баскском языке. – Пер.). Его приняли обратно, и теперь он, благодаря своей способности к языкам, охотно исполнял обязанности ответственного за прием паломников.

Он сообщил, что мы сможем увидеться с ним во время вечерни, если пожелаем. А после службы он подаст нам обед. Грегорио исчез, и началась суета вокруг душевых. У меня было некоторое преимущество: я был единственным мужчиной, а санузлы делились на мужские и женские. Затем я вышел, чтобы поставить палатку и приготовить себе постель.

Когда я вернулся, все девушки исчезли, видимо пошли на службу. Суховатый звук колокола созывал людей в церковь.

Вечерня в Зенарузе

Обойдя вокруг монастырских построек, я вошел в церковь. Это было здание в романском стиле, сумрачное и массивное. Позолоченный деревянный алтарь был создан в XVIII веке. Его украшали скульптуры и витые столбики, поднимавшиеся до сводчатого потолка хоров. Алтарь был почти не виден в темноте. Но чья-то невидимая рука нажала на выключатель и осветила алтарь. Отблески света на золоте, плоть статуй, синева картин вспыхнули на мрачном фоне голых стен. Вскоре в церковь цепочкой по одному вошли, накрывшись наплечниками, монахи и сели полукругом. Их было шесть. Среди них был Грегорио, но его невозможно было узнать. Маленький шутник, игривый и озорной, превратился в серьезного монаха с выражением глубокого религиозного чувства на лице, который бросал на распятого Христа полные скорби взгляды.

Мои сестры по судьбе – паломницы из Австрии и Австралии – сидели далеко одна от другой на деревянных скамьях церкви. Поведение каждой из них позволяло сделать предположения о характере их духовной жизни. Одна все время глядела вверх, не отводя глаз от каменного свода, и можно было почувствовать, что она ищет в тишине этого места лишь одного – возможности устремиться душой к Великому Всему. Другая опустилась на колени и раз за разом крестилась, показывая, что верит во Христа. Третья – несомненно, лютеранка – листала маленький молитвенник, один из тех, которые монах раздал присутствующим перед началом богослужения. Она явно не могла понять слова молитвы без помощи этого текста. К несчастью, текст был на испанском языке, и на таинственную непонятность смысла псалмов накладывалась еще неясность кастильских слов. Недалеко от меня я заметил могучую австрийку; на мой взгляд, она ответила многозначительной улыбкой. Я не питаю иллюзий насчет своего обаяния, но почувствовал, что приглянулся ей как самец. Было похоже, что эта женщина нисколько не верит в воскрешение плоти и твердо решила получить свою долю удовольствий в земном мире.

Монахи начали петь. Один из них играл на фисгармонии. Их лица, обтесанные лишениями, как резцом, отражали испанское религиозное чувство, мощное и строгое. Трое из них с гордостью носили черные бороды, которые делали их похожими на персонажей Эль Греко.

Чары молитвы одурманили нас всех. Одно из свойств Пути – то, что он дарит паломнику независимо от причины, по которой тот отправился в дорогу, минуты неожиданного религиозного восторга. Чем прозаичней повседневная жизнь пешего странника, которая вращается вокруг болей, причиняемых мозолями, или слишком тяжелого мешка, тем сильней эти мгновения духовного взлета. Путь сначала заставляет вас забыть о душе, подчиняет ее телу, его несчастьям и удовлетворению множества его потребностей. А потом эту трудоемкую рутину, которая превратила нас в шагающих животных, разрывают мгновения чистого восторга. Пока длится простой напев, встреча или молитва, тело раскалывается на куски и выпускает на волю душу, которую паломник считал потерянной.

Когда я дошел в своих размышлениях до этого места, дверь церкви вдруг резко распахнулась. Монахи, даже не моргнув, продолжали петь. Но у нас, паломников, чья вера была плохо укреплена, а восторг хрупок, это вторжение оборвало духовный взлет. Вошел один человек, потом их стало два, потом четыре и в конце концов примерно двадцать. Это были испанцы, мужчины и женщины, все, видимо, пенсионного возраста. Они были одеты в брюки и белые футболки. У большинства в руках были фотоаппараты. В темноте засверкали вспышки. Незваные пришельцы стали окликать друг друга голосами, которые, по их мнению, были тихими. Но этой громкости хватило, чтобы заглушить нежные звуки грегорианского пения. Новые посетители без всякого стыда стали неловко креститься и преклонять колени, а затем сели на скамьи. Зашуршали страницы беспорядочно переворачиваемых молитвенников, и этот шорох продлил наше беспокойство. Самые опытные в этой группе подсказывали остальным номера псалмов и пытались фальшиво подпевать антифон (антифон – церковное песнопение, которое поют два хора. – Пер.). Проведя так пять минут, новые посетители, словно по какому-то таинственному сигналу, встали и ушли все вместе, при этом сделав еще несколько снимков и двадцать раз скрипнув дверью.

Вечерня закончилась в совсем другом настроении: прежняя атмосфера была разрушена вторжением этой группы. Когда мы снова встретились с остальными паломниками под козырьком крыльца, завязался разговор о невежах, которые внезапно ввалились в церковь. Все предположили, что это пассажиры туристического автобуса, которым была обещана остановка в живописном месте.

Как же мы удивились, когда, вернувшись к своим рюкзакам, обнаружили, что предполагаемые туристы по-прежнему в монастыре. Мало того, они катили свои сумки на колесах по аллеям парка к новому зданию, в котором была устроена небольшая спальня для паломников. Обогнув угол здания, мы увидели, что туристы собираются у главного входа с роскошными застекленными дверями и мраморным полом.

Чуть позже вернулся Грегорио, и мы спросили его, что это значит. Он объяснил, что это группа стажеров, которые на время сняли гостевые комнаты монастыря, те, ради которых и было построено новое здание со всеми удобствами. По тому, с каким уважением он говорил об этих посетителях, можно было догадаться, что их пребывание очень прибыльно для монахов.

– Зачем они сюда приехали?

– Отдыхать в уединении.

– Но чем они занимаются на отдыхе?

– Йогой.

Мы заметили, что у стажеров на спинах белых футболок действительно написано (по-английски?) Yoga group. А двое из нас, которые ходили фотографировать парк, рассказали по возвращении, что многие из наших соседей уже сидят в позе лотоса вблизи монастыря и, кажется, приветствуют заходящее солнце.

Именно такие случаи служат для паломника мерилом того, как сильно изменился мир. Паломничество в Компостелу возродилось не как царский Путь веры, которым оно было раньше. Путь – лишь один из продуктов, выставленных на продажу на огромном постмодернистском базаре. Монахи – практичные люди, они измерили величину этого различия и теперь предлагают каждому посетителю услуги сообразно его желаниям. Они быстро оценили, сколько средств имеет каждая из разнообразных групп, желающих побыть в их обществе. Туристам они предлагают по высоким ценам изделия монахов (почтовые открытки, сыры, варенья). Группе йоги они предоставляют роскошные комнаты нового здания. А нищих оборванцев-паломников они уже давно видят насквозь. В их ворота стучатся самые безденежные или самые скупые, поскольку на расстоянии меньше километра от монастыря есть частная гостиница, довольно уютная, где можно остановиться за шестнадцать евро. Монахи оказывают им услуги, поскольку традиция обязывает их это делать, – но лишь минимум услуг.

Когда настало время ужинать, мы увидели пример такого поведения. Солнцепоклонники собрались за столом в роскошном ресторане нового здания, а нам Грегорио в 19.30 принес горячую еду прямо из кухни. На вкус поданное блюдо было неплохим – вероятно, его приготовили из продуктов, оставшихся от предыдущей группы йоги. Но его подали в огромном жестяном квадратном котле, и Грегорио поставил его на пол, из-за чего наш ужин нельзя было не сравнить с кормом для собак.

Но это было не важно: мы были голодны. Мы, все восемь человек, поели, сидя на полу террасы и весело разговаривая друг с другом. По просьбе своих сестер по паломничеству я показал им свою маленькую спиртовку и приготовил для всех чаи из трав. Наши носки, развешанные на веревках и закрепленные прищепками, которые никто не забыл взять с собой, развевались на ветру, как флаги над лагерем армии в походе.

Йогисты вышли из здания сытые и веселые от выпитого вина. Эта маленькая компания находящихся на заслуженном отдыхе любителей уединения внезапно заинтересовалась нами. От одного к другому перелетало слово «Компостела». Наконец самые отважные подошли к нам с фотоаппаратами в руках. Они не заговорили с нами; впрочем, по шуму, который производила наша группа, пережевывая угощение монахов, нельзя было понять, обладаем ли мы даром речи. Но по меньшей мере это было живописным зрелищем, достойным занять место среди сувениров, привезенных из стажировки, и фотоаппараты затрещали. На время фотосессии мы приняли самые непринужденные позы, до конца играя навязанную нам роль дикарей. Надо признать, что игра не потребовала от нас больших усилий.

После этого обе группы не обращали внимания одна на другую. Закат солнца стал для нас поводом для сладостного расслабления, и мы растянулись на полу, прислонившись к теплым стенам. Заговорили о Пути, начав с неизбежного вопроса: «Откуда ты идешь?» Обмен лейкопластырями и пластырями против мозолей Compeed скрепил наш союз. Австрийке, крепко прижимавшейся ко мне, я попытался объяснить, что Путь совершенно лишил меня сил. Эта женщина, которая, несомненно, привыкла к таким неудачам, свернула себе огромную папиросу с «травкой» и отомстила мне тем, что не предложила затянуться.

Я ушел спать в свою палатку рядом с моим крестным путем. И увеличил путаницу, царившую в этих средневековых стенах, отданных солнцепоклонникам, посмотрев перед сном по своему i-Pad очередную серию американского телесериала. Перед тем как я заснул, за стенкой палатки что-то зашуршало. Я испугался, что это австрийка заползает под палатку, решив под покровом темноты провести последнюю атаку на меня. Но шумел, очевидно, ветер или животное. Опять стало тихо. И поскольку нам всем свойственно противоречить себе, я на мгновение пожалел об этом.

Утром, покидая монастырь в Зенарузе, я чувствовал, что изменился. Эта остановка стала концом первой недели – времени привыкания и добровольного одиночества. Теперь я перешел в состояние паломника, способного к общению с людьми.

И все же я не был настолько готов к общению, чтобы продолжить путь в группе. К тому же по Северному Пути каждый странник идет один. Паломники встречаются по вечерам, в городах-этапах и в гостиницах-альбергах. Но за исключением тех, кто идет вместе с самого начала, как мои австралийские приятельницы, днем – поодиночке, а если объединяются, то на очень короткий срок. Например, встречая на следующих этапах моих знакомых из Австрии, я заметил, что эта троица разделилась.

Но, хотя я по-прежнему шел один, это одиночество больше не было мне нужно, как в первые дни. Я чувствовал, что достаточно приспособился к Пути и находился настолько в согласии со своим новым положением паломника, что мог принять встречи и по-братски примириться с присутствием рядом подобных мне странников, которые все отличаются один от другого.

Марафон и Сантьяго – одна и та же битва!

Физические трудности, которые в первые дни были вызваны переменой моего положения, не исчезли, но уменьшились. Теперь они ограничивались лишь ужасной болью в подошвах ног, сзади пальцев. Боль была почти невыносима, но я видел в ней перемену к лучшему. Я был убежден, что все мои страдания – бессонные ночи, ломота в переутомленном теле, голод и жажда – опустились сначала в мои ноги, а потом в ступни.

Ступни паломника! Эта до смешного мелкая тема приобретает на Пути огромный размер. На каждом этапе у паломника появляется случай полечить эти конечности, всей важности которых мы не чувствуем в повседневной жизни. Для некоторых паломников их ступни становятся кошмаром, но главное то, что они заставляют жить в этом кошмаре других. Мало таких, кто терпит эту пытку в одиночестве. В отличие от интимных частей тела, которые стыдливость не позволяет открывать, ступни человек охотно выставляет напоказ. Он сует их под нос тем, кто здоров, чтобы получить от них совет. Может быть, он надеется, что сочувственный взгляд окажет лечебное действие на его мозоли, потертости, воспаленные сухожилия и тому подобное. Торговые точки, расположенные вдоль дороги, в первую очередь аптеки, переполнены людьми, которые, войдя, первым делом разуваются и выставляют напоказ свои измученные ноги. Например, я видел в Стране Басков одного пожилого итальянца. Этот очень достойный человек, несомненно занимавший важную должность на каком-нибудь предприятии или в университете, настойчиво пытался положить на прилавок аптеки свою окровавленную ступню – зловонное поле сражения, воронки которого были защищены бесполезными кусками лейкопластыря, влажными от пота и грязи. Бедные аптекарши громкими криками на испанском языке пытались отговорить его от этого намерения. Их лица выражали глубокое уныние из-за того, что по воле судьбы они вынуждены работать на таком беспокойном месте у дороги. Продать дезинфицирующее средство пешему страннику, который соблюдает приличия и объясняет свою проблему, не разуваясь, – это они еще могли выдержать. Но все эти люди, которые, не умея объясниться на кастильском языке, пускают в ход общий для всех народов язык тела, то есть трясут перед ними своими гнойными болячками на глазах у других покупателей, явно вызывали у аптекарш отвращение, которое они уже были не в силах скрывать. В ответ они только все громче и громче повторяли какие-то цифры. Итальянец, не понимавший значения их слов, все ближе придвигал к ним свою лежавшую на прилавке ногу, переворачивая духи и средства для похудения, созданные на основе лекарственных растений. В конце концов я был вынужден перевести итальянцу слова аптекарш. Оказалось, они сообщали ему, в какие часы отправляются автобусы до ближайшей больницы.

Когда паломник обучается преодолевать подобные неприятности и кожа его подошв приобретает блаженную твердость, он начинает защищать эти завоевания тем, что разувается, как только прибывает на место остановки. На этапах Пути все жаке, которые выходят на прогулку после обеда, обуты во вьетнамки, сандалии или босоножки. Именно по этому признаку они узнают друг друга. Я еще не знал такого секрета и потому ужасно страдал от мозолей. В горах я никогда не натирал себе мозоли, и потому сделал неверный вывод, что ничем не рискую, если пойду в ботинках в Компостелу. Но это была грубая ошибка. Горные ботинки сделаны из тонкой кожи с подкладкой из современных материалов, они применяются на наклонных поверхностях (при подъеме или спуске). Кроме того, на подходе к началу маршрута их не носят очень долго и идут медленно. Путь – другое дело; это долгие часы быстрой ходьбы по ровной дороге, причем в жару. Каждое утро человек проходит восемь или десять часов все тех же мучений на едва начавших заживать истертых ногах. А если он к тому же купил свои башмаки перед самым выходом в поход, как это сделал я, и не разносил их, происходит настоящая катастрофа. Та пара, которую я приобрел, была мне мала и неудобна. Покупая ее, я проявил беспечность, самомнение и скупость. Русские говорят, что скупой платит дважды (это мне часто повторяет мой сын). Именно так и произошло в моем случае: в пути мне пришлось купить другие ботинки. Я сменил обувь в Гернике. Мне казалось, что этот город-мученик хорошо поймет мои страдания и утолит их. Новая пара гораздо больше подходила для моей цели (когда я пишу эти строки, эти ботинки по-прежнему у меня на ногах). Но, обеспечив мне покой на будущее, они были не в силах мгновенно устранить ущерб, причиненный предшественниками (предыдущую пару я тайком засунул в один из больших контейнеров для мусора, которые стоят вдоль рынка Герники, когда оттуда вывозили мусор). Мне нужно было набраться терпения и стойко переносить боль, которая при каждом шаге отдавалась во всем теле. Тем не менее я верил, что, если я продолжу идти, боль в конце концов уйдет в землю через подошвы новых башмаков. Так в Средние века люди верили, что, если спать, положив ноги на спину собаки, ревматизм перейдет из твоего организма в ее тело. Я был близок к подобным верованиям. Ковыляя по дороге и морщась при каждом шаге, я надеялся, что Путь скоро поглотит последние отметины моих несчастий.

В таком настроении я пришел в Бильбао. Это случилось в воскресное утро, под ясным солнцем. Приближаться пешком к большому городу всегда сложно и утомительно. Позже я проходил такие отрезки Пути без обмана. Но я должен признаться, что на окраине Бильбао, когда мои подошвы были в крови, я не выдержал. Я нашел подходящий автобус, сел в него и так проехал несколько последних километров через лабиринт заводов и складов, которые окружают город. На следующей остановке в автобус сели две француженки – паломницы, как и я. Это были две сестры зрелых лет, но хорошо сохранившиеся. Они были увешаны ракушками святого Иакова, и настроение у них было прекрасное. Эти попутчицы рассказали мне, что идут по Пути уже четвертый раз. Каждый раз они начинали поход из нового места. Они даже прошли знаменитый Ла-Платский Путь, который начинается в Севилье и проходит по Эстремадуре. Необычным было то, что они не доходили до конца. Они еще ни разу не добрались до Компостелы: оказалось, что их мужья были готовы оставаться одни лишь пятнадцать дней. Когда этот срок подходил к концу, сестры предпочитали повернуть обратно: то ли боялись, что в ином случае не найдут их дома, то ли сохли от тоски без их любви. В этот раз конечным пунктом для них был Сантандер.

Они обладали большим мужеством, чем я: вышли из автобуса на остановке, от которой смогли войти в Бильбао верхним путем, поднявшись по горе Авриль. Я, решив, что мне лучше считаться обманщиком, чем помешать заживанию ступней, попрощался с сестрами и остался на своем сиденье. Только потом, когда автобус проехал еще немного и сестры уже исчезли, я заметил маленький путеводитель, оброненный ими. Это была брошюра с подробным описанием следующих этапов маршрута, с их пометками. Я с волнением перелистал эту книжку. Каждый паломник носит при себе такую, и по ней можно судить о его характере. Для некоторых, в число которых вхожу я, то, что прошло, сразу перестает существовать. Я каждый день вырывал из своего путеводителя страницу, которая соответствовала пройденному отрезку дороги. Для тех, кто практикует такое систематическое забвение, путешествие – постоянное отсутствие равновесия: они тянутся к завтрашнему дню и бегут от прошлого. Я во время своего путешествия не делал никаких записей и даже раздражался, когда видел, что некоторые паломники на остановках-этапах тратят драгоценные минуты, предназначенные для созерцания, на то, чтобы царапать что-то в записных книжках. Мне кажется, что прошлое нужно оставлять на волю того капризного, но восхитительного органа, который предназначен специально для него и называется «память». Она сортирует события и отбрасывает или сохраняет их в зависимости от степени важности. И ее выбор имеет мало общего с оценкой человеком событий в тот момент, когда они происходят. Картины, которые показались вам необыкновенными и драгоценными, исчезают, не оставив следа, а скромные мгновения, прожитые вами, однажды возрождаются, потому что были полны чувств.

Для других людей, и эти две сестры были из их числа, дело обстоит иначе: прошедшее время так же драгоценно, как будущее. А между тем и другим находится настоящее – полное силы, ускользающее, плотное. Чтобы сохранить эти блага, нужно вписывать в путеводитель свои примечания. Таким путеводителем была маленькая книжка, потерянная ими и о которой они, должно быть, горько жалели. Я решил унести с собой сей редкостный документ, позволивший мне увидеть изнутри другой – чужой Путь.

Автобус должен был сделать остановку в центре Бильбао, но люди в светящихся жилетах заставили его остановиться раньше: проезд по набережным реки Нервион был закрыт из-за марафона. Мне пришлось выйти и, хромая, закончить путь пешком. Солнце заставляло блестеть фасады домов ультрасовременного квартала, посреди которого распускается, как стеклянный цветок, музей Гугенхейма. Снова обстановка была в высшей степени постмодернистской. Я, хромой и грязный, с обвисшим складками рюкзаком за спиной, шел по якобы средневековой дороге, а вокруг меня люди в светящихся трико и кроссовках «Найк» мчались, делая скачки, как газели, вдоль пейзажа из стекла и стали, который был достаточно ясным свидетельством победы человека над природой – того, что человек завладел святынями и избавился от всех ран, которые наши средневековые предки старались исцелить с помощью поклонения святым мощам в Сантьяго.

Контрольные судьи соревнований грубо прогнали меня с тротуара, предназначенного для марафонцев. В старом городе у меня было время поразмыслить над этим случаем. Я пришел к заключению, что мое путешествие, в сущности, не слишком отличалось от того, что делали эти влюбленные в себя бегуны с нью-йоркской внешностью. Испытание, которое я решил пройти, было просто более долгим и имело другие правила. Оно предполагало другие этические и эстетические нормы. Но если честно признаться, я был ближе к этим бегущим трусцой людям XXI века, чем к настоящим паломникам тысяча какого-нибудь года.

Это сравнение паломничества со спортом укрепило меня в мысли, что в Бильбао после недели похода мне необходим полный отдых, если хочу выдержать дистанцию не в сорок два километра, как мои соседи по тротуару, а в восемьсот километров. Именно такую задачу ставило передо мной испытание, которое называется паломничеством.

Бильбао

Неделя ходьбы – это еще только прогулка. Конечно, это прогулка длинная, трудная и непривычная, но восемь дней длится обычный отпуск. Дальше начинается совершенно новое пространство. Длинная цепь следующих друг за другом дней, непрерывность ваших усилий, накопление усталости – все это превращает путь паломника в ни с чем не сравнимый жизненный опыт. Когда в Бильбао я пересек эту границу, у меня закружилась голова. Я почувствовал сильное искушение прекратить все это. В конце концов, я уже достаточно увидел. Мне казалось, что я понял, что такое паломничество, и от его продолжения мне не будет никакой пользы, а только последуют один за другим одинаковые дни. В моем уме возникла соблазнительная мысль обо всем другом, что я мог бы сделать в освободившееся время. Мои ступни еще не зажили и могли стать предлогом для досрочного возвращения. Я всегда могу вернуться сюда в другой год, лучше подготовленным, и пройти последние отрезки Пути. Так я прошел бы весь маршрут за три или четыре года.

Я снял крошечную комнатку в пансионе в самом сердце Бильбао, чтобы получить в свое распоряжение душ и кровать. За стенами, в переулке, воскресная толпа смеялась и кричала, пока ее не прогнал ливень. Я дремал, утешая себя мыслью о возвращении. Завтра же пойду выяснять, когда отходят поезда во Францию. Я уже представлял себе, как уютно сижу в вагоне, который движется к французской границе. С этой мыслью я уснул.

Но Путь сильней этих демонов-искусителей. Путь ловок и хитер: он позволяет им высказаться, выйти из тени и поверить в победу, а потом вдруг заставляет спящего человека проснуться в поту и сесть на кровати. Путь, словно статуя Командора, стоит рядом, указывает на тебя пальцем, как обвинитель, и говорит: «Что?! Ты хочешь удрать и со стыдом вернуться назад до срока! На самом деле ты трус. Ты боишься. И знаешь чего? Самого себя. Ты сам свой худший враг, который всегда препятствует усилиям. Ты не веришь в себя. А я, святой Иаков, даю тебе единственный в своем роде шанс избавиться от этих помех – бросить вызов самому себе и победить себя».

И тогда ты идешь в ванную комнату, обливаешь лицо прохладной водой и еще раз покоряешься воле Пути.

Именно так произошло со мной и, полагаю, со многими другими. Все же я позволил себе полный день отдыха: вместо того чтобы выйти в путь наутро, остался на целый день в городе, осмотрел его и отоспался.

Испанцы любят делать все вместе одно и то же в одно время, поэтому прогулка по испанским городам состоит из достаточно резких контрастов. В Бильбао, например, Пласа Нуэва (Новая площадь) в центре Каско Вьехо (Старого города) по воскресеньям полна народа. Потом она внезапно пустеет, и туристы остаются одни, как пойманные раки на дне сачка. Лестница, которая позволяет подняться в базилику Богоматери Бегоньи, абсолютно свободна до второй половины дня. Собор Святого Иакова пуст до вечерней мессы, однако в тот час, когда я туда вошел, внутри еще было движение: ходили верующие, пришедшие помолиться, и туристы. Поднимаясь на хоры и любуясь часовнями апсиды, заметил впереди себя двух паломников. Я уже говорил, что пешие странники, останавливаясь на этапах Пути, первым делом разуваются. В городе, который стоит на Пути Святого Иакова, даже если это большой город, человек, гуляющий по улицам, подставив ветру пальцы ног, вероятней всего, окажется паломником. Передо мной были две особи этой породы. Мое внимание усилилось вдвойне, когда, подойдя ближе, я заметил, что это женщины. А проходя мимо них, я оглянулся, и мои последние сомнения исчезли: это действительно были две сестры из автобуса. Узнав меня, они радостно вскрикнули, и мы покинули святой храм в очень веселом настроении. Именно из-за таких случайностей человек начинает верить в чудеса.

Я дошел в их обществе до своего пансиона и вернул им их драгоценный путеводитель. Они заворковали от радости. Я немного позавидовал им: при моей системе мне не могло выпасть такое счастье. Раз я не сохраняю никаких следов прошлого, кто-то должен был бы прийти и сказать мне: «Посмотрите, я нашел вашу память!» Но единственный, кто может совершить это чудо, – я сам. Мне иногда хотелось бы, чтобы кто-нибудь другой освободил меня от этого труда.

Мы пошли отпраздновать это событие на террасу кафе. Нам уже казалось, что мы очень хорошо знаем друг друга. Они рассказали мне немного больше о своей жизни, то есть о своих походах по Пути: я уже говорил, что паломники, как правило, открывают другим только эту часть себя. Мне не пришлось уклоняться от их любопытных расспросов: они тоже спрашивали меня лишь о моем маршруте. На следующее утро они пошли дальше. Должно быть, мы больше никогда не увидимся.

Во второй день пребывания в Бильбао я рассмотрел лицо города-труженика. В час завтрака рестораны были полны служащих в костюмах и при галстуках. Деловой квартал был похож на Восьмой округ Парижа. Я оставил свой рюкзак в пансионе, но в своих вьетнамках и грязных брюках выглядел чужим, как инопланетянин. Однако у больших городов есть одно преимущество: здесь проявляют терпимость ко всему. Паломник как инородное тело, но никто его не замечает, поэтому он может гулять повсюду, как привидение. Но путеводители для идущих в Компостелу все же советуют ему избегать некоторых шикарных улиц, где «паломники для торговцев – нежеланные гости». Я думаю, что, если бы в Париже покрытый грязью пеший странник вроде меня случайно зашел на проспект Монтень и попытался купить себе носки в магазине «Шанель», он тоже был бы там нежеланным.

Я решил не быть столь дерзким и вернулся в гостиницу, побывав во всех необходимых музеях и церквях, но даже не попытавшись купить ничего, кроме полкило яблок у торговавшего фруктами марокканца. Он говорил по-французски, и я спросил его, много ли в Бильбао людей из Северной Африки. Он с отвращением ответил: «Здесь есть кто угодно». Я не стал подвергать себя риску выслушать его жалобы на нелегальную иммиграцию и потому ушел.

Оставшись один в своей комнате, все больше чувствуя себя отдохнувшим и бодрым, я стал изучать маршрут на завтра. Говоря по правде, этот маршрут был последним препятствием, которое мешало мне спокойно покинуть Бильбао.

Описание следующего короткого этапа до города Португалете действительно могло нагнать тоску. В путеводителе было сказано: «Здесь невозможно обойти стороной заброшенные доки, пустыри в промышленных зонах и дома, где вместо рабочих теперь живут самовольные поселенцы». Для того чтобы странник все же не потерял веру, проходя эти четырнадцать километров, было добавлено: «Паломник может чувствовать себя в этой обстановке неуместным или заблудившимся, но ему нечего бояться: это не Бронкс». Это была далеко не идеальная перспектива для того, чтобы снова отправиться в путь после расслабляющего влияния долгой уютной остановки.

И вдобавок ко всему утром в самый момент ухода начался дождь. В этот раз это был не ливень, а обложной дождь – холодный, сильный, непрерывный и долгий. Чтобы протянуть время, я медленно выполнял формальности оплаты у регистрационной стойки. Я вовсе не спешил снова оказаться на улице. И как раз в этот момент консьерж гостиницы сообщил мне информацию, за которую я ухватился, как утопающий за спасательный круг.

Сначала он с мрачным видом спросил:

– Вы едете в Португалете?

Нелепые передвижения паломников совершенно не интересуют жителей тех городов, через которые они проходят. Этот человек задал мне свой вопрос лишь из вежливости – может быть, потому, что только мы двое не спали в этой жалкой гостинице, где еще даже не включили свет. Я неторопливо ответил «да» и, чтобы продлить разговор, спросил у него дорогу.

– Первый поворот направо, потом вниз по ступенькам. Не попадите по ошибке на другую платформу.

– На платформу?

– У нас здесь две линии метро.

Метро! Я мог предположить что угодно, но не существование метро в этом городе. Мне показалось, что само Провидение построило его специально для меня. И поскольку у меня начали вырабатываться рефлексы, характерные для нового состояния, я увидел в существовании этой транспортной системы защищающую заботливую руку святого Иакова.

Нужно знать, что истинный паломник сурово осуждает все бесчестные виды передвижения – автобус, такси, поезд, самолет. Настоящий жаке передвигается только пешком и презирает все остальные способы. Сев в автобус, я нарушил это правило, но у меня было оправдание – кровь на пальцах ног. Теперь же я хорошо отдохнул и не имел никакого предлога, чтобы снова поддаться призыву сирен и сделать уступку современности. Если бы речь шла о поезде, я бы отверг эту возможность. Но это было метро. Я долго жил в Париже и хорошо знаком с этим транспортным средством. Для меня ехать в метро и ехать по городу – одно и то же. Сесть в метро не означает уклониться в сторону от Пути, это значит лишь сменить место выхода из города. Однако мышление паломника отличается от мышления обычного человека. У него есть радости и горести, которых нет у других людей. Он заставляет себя выдерживать нагрузки, превосходящие меру того, что выносит оседлый человек. Точно так же его удовольствия – или, если говорить языком каторжников, сокращения срока, – определяются его личным уголовным кодексом. В случае с метро тот суд, который каждый паломник носит в себе, вынес решение сразу: мне можно воспользоваться этим видом транспорта. На всем Пути я лишь два раза дал себе послабление – когда въехал в Бильбао на автобусе и когда выехал оттуда на метро. И я не жалел об этом.

И вот в тот час, когда баски идут на работу, я сидел на совершенно новой платформе станции метро. В этот момент пришло осознание того, насколько я свыкся со своим новым бродячим состоянием. Раньше я бы подумал, что мне, человеку с рюкзаком и в башмаках, купленных в Гернике, не место среди всех этих сонных и опрятных служащих. Но сейчас было совсем наоборот: я чувствовал себя совершенно свободно, нисколько не стеснялся и рассматривал их костюмы с любопытством и даже легкой жалостью.

Когда я вышел из метро, по-прежнему лил дождь. Знаменитый висячий мост, который привлекает в Португалете туристов и который мне расхвалили две сестры, был скрыт завесой тумана. Я не стал осматривать его и пошел в сторону знаменитых «бидегори», красных дорог. Укрывшись на складе фабрики, производившей промышленные клеи, я вынул из рюкзака непромокаемые брюки, которые надеваются в дождь поверх обычных. Редко выпадает такое счастье – обнаружить, что твое снаряжение приспособлено к требованиям момента. В этом предмете одежды я имел удовольствие чувствовать себя совершенно сухим.

Водяные вихри налетали непрерывно. На этом этапе, последнем, который проходит по Стране Басков, они дали мне возможность увидеть природу в один из ее интимных моментов – без свидетелей, никем не заполненную, расслабленную. Каменистый склон, а затем обустроенные пляжи, которые в ясные дни принимают выехавших на пикник горожан, и зонты, защищающие от солнца, сейчас были холодны как лед, безлюдны, закутаны в волны, как в покрывала. Они были похожи на спящих красавиц, которые пытаются прикрыть свою наготу простынями.

В эти минуты непогоды, под порывами ветра, солеными водяными брызгами и холодным дождем, пеший странник испытывает больше волнения, чем от красок солнечного дня. Редкостное наслаждение – чувствовать себя частью дикой природы, растворяться в ней, сопротивляться ей, зная при этом, что, если она будет настаивать, ты позволишь волнам сбить тебя с ног или порывам ветра унести тебя. Может быть, не все это чувствуют, но порода паломников, продолжающих путь и в плохую погоду, все же существует, и у меня есть дар становиться одним из них.

По уступам этих нависавших над морем утесов я незаметно приближался к границе – покидал Страну Басков и входил в Кантабрию. Последнее зрелище, которое я увидел в Эускади, была вневременная сценка, которую умеет создавать только Путь. Между двумя холмами был виадук, по которому проходила скоростная автострада; ее полотно поддерживали огромные бетонные опоры высотой в несколько десятков метров. Тропа же спускалась по склону и проходила под этой дорогой. Туда не попадал дождь. В этом защищенном месте на тропе беседовали два человека, а между ними стояла лошадь. Один из них был крестьянином, другой – в костюме всадника с широкими кожаными штанами и круглой шляпой. Он спешился и держал лошадь за повод. Я не мог слышать их разговор, но на зеленом фоне мокрых от дождя холмов эта группа казалась сошедшей с картины Мурильо. Я словно был неизвестно в какой стране, но в далеком прошлом, в тех веках, когда лошадь была машиной человека, когда крестьяне возделывали землю, а всадники ее защищали. Иначе говоря, для паломника, который шаг за шагом реконструирует свое Средневековье, эти люди были современниками. И в это же время сверху доносился рев грузовиков, которые проносились на огромной скорости по автостраде высоко над головами двух собеседников, и удары автомобильных осей о стыки монументального моста. Невозможно было представить себе лучшее изображение структуры современного сознания. В нем самый новый слой лежит поверх более ранних, не повреждая, а лишь погребая под собой прошлое, с которым якобы порвал связь.

Всадник сел в седло. Спускаясь по холму дорогой, отмеченной синими ракушками святого Иакова, я видел, как этот человек взбирался на коне по проселочной дороге к ярко-белым домам, окруженным блестевшими от воды высокими деревьями. Счастье путника состоит из таких мгновений. Их никогда не узнают те, кто мчится там, наверху, по шоссе без препятствий – дороге нашего времени.

На паромах Кантабрии

Лучше я скажу сразу: Кантабрия мне не понравилась. Верней, я невысоко оценил тот длинный участок Пути, который пересекает Кантабрию (я знаю, что в других местностях этой провинции, ближе к ее центру и особенно вокруг знаменитых гор Пикос-де-Эуропа, природа осталась дикой и великолепной). Но маршрут паломников к святому Иакову, проходящий по этому краю, показался мне однообразным, угнетающим душу и плохо помеченным. Там слишком много участков, проходящих вдоль шоссе, слишком много пустых земельных участков с объявлениями «Продается».

Но вспомним, что паломник – не турист. Он не имеет права ожидать, чтобы его постоянно окружала красота. Если Страна Басков избаловала его своей постоянной красотой, это не причина считать, что он может требовать того же от всех провинций Испании.

Однако на общем фоне горечи и досады, которые остались у меня от перехода по Кантабрии, выделяются несколько прекраснейших минут. В этой провинции есть великолепные города, и Путь позволяет паломнику пройти через некоторые из них. Первый – Ларедо. В него входят сверху, с трудом выбираясь из переплетения автомобильных дорог. Внизу жмутся одна к другой в гармоническом беспорядке красные крыши старого города. Паломник-пешеход спускается к ним. Он делает это осторожно и медленно и поэтому успевает полюбоваться колокольнями, очертаниями улиц и площадями. И наконец, длиннейшие лестницы вводят его в эту красоту.

Он оказывается на торговой улице. Прохожие смотрят на то, как он сходит к ним ниоткуда по последним ступеням лестницы. И он немного смущается, словно участник телеигры, который выходит на ярко освещенную сцену.

Этот старый квартал очарователен, и его одного было бы достаточно. К сожалению, это Кантабрия – курортная местность, уже давно отданная на волю алчности подрядчиков. Огромный пляж, который когда-то был продолжением города и, наверное, долго оставался невероятно поэтичным пустынным местом, стал невыносимо длинным приморским бульваром. На нем выстроились в ряд, словно соревнуясь за первое место в крупномасштабном конкурсе на самый уродливый дом, постройки самых разных стилей – от виллы до сдаваемого в аренду многоквартирного дома с закрытыми ставнями. И пешему страннику становится плохо, когда он проходит вдоль этой огромной армии стен, стоящих по стойке «смирно». Ему кажется, что в некоторые солнечные выходные дни и во время школьных каникул здесь бывает немного оживленнее. На бульваре, который проложен вдоль пляжа, обычно гуляют дети, потому что в некоторых местах можно заметить детские площадки. Но сейчас здесь не было никого – разве что несколько пожилых дам прохаживались с маленькими собачками.

Знаки святого Иакова, расположенные на большом расстоянии друг от друга, хранят на этом приморском бульваре память о давних временах, когда паломники, должно быть, шли вдоль дюн и смотрели на морских птиц, летавших над безлюдным берегом. Но боже мой, до чего длинен этот пляж! Последние дома, которые стоят в самом его конце, еще безобразней, чем остальные. Странник с облегчением расстается с ними и направляется к песчаной косе, которая выдается вперед между морем и рекой. И тут перед ним вдруг открывается клочок дикой природы – широкое устье реки, через которое надо переправляться на пароме. Здесь нет понтона для прохода на это речное судно. Паром разворачивается боком к берегу, и пассажиры взбираются на него по трапу. Все такое же, как в Средние века, только у парома-баркаса появились моторы. Такие минуты редкостной гармонии заставляют забыть все остальное и даже полюбить Кантабрию, по крайней мере на те десять минут, которые занимает переправа. Именно на этом пароме я встретил паломника из Верхней Савойи, который отправился в путь из своего дома за два месяца до этого.

Но счастье оказывается коротким. Вскоре ты обнаруживаешь, что опять шагаешь вдоль автомобильных магистралей. То, что шоссе проходят через озерные пейзажи, не утешает пешехода – даже наоборот. Он находится на одном уровне с водой, что уравнивает его с утками и рыбами, и от этого еще больше возмущается ревом мчащихся на максимальной скорости машин. Тропа, проложенная вдоль магистрали, усыпана мусором, который выбрасывают автомобилисты, – металлическими банками из-под напитков, жирной бумагой, пачками от сигарет. В Кантабрии пеший странник в первый раз осознает, что он тоже отброс. Он движется слишком медленно, и это исключает его из общей жизни. Низкая скорость превращает его в ничего не значащую вещь, которую забрызгивают грязью, оглушают гудком, а при случае могут и раздавить. Недостаточно того, что в Стране Басков ты стал бродягой. Нужно опуститься еще ниже, стать кем-то, кто прокладывает себе путь среди отбросов и вызывает у других презрение. Сказать, что это приятно, было бы преувеличением. Но все же в этом добровольном аскетическом унижении есть доля радости. К очень медленному продвижению вперед по горизонтали в пространстве добавляется другое, тоже поступательное движение – понижение твоего мнения о себе – или, вернее, мнения других о тебе. Слова «величайшее смирение – один из путей гордости» достаточно банальны, но людям не часто случается познать их смысл на собственном опыте. Чем ниже опускается паломник, тем сильней он себя чувствует, и, наконец, он ощущает себя почти непобедимым. Всемогущество всегда близко к полнейшему аскетизму. Именно размышляя об этом, паломник постепенно приближается к истинной тайне Пути; однако ему еще нужно время, чтобы познать ее.

Кантабрия – наша безжалостная госпожа, заставляет нас идти вперед по Пути мудрости. Но она умеет и вознаграждать.

На последних нескольких сотнях метров перед причалом дорога, словно для разнообразия, проходила по лабиринту кварталов, застроенных дачами. Дачи, разумеется, были заперты. В такой обстановке возникает ощущение странности происходящего. Ты начинаешь чувствовать себя как в фильме Роб-Грийе. А то, что ты гонишься за незнакомым загадочным паломником, только добавляет необычности этой сцене.

Когда я, наконец, догнал человека с сумой и смог рассмотреть его вблизи, он удивил меня еще больше. Находясь далеко, я по его силуэту предполагал, что это один из тех, кто, ностальгируя о прошлом, до того старательно навешивает на себя все традиционные аксессуары Пути, что выглядит так, словно переоделся паломником. Но все оказалось совершенно наоборот: одежда этого человека, кроме сумы и палки, была совершенно обычной – джинсы, непромокаемая куртка в стиле 1960-х годов, городские ботинки. Он выглядел так, словно вышел из дома купить сигарет на углу улицы.

Чуть позже мы разместились на носу парома вместе с другими паломниками, которые выглядели как вышедшие на прогулку люди эпохи высоких технологий – с навигационной системой GPS и в башмаках самой модной модели из гортекса (гортекс – название непромокаемой синтетической ткани. – Пер.). Я похвалил человека с сумой за его экипировку, шутливо заметив, что он единственный, кто верен истинной традиции. Именно такой и была заплечная сума в течение многих веков, пока к ней не стали пришивать вторую лямку, в результате чего был придуман рюкзак.

– Ты это называешь сумой? – удивился он, хмуро посмотрел на свою современную дорожную сумку, которая имела ту же форму, что и старинная сума, и добавил: – Честно говоря, я не стал ломать себе голову, а взял то, что нашел дома, и пошел.

Продолжая разговаривать с ним, я понял, что он говорил правду. В противоположность тому, что я себе вообразил, его внешний вид не был выбран намеренно. На самом деле он относился к Пути с такой беззаботностью, что вообще не готовился к походу специально. Таких, как он, я больше никогда не встречал: он просто не понимал, что в этом походе такого особенного. Он действительно вышел из своей квартиры с самыми необходимыми вещами и дорожной сумкой и зашагал по дороге – вот и все.

Но при этом он был очень организованным человеком. Приближаясь к пристани Сантандера, где должны сойти на берег, мы заговорили о том, где собираемся остановиться. Он заказал комнату в пансионе и по прибытии один из всех точно знал, куда пойдет. Но обо всем этом он говорил с полной отрешенностью. Я почувствовал, что передо мной человек неизвестного мне до сих пор типа: паломник – офисный служащий, эффективно действующий, практичный, серьезный и компетентный. Спросить бы, что он делает здесь! Но я уже достаточно усвоил культуру паломников и знал, что такой вопрос не задают.

Единственным предметом, который не подходил к его гладкой внешности, была палка. Когда я увидел ее вблизи, оказалось, что это не посох; еще меньше она была похожа на раздвигающуюся трость, которые были у большинства из нас. Это был простой кол с какого-то поля. Он был из сырого дерева, плохо очищен от коры; конец кола был грубо заострен топором и смазан гудроном. Любопытство оказалось сильней меня, я не выдержал и спросил, для чего ему служит этот предмет.

– На меня напали собаки. Мне пришлось убегать, и этот кол был единственной подходящей для защиты вещью, которую я смог найти.

После этого он просто носил кол с собой и собирался ходить по большому городу, держа в руке это орудие, достойное кроманьонца. Так унаследованный от предков древний страх перед собаками соединил этот забавный предмет из неолита с очень современной холодной сдержанностью человека XXI века в лице этого странного паломника.

Перед тем как отправиться в дорогу, изучая Путь по документальным свидетельствам, я прочел много встревоживших меня рассказов о собаках. Некоторые паломники, вернувшись домой, приносят с собой устрашающие описания своих встреч с этими животными. Я спрашивал себя, как бы я поступил, если бы оказался рядом с теми молоссами, от которых спасались эти люди, по их словам. Повезло мне или я преувеличивал опасность? Во время моего путешествия я часто слышал собачий лай, но, как правило, внешний вид собак был гораздо менее впечатляющим, чем их голос, и в большинстве случаев они находились за решеткой или стеной. Я встретил немало тощих дворняг, смешных шавок и старых псин. Должно быть, все опасные собаки уже сожрали столько паломников, что объелись и умерли от расстройства пищеварения.

Бог трубопровода

Сантандер – приятный город даже для паломника. Он со своими наклонными улочками и памятниками старины соразмерен человеку, но при этом достаточно велик, чтобы человек мог быть в нем безымянным. Здесь можно не чувствовать себя чужаком в толпе. Согласно моему распорядку чередования палаточных лагерей и комфорта, мне снова было пора отдохнуть в настоящей комнате. Я нашел в путеводителе адрес пансиона и позвонил туда. Свободное место было, и я направился по этому адресу.

Пансион, который я принимал за гостиницу, находился на большой площади в нижней части города, недалеко от порта. Но по указанному номеру я обнаружил только жилую квартиру. Пансион находился на пятом этаже. Я позвонил. Мне открыла пожилая дама, элегантно одетая и хорошо причесанная. Я подумал, что ошибся, но это было не так.

Хозяйка пансиона сдавала туристам три или четыре комнаты своей просторной квартиры. В остальной части жилища – олеографии на стенах, пианино у входа, маленькие кружевные скатерти на столах. Ее гостиная, расположенная слева от входа, была украшена – если это слово можно применить в данном случае – невероятным нагромождением витрин, наполненных безделушками, обитых бархатом кресел и каминных ковриков-гобеленов.

Проходя через эту квартиру, похожую на шкатулку, я постепенно осознавал, что выгляжу по-деревенски грубо. Хозяйка была так добра, что не сделала мне замечания по этому поводу. За дополнительный доход, который она получала от сдачи внаем этих комнат, она расплачивалась неудобной необходимостью впускать в свой уютный уголок плохо пахнущих растрепанных людей. Она выглядела уверенной в том, что делает, потому что знала: это испытание всегда идет ей на пользу. Цивилизация окажется сильней этой дикости: через час паломник выйдет из своей комнаты вымытым, побритым и надушенным. Так я и сделал.

Сантандер с его торговыми улочками, с барами, где подают тапас (испанские закуски. – Пер.), бакалейными магазинами, полными экзотических (для француза) товаров, мне очень сильно понравился. Здесь я купил себе маленький цифровой фотоаппарат «кодак», очень дешевый, чтобы заменить предыдущий, который сломался. Он по-прежнему у меня и прекрасно работает, хотя знаменитая компания за это время обанкротилась.

Я бы охотно остановился на день отдохнуть в этом симпатичном городе, но я уже задержался в Бильбао. Путь ждал меня. Я чувствовал внутри себя его зов, который не давал мне успокоиться. Если бы я в конце концов решил пробыть здесь лишний день, Путь наказал бы меня угрызениями совести и чувством вины. К этому времени я уже ясно осознавал, что Путь подчиняет идущих по нему своим законам и что сопротивляться ему бесполезно.

Когда я вернулся в пансион, хозяйка пила чай в гостиной в обществе подруг. Они были настолько милосердны, что не обратили никакого внимания на призрак, который скользил по их персидским коврам от входной двери до убежища, которое было ему предоставлено на одну ночь. Рано утром я положил на пианино деньги за ночлег и ключ от квартиры, а потом вышел на улицы, которые муниципальные служащие мыли, обильно поливая водой.

Я не скрыл от вас, как было скучно идти по Кантабрии.

Эту же скуку я чувствую, когда воскрешаю в уме немногочисленные воспоминания об этой части Пути. Моя память – всегда хороший судья – поспешила забыть эти однообразные участки побережья. Остались разве что несколько неустойчивых разрозненных воспоминаний, которые трудно разместить во времени.

Покидая Сантандер и направляясь к церкви Морской Богородицы – Virgen del mar, я упрямо спрашивал у прохожих, где она находится, пока пробирался через нескончаемые и ничем не привлекательные пригороды.

Моя цель не только была сдвинута со своего места в пространстве. По недоверчивым взглядам людей, которых спрашивал, я понял, что это святилище, в античную эпоху служившее для языческих обрядов, а потом ставшее храмом Девы Марии, сегодня очень далеко от повседневных забот жителей этого края. Те, кто еще знал, где находится Морская Богородица, советовали мне проехать к ней на автобусе. Чтобы оправдать свое упрямое желание дойти до нее пешком, я сообщал прохожим, что мне никакое расстояние не кажется далеким, потому что мне остается пройти еще шестьсот километров. Тогда удивление сменялось выражением сильнейшего недоверия и подозрительности, доходящей до отвращения; такое чувство мог бы вызвать сумасшедший, живущий на свободе. В некоторых местностях – и эти пригороды Сантандера относятся к их числу – паломник, напоминающий собой о Средневековье, похож на тех рыцарей из комедийных фильмов, которые попадают в наше время и ходят в кольчуге среди автомобилей.

После Морской Богородицы все мои кантабрийские воспоминания окутывает туман. Из него выплывают отдельные эпизоды, но я не помню, что за чем следовало. Говоря по правде, бусины этих долгих прибрежных четок для меня взаимозаменяемы. Я рассказываю о них в том порядке, в котором их касается моя память, и, может быть, путаю их порядок.

Первые образы, которые приходят мне на ум, когда я думаю об этой части Пути, – то, что я видел по бокам дороги. Страна Басков заставляет паломника идти по мелколесью, по песчаным равнинам, среди полей. Кантабрия щедро угощает его автомобильными магистралями, перекрестками и железнодорожными путями. Это, конечно, очень несправедливо, и, если точно подсчитать расстояния в километрах, мое впечатление может оказаться ошибочным. Но все равно для меня Кантабрия остается страной асфальта.

Поскольку здесь нет маршрутов, проложенных специально для пешехода, он становится на дороге человеком низшего сорта. Современные дороги созданы для моторов и шин, ноги и подошвы на них нежеланные гости. Паломник определяет путь по дорожным знакам, и от этого ему кажется, что здесь его маршрут не совпадает с исторической линией Пути. В действительности дело обстоит как раз наоборот, и об этом никогда не забывает упомянуть путеводитель. Путь в Кантабрии проходит точно по маршруту средневековых паломников, просто теперь этот маршрут покрыт современными дорогами. Так что Путь, по которому ты идешь, – настоящий, но неузнаваемый. Он не оставляет места для грез, а местами даже может вызвать у вас кошмар. Например, возле Могро Путь проходит вдоль огромных металлических труб, которые тянутся к химическому заводу. На протяжении многих километров паломника сопровождают идеально прямые магистрали, а пейзаж вокруг них напоминает конец света. Через каждые триста метров на трубах нарисованы знаки святого Иакова. Они не столько указывают нужное направление (дорога только одна), сколько убеждают пешего странника, что он не стал жертвой галлюцинации. А если вы устаете смотреть на священные желтые стрелки Компостелы, ваше внимание освежают пророчества, написанные белой краской на большом расстоянии одно от другого: «Иисус спасает!» Но призыв к Христу в таком месте скорее отнимает у паломника последнюю надежду, чем обнадеживает его. Христос мог бы спасти его только одним способом – избавить от гнетущего соседства этих полос фиброцемента, которые длятся до самого горизонта.

И словно для того, чтобы окончательно деморализовать пешехода, эти трубы тянутся вдоль еще одной характерной особенности кантабрийского ландшафта – пустующих домовладений. Бум недвижимости в Испании сопровождался строительной лихорадкой, которая была особенно сильна в этих прибрежных областях. Дома типа F4 с гаражом встречаются здесь в ста различных разновидностях. Повсюду возведены жилые комплексы, и в основе конфигурации каждого из них лежит весьма своеобразный вариант плотной застройки, когда здания стоят стена к стене. Некоторые из этих произведений архитектуры довольно красивы и доказывают, что испанские архитекторы талантливы. Увы, эти нагромождения маленьких домишек не создают урбанистический стиль. Посреди полей или рядом со старинными поселками такие разновидности пригородных особняков выглядят неуместно. Иногда я видел, когда на вершине холма много столетий стоит очаровательная маленькая деревня, а теперь ее бока расширены за счет современных домовладений, и эти кварталы больше по размеру, чем тысячелетний поселок, который они окружают. Этот расцвет новостроек мог бы порадовать наблюдателя, если бы они были заселены. К сожалению, подавляющее большинство этих жилищ пустует. В них было предусмотрено все, кроме жильцов. Балконы расцвечены объявлениями «продается». Ставни закрыты. Иногда попадается обитаемый дом с игрушками на газоне и бельем в окнах, и это немного смягчает картину всеобщего запустения.

Наконец вы расстаетесь с трубопроводом, но лишь для того, чтобы оказаться перед химическим заводом. Несмотря на это, вы почти чувствуете облегчение: по крайней мере, вы снова среди людей. Куда-то катят грузовики. Трубы выбрасывают в воздух едкий дым, и вам легко вообразить, что он ядовитый. Это неприятно, и вы смогли бы придумать в мечтах что-нибудь более привлекательное. Но все что угодно лучше, чем безлюдье кварталов, подготовленных для жизни, но наполненных молчанием пустоты.

Оскверненные красоты

Некоторые из вас – те, кто побывал на кантабрийском побережье как турист, – вероятно, возмущены тем, что я рисую Кантабрию черными красками, и хотят крикнуть мне: «Сантильяна-дель-Мар! Комиллас! Коломбрас!» Столько исторических мест, столько поселков, которые по праву считаются жемчужинами архитектуры.

Я признаю, что эти места красивы, но, если смотреть на них с точки зрения пешехода, которым написан этот рассказ, они нисколько не компенсируют однообразие промышленных ландшафтов. Конечно, я попал туда в неподходящее время. В середине зимы, под покрывалом из облаков они, несомненно, полны вневременной поэзии. Увы! В июне, при жарком солнце, эти исторические места погребены под толпами туристов. Междугородные автобусы останавливаются на их окраинах и выгружают посетителей, приехавших со всех концов мира. Улочки наполняются зеваками, которых ведут за собой на буксире громко кричащие гиды. Здесь пришлось бы долго искать булочную или бакалейный магазин, но лавочки с сувенирами выстроились в ряд и покрывают старые камни своими уродливыми подставками, на которых висят безвкусные безделушки. Площади заставлены пластмассовыми стульями и большими зонтами, посвященными божеству по имени Кока-Кола. На больших грифельных досках прославляются прелести меню за восемь евро и boccadillos (так по-испански называются сэндвичи. – Пер.).

Опьяненного одиночеством паломника ошеломляет это вавилонское столпотворение. Он, до этого не встречавший на Пути никого или почти никого, удивляется тому, как много ходит по этим улочкам людей, которые гордо носят на себе множество ракушек святого Иакова и других отличительных знаков Пути. Среди них есть несколько настоящих пеших странников. Остальные, а их подавляющее большинство, обуты в кожаные туфли на низком каблуке или в холщовые тапочки на веревочной подошве. Их элегантность, чистота и свежий вид плохо сочетаются с утомительными нагрузками Пути. Увидев, как они возвращаются в автобусы, паломник понимает, что это моторизованные паломники. Компании-туроператоры продали им путевки в Компостелу и везут их туда, делая короткие остановки в интересных местах.

Паломник-пешеход возмущается этой практикой, в чем совершенно не прав. В конце концов, она делает паломничество доступным для людей, которым нехватка времени или их возраст не позволяют пройти пешком тысячу километров. Но несмотря на все убедительные доводы в пользу таких экскурсий, верно и то, что эти толпы мешают человеку спокойно созерцать памятники старины. В Кантабрии пеший странник вынужден выбирать одно из двух. Либо он имеет в изобилии одиночество и тишину, но идет через некрасивые местности вдоль однообразных автомобильных дорог, либо проходит мимо чудес архитектуры, но почти не видит их, потерявшись в толпе шумных людей, которым видеокамера заменила глаза, а автобус ноги.

Я обратился в бегство. Сантильяна-дель-Мар, «самая красивая деревня в Европе», по словам Жан-Поля Сартра (что он в ней делал?), задержала меня на десять минут – на то время, пока я пил стакан апельсинового сока во внутреннем дворике какого-то ресторана. Официантки, к которым я обращался с вопросами, не были знакомы с этим поселком. Они были нездешние, их наняли на летний сезон. Какой-то медицинский конгресс добавил свою толпу и свои автобусы к и без того плотной массе туристов и моторизованных паломников.

Я без сожаления расстался с этими великолепными домами, которые для меня уже были ненастоящими, поскольку являлись всего лишь декорацией для современной трагедии, которая называется «массовый туризм».

Вернувшись в тишину Пути, я сразу же почувствовал, что спасся от кораблекрушения. К тому же пейзажи после Сантильяны отличаются безмятежной красотой. После городских толп опустевшая хижина отшельника на вершине холма становится желанным утешением для глаз. И ты говоришь себе, что, возможно, отшельники были охвачены тем же беспокойным чувством, которое только что заставило тебя уйти из городской толкотни. Дух Пути явно присутствует в этом желании идти по миру, убегая от него, и находить других людей там, где нет никого. Альфонс Алле (французский журналист, эксцентричный писатель и черный юморист, живший во второй половине XIX века. – Пер.) написал: «Люди любят собираться вместе в пустынях…»

Комиллас чуть меньше загроможден туристами, но безумие Гауди (Антонио Гауди – знаменитый испанский архитектор, работавший в стиле модерн. Творчески осмысляя природу, он придавал своим постройкам весьма причудливые изогнутые очертания. – Пер.) привлекает туда много народа. Я нашел покой, лишь когда лег отдохнуть на огромной безлюдной лужайке, которая окружает неоготические здания папского университета.

Что касается Коломбраса, то это – центр местности, которую выбрали для своих особняков испанцы, нажившие состояние в Латинской Америке. Когда я вошел в этот городок, лил сильный дождь. Я укрылся от его частых струй под козырьком на крыльце Музея индейцев – одного из этих зданий, построенных блудными сыновьями, вернувшимися из тропиков. Потоки воды прогнали с улиц и приезжих, и местных жителей, и городок снова приобрел часть своего ностальгического очарования.

Коломбрас – свидетель другого приключения, которое относится уже не к Пути святого Иакова, а к его продолжению – к пути, который эмигранты проложили по океану гораздо дальше на запад, чем Компостела, – до американских земель. Это другая история, вызывающая другие чувства, и в тот момент она не трогала мою душу. На мой взгляд, пустые особняки Коломбраса были ближе к незаселенным жилым домам, которые уродуют города и поселки этого края, чем к памятникам средневекового искусства, которые оставлены паломниками вдоль Пути. Покидая Коломбрас, я жалел лишь о том, что снова иду вдоль автомобильной магистрали. Дождь лил как из ведра, и я укрылся от него в мотеле для шоферов-дальнобойщиков. Ночью меня убаюкивал гул грузовиков, которые поднимали волны в лужах. Приходится засыпать под ту колыбельную, которая у тебя есть.

После всего этого неприятного опыта я надеялся найти счастье в историческом городе, который меньше известен и где бывает меньше туристов. В этот город я пришел вместе с солнцем под конец дождливого дня.

Сан-Висенте-де-Баркера стоит в широком устье реки. Паломник видит этот город издалека, проходя по длинному дорожному мосту. Кварталы возле порта лишены всякой привлекательности. Они предназначены для туристов-рыболовов и для купальщиков, у которых сезон еще не наступил.

Несколько свернувших с пути туристов прогуливались под аркадами торговой улицы. Единственным утешением, которое они здесь нашли, были огромные порции мороженого, которые съедались на ходу. Поверив всем этим признакам удовольствия, я тоже купил себе одну порцию – и не был разочарован. Вооружившись рожком мороженого – смесь малины и черной смородины, а сверху взбитые сливки, – я покинул нижнюю часть города и начал взбираться по улочкам, которые ведут вверх, к старой крепости. Это место было как из волшебной сказки. Исторический квартал Сан-Висенте хорошо отреставрирован, но не слишком вылизан. Тихий, но не безлюдный, полный воспоминаний о Средних веках, но при этом живой и обитаемый, он представляет собой настоящее лакомство для отчаявшегося паломника. Как бы упрямо странник ни отвергал исторические побрякушки Пути, в конце концов он втягивается в эту игру под названием «грусть о прошлом». Паломнику нравится, что его ноги ступают в следы миллионов других людей, веками проходивших по этой же дороге. Вот почему любой паломник, если ему предоставляется случай, любит почувствовать, как камни вокруг него дрожат от отголосков прошлого, и Сан-Висенте удовлетворяет это его ожидание. Он испытывает ни с чем не сравнимую радость, когда позволяет воображению обманывать его, когда оно смешивает разные эпохи и убеждает его, что он вернулся во времена героев «Имени Розы».

В отличие от омертвевших городов, которыми отмечена кантабрийская часть дороги паломника, цитадель Сан-Висенте остается живым местом, где настоящее превращается в вечность. После того как мороженое было съедено, я еще долго бродил по улицам, очарованный этим чудесным городом. Но становилось поздно, и я решил, что пора искать место, где я мог бы остановиться на ночь в этих стенах, которые так много говорили моему сердцу.

В логове гуру

Именно в тот момент я заметил в одном из домов возле старинного здания, где раньше находилась мэрия, частную гостиницу для паломников. Вход в нее был ниже уровня улицы – в подвальном этаже, и надо было проходить через дверь гаража. Перед дверью гостиницы на стеллажах была аккуратно расставлена большая коллекция дорожной обуви. Это был верный признак королевства вонючих ступней, подданным которого я стал – и в этом отношении был не из худших подданных. Я прибавил своих верных товарищей из Герники к пестрому собранию выставленных напоказ башмаков и вошел внутрь.

Первая комната, довольно просторная, была занята единственным огромным столом, очень длинным и очень узким. К ее стенам было приколото кнопками бесчисленное множество почтовых открыток, фотографий и газетных вырезок со статьями. Они давно поблекли если не от солнца, которое вряд ли вообще проникало в этот подвал, то от кислорода, хотя и его в воздухе этой комнаты было мало.

Через открытую дверь кухни сюда проникали тошнотворные запахи стряпни. Два или три паломника разного происхождения, в основном немцы, прошли через зал, пока я стоял в ожидании хозяина гостиницы. Мои тевтонские собратья вежливо поздоровались со мной и, чтобы создать между нами прочное тайное взаимопонимание, с подчеркнутым старанием принюхались к запаху подгоревшего сала в воздухе и издали довольное «Хмм!». Их снисходительность удивила меня, но в первую очередь дала понять, что варившаяся еда была предназначена не для собаки, живущей в гараже, а действительно для паломников.

В этот момент из этой кухни, достойной быть логовом Гаргамеля (Гаргамель – злой колдун-алхимик из мультфильмов о гномах-смурфах. – Пер.), вышел мальчик и направился ко мне. Первыми его словами было требование дать ему пять евро (цена одной ночи в гостинице) и мой креденсиаль. Пока я рылся в рюкзаке, мальчишка насмешливо смотрел на меня. Его поведение заставило меня вспомнить о персонаже страшного и толстого американского романа под названием «Мандинго». В этой книге изображены отец и сын, которые на своей ферме, на американском Юге, выращивают людей как скот – откармливают рабов и заставляют их размножаться, а потом продают плантаторам. Сын хозяина, несмотря на свой юный возраст, привык обращаться с этими подневольными людьми как с животными – сажает их на цепь и порет плетью без всякой жалости. Мне на мгновение показалось, что мой молодой тюремщик сейчас посмотрит мои зубы.

Когда я уплатил положенную сумму, мальчик отвел меня в темный узкий коридор и открыл дверь. За ней, в помещении, которое когда-то, видимо, было гаражом или подвалом, стояли двухэтажные кровати, причем так близко одна к другой, что между ними было почти невозможно пройти. Без всякого уважения расталкивая батавов и корейцев в рубашках, младший хозяин провел меня к моей постели и указал на нее пальцем. Потом он повернулся ко мне спиной и ушел.

Я не мог прогнать из памяти один образ: эта комната, с ее слабыми лампочками, низким потолком, по которому тянулись трубы, и желтоватой штукатуркой, напоминала мне здание почты, телеграфа и телефона в Сараеве. Во время боснийской войны его разделили на части временными перегородками и вселили миротворцев ООН – солдат разных национальностей. Почтовое здание стало царством коек, деревенских душей и солдатских пайков. Если быть вполне честным, я должен сказать, что те миротворцы были устроены лучше.

Я поставил рюкзак на выделенную мне кровать. Хрупкие пружины матраса слегка прогнулись, и я представил, как низко матрас опустится под моим телом. Кровать снизу занимал велосипедист, который в это время сидел на ее краю и смазывал свои мозоли какой-то помадой. Трудно сказать, что пахнет хуже – ступни велосипедиста или коричневая мазь, которой он их натирал.

«Доброго Пути!» – сказал он мне. Это приветствие было не слишком уместным, поскольку в этот момент меня ждал всего лишь путь до матраса верхней кровати. Он произнес эти слова немного в нос, и на этой основе я сделал два предположения – что он немец (это мне было безразлично) и, главное, что он принадлежит к огромному не знающему границ братству храпунов.

Я решил использовать остановку в этой гостинице хотя бы для того, чтобы принять душ. Санузел был спрятан в другом углу здания и освещен также плохо. Чтобы паломники не тратили слишком много воды, вместо кранов были установлены кнопочные выключатели. Сильно нажав на металлическую кнопку, – а когда ладони намылены, это невозможно, – человек заставляет течь маленький водопад теплой воды, который почти сразу иссякает. Никогда я не видел такого сложного устройства для экспериментов по искусственному созданию воспалительных процессов в легких. К счастью, за несколько минут своей тюремной жизни я уже приобрел свойственный всем заключенным дух непослушания. Поэтому я придумал способ, как не дать опуститься кнопке с помощью ватного тампона, один край которого косо срезан. Говорю вам об этом на всякий случай: вдруг судьба доведет и вас до таких крайностей.

Теперь – умытый, выбритый, с чистыми зубами – я нашел в себе достаточно сил, чтобы обдумать свой побег.

Я оделся и пошел в большую комнату, чтобы попытаться вернуть креденсиаль. Эта книжка уже была полна драгоценных штампов, и я ею гордился. По мере того как ты движешься вперед по Пути, питание этого драгоценного документа отметками почти становится самоцелью. Так что я никак не мог оставить его здесь, убегая. Комната показалась мне просторной и светлой по сравнению с темными узкими коридорами, откуда я вышел. За огромным столом, в одном из его концов, торжественно восседал мужчина зрелых лет, с проницательным взглядом; вид у него был суровый. Я сразу понял, что это отец принимавшего меня мальчика – другими словами я не смог бы его описать. Своим поведением он ясно давал понять, что он владыка этого места. Каждый, кто входит сюда, должен оставить свою волю у входа вместе с башмаками и подчиниться воле этого гуру. Он задал мне вопросы на нескольких языках, хотя держал в руке мой креденсиаль и потому знал, что я француз. Я понял: он хотел показать, что его владения, как империя Александра Македонского, простираются до края мира и что он много повидал на своем веку.

– Парижанин? – спросил он наконец.

Я мог лишь признать этот очевидный факт: мой адрес был написан крупными буквами в креденсиале.

– Я тоже когда-то жил в Париже, в квартале Пасси, – сказал он, не сводя с меня глаз.

– Это красивый квартал, – достаточно глупо заметил я.

– Квартал богатых людей! Но я не был богатым. Я жил в комнате для прислуги.

Ради приличия я собирался ответить: «У вас, наверно, был хороший вид из окон», но подумал о седьмых этажах без лифтов и придержал свой язык, смутно почувствовав, что хозяин гостиницы может принять эти слова за иронию.

– И вы тоже живете в красивом квартале, – продолжал он, второй господин после Бога. – Но уж точно не в комнате для прислуги…

Я переминался с ноги на ногу. Положение было серьезней, чем я опасался. Великий дух этого места явно не отличался сдержанностью, принятой у паломников, и хотел знать все. А если его допрос затянется надолго, я могу в конце концов признаться в таких недостатках, которые он мне не простит. Я представил, как может на него подействовать слово «врач» или «писатель», и вспомнил своего деда. Когда дед прибыл на место своей ссылки в 1943 году, его жизнь зависела от того, сумеет ли он понравиться своим тюремщикам. Это сравнение придало мне решимости, и я измерил разницу между его положением и моим. Дед был в плену, и тогда была война. А я, насколько мне известно, еще свободен, и Сан-Висенте-де-Баркеру, в отличие от Сараева, никто не бомбит. Я почувствовал прилив гордости, который вернул мне силу духа.

– Я бы хотел получить обратно мой креденсиаль.

Хозяин гостиницы не привык, чтобы ему сопротивлялись. Постояльцы не только подчинялись его правилам, но, похоже, получали от этого удовольствие. Я знаю в Париже несколько бистро, куда приходят завтракать мужчины, которые привыкли командовать людьми и в других местах ведут себя властно. За завтраком эти посетители получают мазохистское удовольствие, когда ими помыкает наглый и грубый хозяин. Видимо, моральная порка, которую он им устраивает во время еды, взбадривает их и дает им необходимый запас энергии, чтобы они могли мучить собственных подчиненных до конца дня. Я не люблю ни командовать, ни подчиняться, и, конечно, по этой причине такие радости мне чужды. Подвальный гуру, должно быть, заметил это и попытался пойти в обход.

– Не торопитесь, – сказал он, указывая подбородком в сторону регистрационной стойки, на которой лежала стопка креденсиалей. – Вам вернут его, когда он будет зарегистрирован.

Эта жалкая попытка удержать меня была обречена на неудачу, и он это знал. Затем каждый из нас молча соблюдал неписаные правила пантомимы, которая была разработана, чтобы избежать конфликта. Я вернулся в спальню и забрал свой рюкзак. Когда я снова проходил по комнате, начальник гостиницы на минуту покинул свое место, и его трон был пуст. Я мгновенно схватил свой креденсиаль, который хозяин положил вместе с остальными, и направился туда, где стояла обувь. Осталось только поспешно надеть башмаки и завязать шнурки – и вот я уже снаружи. Сделав глубокий вдох, я стал подниматься к террасам цитадели. Свежий воздух и старые камни имеют одно прекрасное свойство: они заставляют мгновенно забыть, что в мире могут существовать уродливые, огороженные со всех сторон и душные места.

Нужно сказать, что впечатление, которое осталось у меня от этой гостиницы, могло и не быть верным. Другие паломники, которых я встречал позже, даже рассказывали мне, что для них это была одна из лучших остановок. Тот, кого я принял за гуру, кажется, был веселым хозяином, который развлекал своих соседей по столу песнями, которые они пели хором до позднего вечера. Я, несомненно, что-то потерял, но, с моей точки зрения, я уберег главное: ностальгическую поэзию этого памятного места, которому одиночество подходило больше, чем народные песни.

И все же нельзя сказать, что мой побег остался безнаказанным: я не нашел никакого другого крова на ночь. Я запрещал себе гостиничный уют и прошел, не соблазнившись, мимо одного пансиона, хотя тот и назывался «Галимар» (так называется известнейшая парфюмерная мануфактура в Ницце, и почти так же – «Галлимар» – называется крупнейшее независимое французское издательство. Для писателя и парижанина оба толкования явно хорошая примета. – Пер.). Наступала ночь, и я решил поставить палатку там, где для этого представится случай. Но поскольку это все еще была Кантабрия, мне попалось только одно подходящее место – поросший травой склон над автомагистралью.

Я вынул из рюкзака спиртовку и приготовил себе на малом огне рагу не слишком высокого качества. Потом я уснул под своей хрупкой холщовой крышей, убаюканный шумом грузовиков.

Прощай, берег моря

Самые лучшие воспоминания о Кантабрии остались у меня от тех минут, когда я сбивался с пути. В один дождливый день я свернул с дороги на перекрестке двух тропинок и заблудился среди гор. Обычный маршрут заставил бы меня остаться на равнине и на обочинах дорог, а здесь мне пришлось взбираться вверх по крутому склону через густые заросли, блестящие от дождя. Поднявшись наверх, я оказался на длинном горном гребне, поросшем елями и эвкалиптами. Иногда ветер раздвигал полосы тумана, и далеко внизу становился виден берег моря. Отсюда автомобильная дорога казалась лишь красивой черной змейкой, скользящей по зеленой равнине. Она была далеко и наконец-то молчала! С другой стороны – со стороны суши – облака иногда разрывались, и из-за них на мгновение выглядывали высокие черные горы. Так между двумя порывами ветра становилось видно, что где-то близко находятся великолепные Пикос-де-Европа. Это соседство позволило мне догадаться, что существует другая Кантабрия, которую я бы хотел когда-нибудь открыть для себя. Но, увы, Путь не позволяет ее увидеть. В то утро я узнал счастье затеряться среди природы – там, где не нужно искать взглядом знаки-ракушки, где не ревут грузовики и нет пустых домов. Я стал ориентироваться так, как это делают горцы. В один миг я снова обрел умение видеть весь ландшафт целиком, необходимое человеку, когда он сам прокладывает свой путь по горам и долинам. И я был горд, что сбросил с шеи аркан, на котором Путь вел меня, как раба. После долгого спуска через лес я оказался в маленькой сонной деревне. Единственным в ней местом, где жизнь не замерла, было кафе с табачным киоском и отделением-бакалеей. В этом кафе я обсох и проглотил большой сытный сэндвич.

Посетительница, одетая во все черное, морщинистая, с собранными в пучок седыми волосами, спросила меня, не француз ли я. Она в совершенстве говорила на нашем языке, и в ее речи парижская насмешливая интонация сочеталась с испанскими перепадами тона. Она скучала по Батиньолю (район Парижа. – Пер.), где прожила тридцать лет. Все эти годы она не переставала мечтать о родной деревне, стоящей у подножия гор. А с тех пор, как вернулась в эту деревню, ей постоянно снятся метро, площадь Клиши и овернские бистро.

Рядом со мной она вдохнула парижского воздуха – заставила меня рассказывать о знакомых ей местах, чтобы узнать, не изменились ли они. Я стал для нее тем, чем когда-то были средневековые паломники – разносчики новостей, которые связывали разные миры.

Потом моя кантабрийская парижанка схватила свою сумку, разбухшую от буханок хлеба и бутылок красного вина, и скрылась в темноте, крепко сжимая в сердце те несколько драгоценных ностальгических образов, которые смогла добыть у меня.

По мере того как я приближался к Астурии, берег моря становился все круче. Иногда, во время гроз, он был похож на Шотландию – черные скалы и сочный зеленый цвет лугов, над которыми поднимались снопы пенистых брызг. Как будто море чувствовало, что я скоро расстанусь с ним, и показывало мне все свои прелести, чтобы я сохранил о нем хорошую память. Я, не обращавший на него никакого внимания, пока оно было неподвижным и однообразным, начал взволнованно любоваться им и ценить его присутствие настолько, что на ночь разбивал лагерь вблизи от него. Несколько самых прекрасных ночей моей жизни я провел на неровных выступах скал, которые внизу были окружены плещущими волнами, а вверху увенчаны грозой. Я смог увидеть закаты, окруженные золотистой дымкой, и тихие рассветы, лиловые, как губы новорожденного. В мой сон, по-прежнему тонкий, проникали далекий лай собак на фермах и очень близкий гул прибоя – заговорщика, который уже тысячи лет неутомимо строит козни против суши.

На этих последних приморских этапах дикий облик побережья так очаровывал меня, что я торопился оказаться возле моря. Проходя через города, я не обращал внимания на их предполагаемые красоты. Я уже достаточно насмотрелся на курортную архитектуру и на типичные рестораны, на заводы, где производят рыбные консервы, и на живописные заводики по производству сидра. Я ставил штемпель на креденсиаль, проглатывал меню дня стоимостью в десять евро, а иногда антикризисное меню за восемь или даже семь евро, и снова шел вдоль указателей-раковин, чтобы вернуться на берег моря. У меня всегда были довольно странные отношения с морем. В Сенегале меня выводило из себя то, что я каждое утро обнаруживал море у себя под окнами – ровную, однотонно-синюю поверхность, которую царапали пиро́ги. Но когда я думаю о нем сейчас, я мысленно вижу, каким оно было в сезон дождей. Я представляю себе остров Горе, который хлещут, словно плети, пришедшие с океана ливни; море, смятое нервными пальцами ветра и окаймленное тонким кружевом пены. И я чувствую ностальгию, которую ничто не может утешить.

В Кантабрии была та же самая смена чувств: я сначала отвергал море, а потом полюбил его. Меня раздражала необходимость терпеть невыносимое соседство этого моря, лишенного воображения и, осмелюсь сказать, не умеющего беседовать с человеком. А потом, перед самой разлукой с морем, я привязался к нему так, что чувствовал боль от мысли, что должен с ним расстаться. Последние ночи в его обществе были для меня болезненным удовольствием. Если я могу позволить себе здесь доверительное признание, я сказал бы, что эта странность – парадокс всей моей жизни. Я, конечно, не единственный человек, который начинает наслаждаться предметами и существами в тот момент, когда они покидают нас. Но я больше, чем другие, развил в себе этот порок или эту любовь к лакомствам: часто я специально удалялся от того, что мне всего дороже, чтобы узнать ему цену. Это опасная игра; в ней можно много выиграть, но еще больше проиграть.

Перед тем как покинуть Кантабрию, я должен был столкнуться с последней опасностью. Во время одного этапа, проходящего по зеленой местности, Путь пересекают подстриженные и хорошо ухоженные газоны. Сначала паломник принимает эти поляны за неожиданный подарок природы. Однако вскоре становится ясно, что это не настоящая природа, а площадка для гольфа. По ней ходят игроки, которые тянут за собой тележки с клюшками. В уме пешего странника рождается подозрение, а затем его последние сомнения устраняет плакат, на котором написано: «Берегитесь мячей!» Тогда странник понимает, что идет по дорожке для гольфа без всякой защиты. Приняв во внимание степень благосклонности местного населения к паломникам, он говорит себе, что некоторые игроки могут почувствовать искушение уравнять свои шансы, сбив точным ударом с ног одного из этих чужаков. Я успокоился, только когда покинул эту площадку, на что у меня ушло целых четверть часа, хотя я бежал со всех ног.

Наконец настал час расставания с морем – тот момент, когда Путь окончательно покидает побережье и уходит в глубь страны. Эта драма происходит недалеко от деревни Ла-Исла, о которой у меня не осталось никаких особых воспоминаний. Удаление от моря происходит постепенно. Вы еще долго продолжаете видеть края утесов, куски маленьких бухт, горизонт. Потом наступает конец: вас окружают поля. Вы находитесь в Астурии.

Кантабрия: школа умеренности

Дойдя до этой точки Пути, я стал полностью сформировавшимся паломником, что проявляется в нескольких внешних признаках, но прежде всего это новое состояние духа. Я уже упоминал о том, что пеший странник грязен. Грязи можно избежать, так что это утверждение – не абсолютная истина. Некоторые бывалые паломники очень аккуратно посещают душевые, которые предоставляют в их распоряжение в гостиницах. Поскольку они, как правило, носят с собой мало одежды, ее постоянно приходится стирать, и они делают это, как только оказываются на очередной остановке. Но по тому, какие предметы одежды сохнут вблизи убежищ для паломников, можно понять, что у каждого странника собственное представление о гигиене и что ни одно из них не является полным. За своей футболкой практически все ухаживают ежедневно. Именно футболки чаще всего развеваются как флаги у входов в укрепленные лагеря, занятые паломниками. На втором месте носки. Остальная одежда реже появляется на веревках для белья, из чего легко сделать вывод, что ее стирают не каждый день.

Одинокий паломник, разумеется, имеет меньше всего побудительных причин, чтобы тратить силы на свой туалет. Я уже упоминал о том, как быстро я превратился в Божьего бродягу. На кантабрийском отрезке Пути я окончательно разучился следить за своей внешностью. С щетиной на щеках и пятнами на брюках, в рубашке, пропитанной потом, который еще и прожгло солнце, я чувствовал себя уютно в этой грязи и даже радовался ее существованию: она казалась мне чем-то вроде защищающей меня брони. Когда человек брошен в мир, где нет ни крыш, ни кузовов, и физически ощущает вокруг себя бесконечность ровного ландшафта, где ничто не останавливает взгляд, в какую сторону ни смотри, и дорога тянется до горизонта впереди и сзади, он, конечно, чувствует себя спокойней, если его окружает его собственный запах. Ему кажется, что этот запах – единственное богатство, которое у него осталось. Встречаясь, паломники инстинктивно держатся на расстоянии друг от друга. Если они подойдут ближе, затхлый запах чужого тела убедит каждого из них, что он может поступить невежливо: еще два шага, и он окажется на чужой территории.

Кантабрийский участок Пути имеет еще одно достоинство: переход к нему после красот баскской природы становится для паломника, идущего по пути совершенствования, дополнительным уроком смирения. Вначале паломник какое-то время верит, что Путь предназначен для него и проложен, чтобы услаждать его взгляд. Пройдя несколько десятков километров по шоссе, этот еще слишком твердый кусок мяса становится мягче от ударов об асфальт: паломник понимает, что находится здесь для того, чтобы идти. Он должен идти, нравится это ему или нет, приятны или нет ему пейзажи! Цементные трубы, пустые жилища и срочно установленные заграждения, перекрестки с круговым движением и промышленные пригороды необходимы для того, чтобы он стал настоящим паломником, свободным от всяких претензий быть туристом. Сначала от этих испытаний у пешего странника кружится голова и слабеют ноги, как у боксера от сильных ударов. Потом он привыкает к своей судьбе, и начинается новая стадия Пути. Теперь от паломника нужно не воодушевление, а привычка и дисциплина. Он подчиняется Пути, как подчинялся до сих пор; но раньше он это делал бессознательно, а теперь послушно и безропотно. Он нашел своего хозяина. Каждое утро он надевает башмаки, как шофер свой рабочий комбинезон. Его ступни привыкли к подошвам этой обуви, мышцы стали менее напряженными, усталость ему подчиняется и исчезает, когда он проходит известное ему число километров. Паломник идет, как каменщик кладет кирпичи, как моряк выходит в море или булочник печет свои батоны. Но они получают деньги за свою работу, а паломник не может надеяться на вознаграждение за свой труд. Он похож на каторжника, который разбивает камни, или на мула, который ходит вокруг колодца. Но человек явно создан из парадоксов, и одиночество хорошо помогает их видеть: жаке ликует от того, что нашел в глубине этого рабства новую для него свободу.

Каторжник радуется, когда на мгновение оказывается без кандалов, а мул счастлив, если его ведут по прямой дороге. Точно так же паломник, обреченный терпеть худшее, жадно впитывает в себя даже самое малое утешение. Солнечный луч высушил его, когда он промок до костей, шагая по лужам по обочине дороги, и он уже сияет от счастья. Он остановился в уродливом бистро возле автозаправки, и, о чудо, ветчина невероятно вкусная, а хлеб нежный и мягкий – он вне себя от восторга. Он находит дерево, чтобы укрыться от солнца, за его спиной находится ферма, там во все горло лают собаки, но их удерживает крепкий забор – и паломник закрывает глаза от счастья. Кантабрия учит умеренности и вынуждает пешего странника лучше пользоваться органами чувств, чтобы он находил на поверхности некрасивой реальности улыбки счастья и неожиданные цветы добра.

Однажды после бесконечного пути по прямой дороге, на которую давила всей своей тяжестью жара, я вошел в мэрию какого-то поселка или городка, чтобы мне поставили печать. Бывалый паломник знает, что он должен сначала накормить печатью свой креденсиаль и лишь потом наполнить едой собственный живот.

Кабинеты мэрии были завалены кучами бумаг, но ни одного человека не было. Я шел по коридорам с рюкзаком на спине и чем дальше оказывался, тем сильней чувствовал свою неуместность в этой обстановке. Внезапно мне попалась служащая. Она смутилась и объяснила, что паломники никогда не останавливаются здесь, поэтому здесь нет печати для них. Я извинился и приготовился уходить. Но она попросила меня остаться. Пошарив в одном кабинете, потом в другом, наконец нашла какую-то печать. Еще одна такая же процедура – и найдена штемпельная подушка. Служащая исчезла, а я остался неподвижно стоять на месте. Сложенные в штабеля папки, казалось, сурово смотрели на меня. Я ощущал их немой упрек за то, что пачкаю эти красивые кабинеты своими грязными ногами и прилипшей к телу от пота футболкой. Наконец женщина вернулась. Одной рукой она отдала мне креденсиаль с печатью, а другой протянула подарок – маленький футляр для ключей с гербом ее городка. Я думаю, что-то подобное происходило после войны с теми, кто возвращался на родину из плена. Мне показалось, что мы находимся в фильме Жерара Ури, и я заставил себя улыбнуться так же, как это делал Бурвиль в «Большой прогулке». (Жерар Ури – знаменитый французский режиссер и актер, скончался в 2006 году в возрасте 87 лет (отец его, скрипач, кстати, был евреем из России). Комедия на военный сюжет «Большая прогулка» – один из лучших фильмов Ури, в котором он был также соавтором сценария. Знаменитый комический актер Бурвиль играл в этом фильме одну из главных ролей. – Пер.) В этой встрече было что-то нежное и одновременно сильное. На мгновение мне захотелось обнять мою благодетельницу, и вполне возможно, что в ее мозгу мелькнула такая же мысль: свободный мужчина, который проходит по жизни женщины в полуденный час, может пробудить беспокойные желания в сотруднице мэрии, даже если он грязен, а может быть – кто знает? – именно потому, что он грязен. Но вдруг я вспомнил, что я всего лишь беглый каторжник. Путь схватил меня за плечи и вернул к себе.

Я повесил этот футляр для ключей на одну из застежек моего рюкзака. Он до сих пор висит там.

В перегонном кубе Пути

Однако физические изменения, которые происходят с паломником, – ничто по сравнению с его духовным превращением. Когда он приходит в Астурию, этот процесс зашел уже очень глубоко, но еще далек от завершения. Пеший странник провел много часов в одиночестве. Он идет к Великой Тайне, хотя еще лишь предчувствует ее.

Как описать в немногих словах этот медленный процесс? Часть его вообще невозможно выразить словами. Такая недоступная слову часть есть во всех преобразованиях сознания, которые вызваны физическими испытаниями. В этом и состоит принцип всех посвящений. Однако можно разделить этот процесс на несколько больших этапов.

В начале Пути паломник думает очень много. Все знакомые ориентиры исчезли; он движется вперед, но конечный пункт его пути так далек, что кажется недостижимым; окружающее пространство так огромно, что пеший странник чувствует себя посреди него голым. Все это толкает его к особой форме самоанализа, которая возникает лишь под открытым небом. Человек находится наедине с собой. Мысль – единственное из всего окружающего, что ему привычно; она позволяет ему воссоздавать в памяти разговоры и вызывать в памяти воспоминания, близость к которым для него желанна. Странник встречается с самим собой, и при этом ему кажется, что повстречался со старым знакомым. Есть и другая причина для такого поведения: человек брошен в неизвестность, в бесконечную однообразную пустоту и другое, медленное время и поэтому позволяет своей мысли сжаться в комок. Все становится восхитительным и красивым – воспоминания, планы, идеи. Он замечает, что смеется в одиночестве. На его лице возникают странные гримасы, которые не предназначены ни одному человеку, потому что его единственные спутники – деревья и телеграфные столбы. Хорошо известно, что ходьба действует на мысль как коленчатый вал – раскачивает ее, приводит в движение и в обмен получает от нее энергию. Человек идет с той скоростью, с которой движутся его мысли, а когда они мчатся на максимальной скорости, он почти бежит. Я вспоминаю, что первые этапы я прошел с удивительно высокой скоростью. У меня вовсе не было намерения совершать подвиги, но, как справедливо говорит пословица, «от веселья у меня отросли крылья». Эта стадия привыкания коротка, и не нужно забывать насладиться ей, потому что ликование продолжается недолго. Мысль постепенно опускается на землю, как те суда, которые, двигаясь на высокой скорости, приподнимаются над водой, а потом, приблизившись к порту, плавно опускаются на ее поверхность.

Через несколько часов пеший странник начинает осознавать присутствие другого спутника – своего тела. Этот обычно беззвучный инструмент теперь начинает скрипеть. Различные подразделения этой сложной структуры одно за другим шумно напоминают о себе, начинают заявлять о своих правах и в конце концов вопят все одновременно. Первой дает о себе знать пищеварительная система и делает это с помощью хорошо известных средств – голода, жажды, урчания в животе, кишок, которые словно скручиваются и заставляют человека остановиться… Следующими принимаются за дело мышцы. Каким бы видом спорта человек ни занимался, всегда оказывается, что он упражнял не те мышцы, которые ему нужны теперь. Спортсмен, который, начиная Путь, смотрит на него свысока, поскольку бывал в более серьезных испытаниях, первый с удивлением почувствует, что у него болит все тело. Кожа, которая обычно не чувствительна, напомнит страннику о себе во всех местах, где что-то ее натягивает при опухании, натирает, раздражает, протыкает. Потребности и затруднения этих жалких органов поднимаются из глубины тела и в конце концов занимают этажи, предназначенные для благородных обитателей. Они прерывают радостную пляску образов и мечтаний, которой паломник предается вначале.

Тогда паломник отдает себе приказ. Чтобы не обращать внимания на эти просьбы подчиненных, на которые он тем не менее вынужден отвечать практическими мерами, он решает заставить себя думать. Это называется «размышлять».

Это уже усилие, но оно порождает счастье. Странник говорит себе, что до сих пор он довольствовался тем, что приходило ему в голову, а теперь настало время систематически обдумывать серьезные вопросы. У каждого человека есть разное, но всегда слишком большое число сложных и болезненных для него тем. Он носит в себе задачи, решение которых давно откладывает; проекты, которым уделяет слишком мало времени; метафизические вопросы, на которые не имеет мужества дать ответ. И вот начинается период сосредоточенности, когда человек старается думать по команде. У одних людей он длинней, у других короче. Лично я недолго продержался на этой стадии. Паломник быстро обнаруживает, что сохранять ум сосредоточенным во время ходьбы крайне трудно. Нужно отыскивать взглядом указатели для идущих к святому Иакову, стараться не попасть под автомобиль, краем глаза следить за собаками. Эти отвлекающие факторы прибавляются к многочисленным сигналам тревоги, исходящим от тела, – от подошв ваших ног, от изгиба поясницы, на которую давит рюкзак, от черепа, который нагревает солнце, от плеч, в которые врезаются лямки рюкзака. Разумеется, если немного напрячься, идеи в конце концов возникают. Ты начинаешь ясней видеть проблемы, и может даже случиться, что в твоем уме мелькнет решение…

Но стоит тебе, проходя через деревню, подойти к фонтану и наполнить водой флягу или поговорить с прохожим – и все исчезает из ума. Нет ни решения, к которому ты пришел, ни проблемы, которую оно решает, ни даже самой этой темы. На опустевшем поле твоего потрясенного ума остается лишь одна мысль – о мозоли на пятке, которая вызывает жгучую боль, хотя ты считал, что она зажила.

Это поражение мысли быстро доводит человека до настоящей депрессии. В бесплодных судорогах ума паломник то покоряется судьбе, то делает отчаянный рывок, чтобы встряхнуться. Я помню, что однажды утром решил: что бы ни случилось, посвящу целый день похода умственной работе – завершу план романа, который собирался написать.

Этот день я провел в затерянной долине, которая в моем путеводителе была справедливо названа одним из самых диких и красивых пейзажей Страны Басков. Селение, куда я зашел, состояло всего из трех домов, один из которых был баром. Было десять часов утра, когда я вошел в него. Официантка, приводившая зал в порядок к часу завтрака, была восхитительно красива. Она включила звуковую аппаратуру на максимальную громкость, и оглушительные звуки рока заставляли дрожать гранитные перемычки окон. Комната была украшена в самом типичном для ферм Страны Басков стиле – повсюду старое дерево, чеканка по меди, пол из темно-красных шестигранных терракотовых плиток натерт воском. Через дверь была видна гипсовая статуя Богородицы на хорах соседней часовни. Музыка была такой громкой, что создавала в этом мирном уголке атмосферу боя. И децибелы хеви-метала действительно были оружием официантки. Эта девушка, ее красота, ее молодость, ее мечты сражались не на жизнь, а на смерть со старыми стенами, деревенским одиночеством и нежностью религии. Я выпил у стойки стакан кофе, девушка улыбнулась и угостила меня куском пирога, который только что вынула из печи. Конечно, она была благодарна мне за то, что я не попросил ее ослабить звук. В сражении, которое здесь происходило, не было места для тех, кто нейтрален. Нужно было присоединиться к одной из сторон, и я встал на сторону этой девушки. Когда я покинул бар, в моей голове была музыка, а в памяти улыбка девушки. В этой улыбке было почти отчаяние. Я вдруг по-иному увидел эту долину, которая казалась мне раем. Я не дошел до того, чтобы считать ее адом, но понял, что у кого-то может быть желание убежать из нее. Размышляя об этом, я добрел до речки, которую пересекал Путь. Окунув ступни в воду, я с изумлением обнаружил, что ничего не помню из мыслей, которые так трудолюбиво развивал, выполняя свой план на утро. И что еще хуже, я не имел никакого желания вспомнить их.

В тот день, заканчивая очередной этап Пути, я был почти в таком же отчаянии, как официантка из деревенского ресторанчика, но без музыки.

Именно в такой момент глубочайшего отчаяния человека особенно манит возможность найти опору в религиозной стороне паломничества. По правде говоря, странник уже почти забыл о ней. Во всяком случае, так происходит на Северном Пути, по которому идет мало паломников: так мало церковного в общей атмосфере этого маршрута и так редко кто-нибудь разговаривает на религиозные темы.

Но когда первоначальные воспоминания о недавнем прошлом иссякают и попытки подчинить мысль дисциплине с помощью серьезных заданий терпят неудачу – короче говоря, когда уму человека угрожает пустота и вместе с ней триумф скуки и мелких телесных затруднений, религиозная духовность становится спасательным кругом. Над нерелигиозной мыслью она имеет большое преимущество: ее поддерживают многочисленные ссылки на религию, которые можно найти в пейзажах, если только пожелаешь к ним присмотреться. В путеводителе, который странник несет с собой и куда заглядывает перед каждым этапом, подробно перечислены аббатства, соборы, крестные пути, часовни, алтари, которые, словно вехи, стоят вдоль Пути. Человек удивляется, что до сих пор уделял им так мало внимания. И говорит себе, что паломничество, несомненно, таит в себе неожиданные уловки, которыми оно приводит нас к вере. Еще чуть-чуть – и он закричит, что с ним случилось чудо. Именно в этот момент паломник начинает жадно впитывать в себя сведения по истории, которыми раньше пренебрегал. Тысячелетний поток богомольцев, которые шли по этим путям, начинает отпечатывать в его уме свой духовный след. И он радуется этому, даже если при выходе в дорогу эта сторона похода его мало интересовала. Вера не даст ему опуститься до уровня животного, а угрозу такого озверения он чувствует очень ясно. Быть человеком значит знать Бога или, по меньшей мере, искать Его. Зверь гонится за своей добычей, человек идет за спасением своей души. Все вдруг становится ясно.

Это открытие производит желанную и очистительную разрядку в уме странника, который изматывал себя, тратя силы на безрезультатные попытки думать. Внезапно человек понимает, что может, ничего не боясь, прекратить борьбу. Пусть ум пустеет и тело заполняет его своими требованиями, пусть природа навязывает нашему сознанию свои меняющиеся пейзажи и заставляет нас без малейшего протеста терпеть неудобства дождя или укусы жгучего солнца – все это не беда. Ведь теперь человек знает, что через километр или десять церковь предложит нам прохладу своих сводов, утешение, которое дарят ее камни, и таинственное присутствие божества. Верующий вы или нет, вы позволите своему уму окунуться в эту чистую воду. Сверхчувственный мир проявит себя в самом центре вашего существа, и это будет особым родом крещения.

Знание, что ты звено в длинной цепи паломников, многие поколения которых проходили по этой дороге в течение долгих лет, которое раньше было виртуальной информацией, в эти минуты становится конкретным и очевидным. Оно превращается в уверенность, которая исходит как от мира, так и от твоего тела и овладевает всем твоим умом. Паломник, который близок к отчаянию, внезапно находит помощь у этой невидимой толпы. Словно души тех, кто проходил там же, где идет он, поддерживают его, ободряют, придают ему мужество и силу.

Со мной это превращение произошло в конце кантабрийского участка Пути, когда я расстался с берегом моря и, углубляясь во внутренние области суши, подходил к Овьедо.

Астурия из глубины веков

Если Компостела была мирской целью моего путешествия, то Овьедо стал высшей точкой его религиозной части. Я был счастлив оттого, что получил откровение о духовном смысле Пути в тот момент, когда почувствовал, что побуждения, которые вели меня раньше, слабеют. Поэтому начиная с Астурии я стал методично исследовать святыни, мимо которых проходил. Но когда человек чувствует этот голод, маленькие деревенские часовни, крестные пути и алтари только дразнят его аппетит. Эти легкие закуски не могут насытить паломника, который находится в мистической фазе своего путешествия. Они лишь помогают ему терпеливо дожидаться главного духовного блюда – святого города Овьедо.

К тому же и средневековые паломники считали, что этот город нельзя обойти стороной. Существует знаменитая поговорка: «Кто идет в Сантьяго и не заходит к Спасителю, тот чтит слугу и проходит мимо господина». Святой Иаков – персонаж второго плана по сравнению с Христом Спасителем, которому посвящена базилика в Овьедо. Получается, что этот город – первая из конечных целей паломничества. От Овьедо начинается другое путешествие, которым довольствуются многие, – Камино Примитиво, Первоначальный Путь. В Астурии, которую ее горы защищали от арабских захватчиков, король Альфонсо II в VIII веке узнал об обнаружении останков апостола Иакова в Компостеле и решил поехать посмотреть на это чудо. Он отправился в путь из Овьедо и так проложил дорогу первым паломникам. Прибыть в Овьедо в каком-то смысле означает закончить одно путешествие и начать другое. Для меня Овьедо стал вершиной (короткого) христианского паломничества. Остается лишь добавить, что отрезок Пути, который ведет к этому городу, был насыщен впечатлениями. Он сильно отличался от первых, мирских этапов и от последовавших за ним.

К тому же все словно объединилось для того, чтобы сделать эту часть Пути восхитительной. Сначала я радовался, что покидаю Кантабрию и ее побережье, удаляюсь от моря, которое до сих пор было для меня ориентиром и указателем направления. Отойти от линии побережья было все равно что снять руку с перил, и я гордился собой, как ребенок, который делает первые шаги без помощи взрослого. Неизвестная земля, даже в пределах, ограниченных метками для паломников, волновала душу больше, чем долгая монотонная череда пляжей и маленьких бухт.

Потом я был очарован Астурией. Путь здесь помечен так же заботливо, как в Стране Басков, и уводит странника от автомобильных магистралей, снова открывая перед ним старые дороги. В облике Астурии я сразу же почувствовал какую-то суровость, первобытную и одновременно в высшей степени благородную.

Символ этого грубоватого благородства – амбары на сваях, которые встречаются здесь повсюду. Такой амбар называется horreo (произносится «оррео». – Пер.). Эти маленькие постройки имеют очень древнее происхождение (говорят, что первые из них появились еще в эпоху неолита). На сваях лежат большие плоские камни, обтесанные в форме диска, которые не дают грызунам пробраться в амбар. Первоначально крыши у этих «орреос» были соломенные, и амбар окружала деревянная галерея, на которой сушили травы, колосья и цветы.

Теперь несчастные «орреос» часто бывают изуродованы бетонными лестницами, крышами из черепиц, толя или окнами. Многие из них превращены в гаражи, курятники и сараи, однако стоят на своих местах, и их можно узнать даже в чуждых им нарядах. Но некоторые прекрасно сохранились и возвышаются на своих каменных лапах – гордые свидетели многих тысяч прошедших лет. Эта сельская простота составляет удачный контраст с вычурностью современных домов, которые, надеюсь, что ненадолго, изуродовали побережье.

В этом чудесном краю, который лежит посреди гор, как драгоценность в ларце, воспоминания, связанные с Путем Святого Иакова, и культовые места тоже приобретают особую силу, потому что Астурия – край дороманских церквей (дороманским называется европейское искусство V–IX веков нашей эры. – Пер.).

Некоторые церкви хорошо отреставрированы, например та, которая находится рядом с монастырем Вальдедио. За другими почти нет ухода. Одну такую церковь я видел. Казалось, что деревня, где она стоит, покинута людьми. Но одна старушка увидела, как я брожу вокруг церкви, и жестом показала, что я замечен. Потом она надела на голову парик (наискосок) и заставила замолчать свою собаку. Та, как это часто бывает, была настолько похожа на хозяйку, что это смутило меня. Затем старушка вооружилась большим ключом и впустила меня в церковь. На этом отрезке Пути я был полон благодати, и осмотр церкви глубоко тронул мою душу. Характерная особенность прероманских построек – толстые стены, в которых прорезано мало окон, да и те узкие, как бойницы: тогда еще не умели строить потолки в виде крестовых сводов. Поэтому внутри царит полная темнота. Хотя эти постройки стоят на поверхности земли, тому, кто в них входит, кажется, что он попал в катакомбы. Стены украшены не резьбой, а фресками, изображающими колонны и окна, которых нет в стенах. В луче плохого фонаря, которым размахивала моя проводница, возникали бородатые лица, части одежды, орлиные крылья или бычьи рога. Я отлично знал, что темы рисунков взяты из Евангелия. Но эти фигуры, выведенные охрой на неровной стене, больше подходившей для пещеры, чем для церкви, вызывали у меня ощущение, что я вернулся более чем на тысячу лет назад, в те далекие доисторические времена, к которым принадлежали амбары на сваях. Так в Астурии христианство позволяет увидеть свои корни. Они оказываются длинней, чем можно было ожидать, и связывают его с древнейшими примитивными формами духовности. Это лишь усилило восхищение, которое вызывала у меня эта религия.

К старинному зданию позже, несомненно в XVII веке, была пристроена лестница, которая вела на колокольню. Я спросил свою проводницу, когда произошло это досадное изменение облика церкви. Женщина ответила, что лестница, конечно, очень старая, и в доказательство этого добавила: «Она уже была здесь, когда я родилась». Тут проводница назвала свой возраст. Ей было столько же лет, сколько и мне! У меня стало тяжело на душе.

Эта несчастная женщина выглядела жалко – надетый набекрень парик, судорожные движения больного хореей тела и шаткая походка. От ее вида это место казалось еще более ветхим, а посещение церкви ассоциировалось для меня с жестоким приготовлением к смерти. Но торжествующая фигура воскресшего Христа выглядела еще убедительней. Я испытал сильное желание броситься к подножию креста и умолять Бога оказать мне милость – дать здоровье в этом мире и вечную жизнь в мире ином. Так я оказался в том же положении, что люди Средних веков, и в первую очередь тогдашние паломники, изнуренные страданиями после испытаний, которым подверг их Путь, снова чувствовали надежду только в тепле и темноте этих святых зданий.

Моя проводница не утаила от меня ни один угол памятника старины. Иногда она использовала висевшую на проводе лампу без абажура, которую приводила в действие большим бакелитовым выключателем (бакелит – вид пластмассы. – Пер.). Он издавал при этом звук, глухой и скрипучий одновременно, который напомнил мне детство.

Единственным жестом, который у этой бедняжки получался с необычной быстротой, было легкое движение руки, которую она, выходя из церкви, протянула посетителю, раскрыв ладонь, чтобы получить несколько монет и сразу же спрятать их в каких-то таинственных и, вероятно, тоже дороманских по стилю складках своего вышитого фартука. Перед тем как уйти, я спросил, действует ли еще церковь. Женщина ответила, что каждое воскресенье священник служит в храме мессу. И сказала мне с остатком гордости, которая, должно быть, освещала всю ее жизнь, что этот священник – ее брат.

Вакх и святой Павел

На протяжении всего нескольких километров Астурия позволяет путнику увидеть ярчайший контраст: после первобытного и бедного сельского христианства перед ним предстает роскошь богатых монастырей. В Вальдедио монахи, словно сошедшие с картин Сурбарана, пели вечерние молитвы в великолепном алтаре эпохи барокко, похожем на золотую шкатулку. Это зрелище казалось частью другой религии – не той, которой принадлежат грубоватое благочестие сельской церкви, ее старый священник и его сестра-калека. Но вся сила христианства именно в том, что оно объединяет в себе эти две столь противоположные формы духовности, хотя расстояние между ними так велико. Между монахами в их святом замке, который называется «аббатство», и деревенскими попиками-плебеями в их церквях грубой постройки, похожих больше на сарай для сена, чем на собор, перекинут прочный мост – одинаковые для тех и других символы и обряды. В течение веков христианство отдавало Европе свою мощь и свое величие, но часто расплатой за это становилось однообразие жизни общества: людям полагалось соблюдать порядок, установленный Богом. Каждому было указано его место. Откладывая все перемены до последних дней жизни, обещая последним, что они станут первыми, убеждая людей терпеть несправедливость и ждать единственного последнего решения – суда Божьего, христианское духовенство набросило на Европу – особенно это относится к католической Испании времен Реконкисты – сеть с мелкими ячейками, в которую каждый человек, где бы он ни находился, был пойман, как рыба в невод. С тех пор сеть была разорвана. Разум, прогресс, свобода вырвались из нее наружу и сделали свое дело – создали наш потерявший иллюзии материалистический мир, в котором каждый человек считается равным всем остальным и имеет полную возможность эксплуатировать себе подобных.

Паломничество дает человеку единственную в своем роде возможность не только найти остатки исчезнувшего мира торжествующего христианства, но и почувствовать, каким был этот мир. Страннику, который идет от церкви к придорожному алтарю, от монастыря к часовне, может показаться, будто ничего не изменилось.

Одновременно он осознает, даже почти физически ощущает, что этот плащ из святых мест, эта ткань христианства, которой так долго была окутана Европа, лишь накрывала народы, которые на самом деле оставались точно такими же варварскими, как были. Большинство религиозных мест, прославляющих Христа, построены там, где раньше были древние святилища, а некоторые возникли еще в доисторические времена. Археологические раскопки подтверждают существование древних культовых мест – римских, кельтских, неолитических – там, где сейчас стоит церковь или изображение Страстей Господних. Но страннику не нужно, чтобы ему об этом говорили: он и так их замечает. Человек, который идет пешком, издалека чувствует токи подземных сил, магические флюиды, духовные волны, исходящие от источника, скрытого в глубине долины, или от скалистого пика, вершина которого разрывает покров леса. Спускаясь в узкое ущелье или, наоборот, взбираясь на горный отрог, он испытывает священный ужас. Этот страх, несомненно, был в десять раз сильней в те времена, когда люди ходили голыми и им угрожали дикие звери, молния, чума. Здесь, где, как кажется, обитают духи земли или неба, неудивительно встретить христианские постройки – последние звенья в длинной цепи святилищ, которые, стоя в центре опасности, усмиряли стихии.

Именно благодаря этому я понял, какую величайшую освободительную роль играло христианство вначале, до того, как оно иногда само стало превращаться в орудие угнетения. Первобытные религии отражали только страх людей перед богами и предписывали человеку платить божеству дань, чтобы обеспечить себе его благосклонность. В отличие от них христианство появилось перед людьми как мощное орудие, данное людям, чтобы победить смерть. Воскресший Христос – это меч, который поднят над головами верующих, чтобы защитить их от природы. Он дает христианину силы отбросить в небытие угрожающих людям духов, презирать злое колдовство, не бояться опасностей даже в самой недоступной глуши. Очистив природу от всевозможных богов, населявших облака и горы, леса и родники, христианская религия в определенном смысле взяла на себя защиту человечества и подарила ему весь мир. После этого человечество уже не знало границ в своем расселении по миру. Нужно было только не забывать строить в каждом новом месте священное укрытие для Христа, из которого Он мог бы охранять окрестности.

Но странник-пешеход также замечает, как плотно сеть христианства опутала население, которое в глубине души оставалось языческим. Пример этого я увидел, выходя из монастыря Вальдедио.

От монастыря дорога идет, петляя по горам. Оттуда открывается вид на всю окрестность и аббатства, а на дне зеленой долины они выглядят местом, где царят мир и согласие. Поднявшись на гребень горы, путник снова видит автомагистраль, по которой катят грузовики. После того как святой монастырь Вальдедио скрылся из моих глаз, я зашел позавтракать в ресторан для шоферов-дальнобойщиков и фермеров.

В большом зале был невероятный шум. За всеми столиками шли оживленные разговоры; собеседники орали хриплыми голосами. Их красные лица разгорелись от вина, которое явно лилось здесь потоком. Меню дня предлагало сумасшедшее количество калорий в заманчивых формах – закуски из свинины, овощи, утопленные в майонезе, несколько видов мяса, поджаренного на гриле и политого собственным жирным соком. Никто не обратил внимания на паломника, который сел на свободное место у двери. Глаза блестели, полные рты широко раскрывались, чтобы охватить губами новые порции пищи или выпустить наружу взрыв смеха, густого, как здешние соусы.

Две довольно молодые официантки, толстушки в короткой одежде, пытались ходить между участниками этой трапезы. Подносы с заказами они держали очень высоко над головами, чтобы какой-нибудь пьяница случайно не опрокинул посуду с едой. Но, поступая так, они оставляли незащищенными свои мягкие места, и мужские ладони весело гуляли по этой территории. Ладони, хотя были шершавыми и черными от отработанной смазки, нежно скользили по мясистым контурам крупов ресторанных служанок. Другие, более своевольные или хуже контролировавшие себя под влиянием алкоголя, нажимали на эти округлости, щипали их, а иногда даже заставляли их звучать с помощью шлепков. Шлепки были такими звонкими, что перекрывали рев голосов. Официантки вскрикивали, отчего всеобщее веселье только усиливалось. В какой-то момент одна из них набросилась на посетителя: должно быть, он нарушил неписаные правила игры и позволил своим пальцам прогуляться вне разрешенных границ. Девица громко кричала, а развеселившийся мужчина мешал ей выйти из того угла зала, куда она принесла поднос с едой. Во время этой перебранки другие едоки, находившиеся сзади несчастной девицы, трусливо нападали на ее ягодицы, и это заставляло ее поворачиваться к ним лицом.

Эта сцена была грубой, дикой, невероятно первобытной, но в то же время от нее веяло каким-то звериным вакхическим весельем, языческой радостью. Я находился за тысячу километров от монастырской тишины и от небесных голосов, которые недалеко отсюда пели псалмы под покрытыми чистым золотом ветвящимися узорами. Это соседство на мгновение позволило мне представить, какую отчаянную борьбу христианское духовенство с его пышными обрядами и моралью в течение веков вело против языческой основы народной души. Церковь стала царствовать над людьми, заставила их признать ее власть, могущество и славу, но не изменила глубинную природу человека. Возник даже своего рода симбиоз между мирным спокойствием, которое завещал людям Христос, символическим поводом к которому был уход монахов из общества, и разгульными нравами народа, его простыми и грубыми страстями. Мирянам было разрешено наслаждаться плотскими удовольствиями, пищей и вином, но в обмен на это они должны были выполнять грубую работу – трудиться и размножаться. Таким образом, аббатство с его монахами и трактир с его служанками в течение веков были прочной, хотя и странной парой, которая продолжала жить и сегодня в этом углу сельской Испании.

Только один элемент общей картины не совмещался с этой парой, и это был я. Когда я обращался к официанткам уважительно и говорил с ними мягким голосом, оставляя ладони спокойно лежать на столе, они вовсе не были мне благодарны за вежливость, а, наоборот, смотрели на меня с презрением. А потом они, смеясь, отворачивались от меня к тем, кто щипал их за ягодицы.

Сначала это меня удивляло, но, поразмыслив, я пришел к заключению, что такая реакция была вполне естественной. Люди вроде меня, одинаково далекие и от религиозного рвения монахов, и от грубых вожделений, появились на свет во время крушения христианского порядка. И что еще хуже, они и есть причина его крушения. Борясь против верховенства религии, эти люди со свободной совестью создали нового, гордого человека, который будто бы свободен и от веры с ее правилами и таинствами, и от примитивных инстинктов, грубых вожделений и власти силы.

Эти современные люди так размножились, что заменили власть церкви властью своих орудий – науки, средств массовой информации, финансов. Они уничтожили старый порядок. А при новом порядке больше нет места ни крестьянам, ни монахам. Эти официантки лишились своего мира из-за таких людей, как я. Я не считал, что заслуживаю их презрения, но все же понимал их.

Хороший кусок христианства

На протяжении всей этой стадии Пути я снова и снова повторял свои духовные опыты – посещал каждый алтарь, стоявший у дороги, ходил на вечерние богослужения в часовнях и церквях. Таким образом я смог оценить, в каком состоянии сейчас находится маленький мир христианства, особенно в Испании.

Воскресные мессы еще собирают много народа, но вечерние богослужения привлекают только очень старых людей. Кажется, что священник выполняет обряд лишь для них одних. Я видел, что несколько духовных лиц трудились вполсилы: их явно раздражало, что они зря растрачивают свой талант перед такой жалкой публикой.

В некоторых местах религиозный пыл по-прежнему силен, несмотря на то что церкви пусты (или благодаря этому). Я помню один вечер в Стране Басков. В сырой церкви, украшенной простыми крестами из кованого железа, довольно молодая женщина произносила «аве Мария» с раскатистым «р», и остальные молящиеся отвечали на этот звук хриплыми голосами, которые гремели, как каменная лавина. По мере того как повторялись простые слова этой короткой молитвы, в церкви возникло и усиливалось какое-то напряжение. Казалось, она была полна духовной энергии, несмотря на малое число собравшихся верующих. Когда же священник наконец появился на хорах, у одних это вызвало глубокое волнение, а у других – настоящий катарсис.

Паломник, двигаясь от одного культового места к другому, вонзается в местное христианство, как бур в землю, попадает в разные его слои и видит разрез всего геологического профиля христианской религии в этом краю.

В роскошных соборах он встречает элиту духовенства – самых святых или самых ловких священников. Эти служители церкви сумели причалить к удобной пристани. До пурпурной мантии кардинала им еще далеко, но они уже добыли себе весьма доходные должности, удобные епархии, самые лучшие приходы. Противоположность им – духовенство из отдаленных деревень, которое с трудом выживает в нищете и само очень близко к тем языческим нравам, против которых обязано бороться. Именно среди этого люмпен-духовенства можно наблюдать примеры вредного действия бедности, тесноты и искушений. На нищих священников иногда дурно влияют те страдания, которые они несут на себе, словно следы ран Христовых на теле. На мой взгляд, священника некомпетентного, иногда священника-пьяницу, а может быть, и священника-прелюбодея можно если не оправдать, то по меньшей мере осудить не слишком строго, если он один из этих бедных деревенских пастырей. Пороки для них – не привилегии богача, а скорей, редкие радости, утешающие их в нищенской жизни. Они похожи на героя Грэма Грина, а не на персонажей Барбе д’Оревильи. (В романе Грэма Грина «Сила и слава» главный герой – бедный деревенский священник, совсем не смелый по природе. Он постоянно напивается и имеет маленькую дочь от сожительницы-крестьянки. Но когда власти приказывают всем служителям церкви покинуть тот край, где он живет, и заочно приговаривают к смерти тех, кто ослушается, он единственный остается, чтобы нести утешение крестьянам, таким же беднякам, как он. В конце концов его расстреливают. Жюль-Амеде Барбе д’Оревильи – французский писатель и литературный критик XIX века, один из законодателей моды своего времени, автор романов и рассказов. Его жизнь была полна противоречий. В юности был либералом и атеистом и считал, что религия только усложняет жизнь. В зрелом возрасте стал крайним католиком, однако в годы своей религиозности часто писал на рискованные в смысле приличий темы. Некоторые его книги этого времени вызвали протест церковных кругов. – Пер.)

Иногда в поредевшие ряды этого низового духовенства проникают более современные люди, чье прошлое невозможно угадать. Одного из таких не поддающихся классификации экземпляров я встретил однажды в воскресенье в Кантабрии. Накануне вечером я остановился в здании для паломников при огромном синем монастыре. Я долго был там один, пока ко мне не присоединились две кореянки. Увидев меня, они убежали в глубину спальни. Именно из-за этого случая я почувствовал, насколько перестал следить за своей внешностью. После долгих дней ходьбы и ночей в палатке мой вид, должно быть, настораживал людей, а возможно, даже казался угрожающим. Во всяком случае, таким я показался азиаткам, которые, прибыв на место, первым делом полностью привели себя в порядок, не забыв даже о подошвах своих башмаков.

На следующий день было воскресенье, и в монастырской часовне служили мессу. Мне захотелось побывать на ней, потому что монахи, которые меня принимали, произвели на меня впечатление религиозным усердием и человечностью. Но увы! Я совершил ошибку: передумал из-за практических соображений. Месса в монастыре начиналась поздно, и я предпочел ей другую, где служба назначена на более раннее время – в епархиальной церкви, чуть выше по склону.

Церковь была громадным зданием. Куски штукатурки, имитировавшей мрамор, начинали осыпаться с ее стен. У меня возникло опасение, что в один из ближайших дней какой-нибудь верующий придет сюда вознестись душой к небесам, и потолок обрушится ему на голову.

На крыльце стояли около десяти местных кумушек. Я встал под крытой галереей, чтобы пропитаться тем небольшим количеством духовности, которое здесь было. Женщины громко кричали и со смехом окликали одна другую.

Время шло. Вдруг среди этой крикливой болтовни на высоких нотах прозвучал низкий голос – красивый звучный баритон. Он, несомненно, принадлежал мужчине, который гордился своими голосовыми связками и умел извлекать из этого инструмента все тона, на которые тот способен. Я повернулся и увидел бородача лет сорока, очень элегантно одетого. Он важно расхаживал среди прихожанок, и казалось, что свои воскресные наряды они надели, чтобы понравиться ему. Кумушки вытолкнули вперед мальчика лет десяти, черноволосого и пухлого. В чертах его лица было что-то бычье. Со своего места я смутно расслышал, что разговор шел о первом причастии. Видимо, священник, будучи в восторге от того, что может причислить к своей пастве этого нового верующего, начал трепать его ладонью по щеке, мять ему сначала кожу головы под волосами, а затем плечи. Мальчик терпел это с мрачным выражением лица.

Я прикинул, сколько времени будет продолжаться месса, и понял, что немного выиграл, придя в эту церковь. Скоро начнется служба в монастыре; если бы я остался на мессу там, то потерял бы меньше времени. Священник был еще в повседневной одежде, придется ждать, пока он переоденется для служения. Продолжая с жаром вести сразу двадцать разговоров с женщинами, он прошел в неф. Мальчика он вел перед собой и крепко держал его в объятиях, словно загораживался им, как заложником. Наконец он скрылся в ризнице.

К моему большому удивлению, он вышел оттуда почти сразу. Какой-то предмет облачения был небрежно накинут поверх костюма. Он не тратил время зря: идя к микрофону, он уже обращался к аудитории. Перед тем как открыть рот, он торопливо перекрестился, и только этим начало его речи отличалось от начала выступления политика на митинге.

Не было традиционной проповеди, вообще не было ни одного знакомого мне элемента литургии и ни одной ссылки на Евангелие. Бесконечно долго священник угощал нас рассуждением, не имевшим ни плана, ни цели. Он говорил о современности, о финансовом кризисе, о войне в Ливии, о правительстве Сапатеро, о конкуренции со стороны китайской экономики, незаконной торговле дикими животными, будущем гибридных автомобилей, прочности евро, предсказании цунами, смысле существования природных парков и т. д.

Поток слов не иссякал. Во всей внешности священника чувствовалось огромное удовольствие, которое он испытывал, выступая перед публикой. Периодически он хватался за мальчика из хора, словно беря его в свидетели. Порой, говоря о чем-либо грубом или жестоком, он давал ребенку тумака в спину или мял ему уши, но иногда успокаивался и нежно гладил курчавые волосы на голове мальчика. А тот оставался бесстрастным и к ласке, и к шлепкам. Похоже, никого не возмущали эти жесты, несмотря на их двусмысленность. Жители деревни явно отдали священнику на растерзание эту покорную жертву, как бросают удаву живую мышь.

Я время от времени тревожно взглядывал на часы. Прошло уже полчаса, а священник все еще не приступал к какой-либо классической составной части мессы. Прихожанки удобно сидели на своих стульях, иногда встряхивая головами, над которыми проносились слова, выпущенные в них как из орудия священником-артиллеристом. Большинство его ядер все же пролетали выше цели. Эти женщины явно покорились тому, что вначале казалось им необычным, что их священник открыт влияниям внешнего мира и поэтому его месса не похожа на мессу. Однако непривычность такой службы не смущала их: эта церковная служба была для них чем-то вроде ток-шоу, которые они видели на экранах своих телевизоров.

Я полагаю, что, завершая свою бесконечную речь, священник все-таки наспех исполнил что-то вроде обряда причащения, но признаюсь, у меня не хватило терпения дождаться этого. В тот момент, когда священник закончил сводить счеты с авторитаризмом Путина и переключился на деликатную тему трансферта европейских футболистов из клуба в клуб, я встал и направился к выходу. Священник на миг прервал свою речь. Крепко прижимая к себе мальчика за оба плеча, он этой короткой паузой брал прихожан в свидетели того, что победил своих противников, которых без колебаний атаковал, и его победа очевидна. Кумушки провожали меня взглядами и насмешливыми улыбками до самых дверей. Я чувствовал себя неловко в роли демона, которого твердый духом священник только что отважно изгнал из святого храма.

Пришел в себя только на улице. Я снова стал паломником, каким был раньше, но немного ошеломленным. Шел мелкий дождь. Этот эпизод был одним из случаев, положивших конец религиозному периоду моего паломничества. Во мне, конечно, мало веры; во всяком случае, я считаю бесполезным слушать в церкви то, что могу прочесть в газетах. И теперь я начал ощущать побочные эффекты передозировки христианства, которую устроил себе. Мне все меньше и меньше хотелось бывать на вечерних службах, которые так похожи на соборование. Я больше не мчался со всех ног ни в часовни, ни в монастыри. Я не желал удлинять свой путь ради того, чтобы пройти мимо очередной маленькой часовенки, в которой горела такая же свеча, как в прежних, и увядал такой же, как в них, букет.

Освободившись от этой последней защитной оболочки, тот паломник, которым я стал на рубеже третьей недели странствия, был наконец голым и был готов воспринять истину Пути. Я сбросил с себя мечты, потом мысли и, наконец, веру. Что осталось у меня после того, как я несколько раз становился другим? Скоро я это узнаю. Склон постепенно становился круче, а воздух прохладней.

По стопам Альфонсо II и Будды

В Овьедо благородно все – церкви, собор, улицы, подъезды, фасады. А на земле, разумеется, маршрут паломников тоже отмечен самыми роскошными указателями – бронзовыми раковинами, вставленными в гранит мостовых. Эти раковины ведут к самому замечательному дорожному указателю, который может встретиться человеку в пути. Этот знак находится недалеко от собора и представляет собой блестящий горизонтальный металлический прямоугольник. Он отмечает место великого раздвоения дороги на Компостелу. Прямо, по маленькой улочке, которая, извиваясь, спускается вниз, проходит дорога на город Хихон – продолжение приморского пути. Если же паломник решит пойти туда, куда указывает другая стрелка, он пойдет сначала через широкие проспекты, а затем короткой прямой дорогой к горам по Камино Примитиво – Первоначальному Пути.

Я заметил этот перекресток накануне, во время прогулки по городу. На рассвете следующего дня, когда я вышел в дорогу, улицы и площади были безлюдны. Ни один неразумный турист не пачкал своими кедами волнующую души бронзовую плиту. Я встал на исторической линии раздела и медленно, вполне осознанно сделал первый шаг по следу, который проложил Альфонсо II в IX веке нашей эры. «Один маленький шаг человека – большой шаг человечества».

Обнаружение останков святого Иакова в Компостеле выглядит очень неубедительно, и это заметно с первого взгляда. Совершенно невозможно понять, как этот святой апостол мог оказаться на далекой иберийской окраине. Ему нечего было тут делать. Пришлось придумать невероятную историю: лодка, на которую были погружены останки апостола, поплыла по течению в сторону Испании. Как еще объяснить, что кости человека, умершего в Иерусалиме, были обнаружены через восемьсот лет за три тысячи километров от этого города. Но оставим эту тему. Credo quia absurdum – верую, ибо это абсурдно. В конце концов не так уж плохо, когда тебе рассказывают истории. Верить в рассказ, когда все заставляет сомневаться в нем, значит подчеркнуть свою самостоятельность, и это может сделать каждый. «А мне вот нравится считать, что это правда…»

Но то, что с точки зрения истории остается хрупкой и ненадежной постройкой, с точки зрения политики оказалось точным попаданием в цель. Новая дорога для паломников была проложена на запад и восстанавливала равновесие христианского мира: до этого все влекло христиан в сторону востока, к двум святым местам – Риму и Иерусалиму. Толпа верующих[1], которых наказание или обет заставили выйти на путь искупления грехов, хлынула как поток по следам короля Альфонсо с востока на запад – на западный край Европы, в Галисию, откуда видно, как солнце терпит крушение в водах Атлантики. (Не зря галисийский полуостров Финистер считается самой западной частью Иберийского полуострова, как департамент Финистер – самым западным во Франции.)

С этого умелого и сравнительно безобидного движения богомольцев из Астурии – королевства, которое осталось христианским благодаря своему рельефу, – началась Реконкиста. Идти на поклонение к святым мощам – еще не значит строить войска для боя. Паломники – первая волна наступающих, хотя их движение вперед всегда кажется их частным делом. Позже следом за ними придут кастильские полки. Сказать, что паломничество в Компостелу содержало в себе зародыш взятия Гранады, возможно, значит слишком торопить время. И все же с короля Альфонсо началась цепь событий, которая тянулась очень далеко. Кроме того, сам святой Иаков в разных местах и в разное время изображался то как бедный паломник, безоружный и слабый, то в облике грозного всадника, который пронзает оружием сарацина и имеет прозвище Матаморос – Мавробоец.

Эта эпопея давала материал для мечты моему отупевшему сознанию, когда я шел по улицам. Начиная движение по Первоначальному Пути, я представлял себя в свите короля Альфонсо. Пытался смотреть его глазами и представлял пейзажи, через которые проходил, такими, какими они были в эпоху, когда их не загромождали ни тротуары, ни шоссе, ни дома, ни магазины. Бронзовые фигуры известных людей в натуральную величину, которые испанцы любят расставлять в своих городах, превращая знаменитостей в странные неподвижные силуэты, казались мне застывшими без движения, как свидетели торжественного выезда Альфонсо из его столицы. Довольно долго – около двух или трех часов – я сохранял способность мечтать, воображая, как хлопают знамена, когда ими играет прохладный ветер, прилетающий из маленьких ущелий, горожан, собравшихся приветствовать короля, и процессию придворных, которые старались скакать на конях как можно ближе к монарху. Придворных я видел очень хорошо: жизнь предоставила мне возможность наблюдать вблизи этих животных – крупных зверей, мелких кошек или диких хищников. Каждое их новое поколение – точная копия предыдущих; они все те же с начала времен и такими останутся во веки веков. Дрессировка научила их льстить тем, кто силен, и презирать слабых. И что бы ни говорили, жизнь вознаграждает их, хотя это и противоречит любой морали. Я говорю о вечном и грозном народе подхалимов.

Но вскоре эта последняя попытка дать моим мыслям направление и форму обессилила меня. Я потерял нить Пути, перестал различать его направление и рельеф и доверил свою жизнь пешего странника инстинкту, то есть лишь автоматически замечал ракушки на стенах и вскоре стал делать это бессознательно.

Меня охватила странная ласковая радость. Больше ничего не болело: пройденные сотни километров закалили меня. Желания уменьшились в размере быстрей, чем похудел я сам: они сжались до нескольких простых хотений. Некоторые из них – а именно желание есть и пить – удовлетворить было легко. Лишь одно было почти неосуществимым, но я примирился с ним: это было желание спать. Я начал ощущать присутствие в себе чудесного спутника – пустоты. Мой ум больше не создавал образов и не рождал ни одной мысли, тем более проекта. Мои знания, если я их имел, исчезли в его глубине, и я не чувствовал никакой необходимости пускать их в ход. Когда видел пейзаж, мне не приходило на ум, что он, может быть, похож на Корсику или на какое-то другое знакомое мне место. Все, что я видел, было для меня ослепительно новым, и я воспринимал сложность мира мозгом, который стал таким же простым, как мозг рептилии или жаворонка. Я был новым существом: освободился от груза памяти, желаний и честолюбивых стремлений. «Гомо эректус», но особой разновидности, которая ходит. Крошечный на огромном пространстве Пути, я не был ни собой, ни кем-то другим, я был лишь машиной, которая движется вперед, – самой простой машиной, которую можно себе представить. Целью и содержанием ее хрупкого короткого существования было ставить одну ногу впереди другой.

И тогда Астурия показала перед моими открывшимися глазами все свои прелести. Эти великолепные дни были нескончаемым торжественным шествием диких долин и величественных горных хребтов, нетронутых деревень и дорог, словно прочерченных на склонах гор ласкающей рукой Бога.

Эти часы пути были зелеными, как альпийские пастбища, а ночи были синими, как небо цвета стали, накрывавшее эти пейзажи. Чистота ручьев, поивших меня, когда я чувствовал жажду, мягкость и белизна хлеба в деревнях, волнующая душу нежность ветра, который просовывает свои пальцы в жесткие от пыли волосы странника-пешехода, – все это властно вошло в меня без посредства мысли, без малейшего намека на какое-либо чувство, нетерпение или сожаление.

Я проходил через леса и поднимался на перевалы, перешел по плотине через черную воду и встретил огромные орреос, стоявшие на холмах как сказочные четвероногие звери. Я шел в полной скрипа тени гигантских ветряных двигателей и спал на вершинах скалистых утесов, которые были окружены огромными пропастями, поросшими хвойными деревьями и зелеными дубами.

И вот среди этого великолепия Путь доверил мне свою тайну – открыл мне свою истину, которая сразу стала моей. Поход в Компостелу – не христианское паломничество, а нечто гораздо большее или гораздо меньшее в зависимости от того, как человек воспринимает это открытие. В сущности, Путь не принадлежит никакому культу, и, говоря правду, человек может вложить в него любое содержание, какое пожелает. Если обязательно, чтобы это странствие было связано с какой-нибудь религией, то ближе всего оно находится к самой нерелигиозной из них – к той, которая ничего не говорит о Боге, но позволяет человеку приблизиться к Нему. Путь в Компостелу – буддийское паломничество. Он освобождает человека от тревог, вызванных мыслями и желаниями, избавляет ум от всего суетного, а тело от всех страданий, снимает с предметов и явлений жесткую оболочку, которая окутывает их и отделяет от нашего сознания, настраивает человеческое «я» на резонанс с природой[2].

Как любое посвящение, Путь проникает в душу через тело, и трудно поделиться своим знанием о нем с теми, кто не проделал то же самое. Некоторые, вернувшись из этого путешествия, не сделают такие же выводы. Моя цель – не убедить, а лишь рассказать, чем было это путешествие для меня. Я хотел бы сказать об этом короткой фразой, которая смешна лишь на первый взгляд: когда я отправился к святому Иакову, я не искал ничего, но нашел нечто.

Встречи

Это новое состояние не означает одиночества. Совсем наоборот: компостельский паломник, достигший этой стадии, склонен идти навстречу людям так же легко и даже естественно, как он общается с природой. Он делает это, как и все остальные свои дела, без желаний и замыслов на будущее, без иллюзий и задних мыслей. Самые лучшие встречи в пути были у меня именно тогда, когда я находился в этом состоянии.

Должен вам сказать, что мое новое состояние приняло больше философскую, чем религиозную форму. Я вдруг интуитивно почувствовал, что фаталист из романа Дидро не зря носит имя Жак – французский вариант имени Иаков. Мне приятно было ощущать себя наивным и невинным простаком, как молодой кавалерист, который с удивлением смотрит на мир и раз за разом повторяет изречения своего капитана. Я с улыбкой повторял про себя восхитительное начало этого романа:

«Как они встретились? – Случайно, как встречаются все люди. Как их звали? – Разве это для вас важно? Откуда они шли? – Из самого близкого к этой точке места. Куда они шли? – Разве кто-нибудь знает, куда он идет? Что они говорили? – Хозяин не говорил ничего, а Жак говорил, что его капитан говорил, что все, что происходит с нами, хорошее и плохое, написано наверху».

В таком состоянии я теперь шел вперед, и благодаря хорошему расположению духа, которое оно во мне рождало, был способен воспринимать новое и быть открытым для других людей.

Символом нового Пути для меня стал монастырь Корнеллана, где я оказался в конце долгой дороги. Перед этим я прошел через Градо – город, который стоит на возвышенности и в котором происходит очень оживленная ярмарка. Она занимала все площади и улочки старого квартала. Миновав прилавки, ничего не купив, с глуповато-счастливой улыбкой на губах жадно любовался всем, но без вожделения. Потом я сел за столик в кафе на маленькой площади. Было очень жарко, и площадь была полна людей – испанцев, которые пришли туда целыми семьями.

Собравшиеся оживленно разговаривали и время от времени с тревогой смотрели на небо. Дождь, которого они опасались, не заставил себя ждать. Когда на камнях, которыми вымощена площадь, появились первые пятна от крупных дождевых капель, все покупатели разбежались. Я остался на площади один, сидел неподвижно и смотрел, как вода заливает мой столик.

Я вынужден признать, что буддийское состояние духа не позволяет паломнику быстро реагировать на внешние раздражители. Его даже могут принять за дурачка, потому что блаженство, которое он ощущает, полностью уничтожило в нем не только желание сопротивляться, но даже желание действовать. Прибежала официантка с салфеткой на голове, чтобы принять у меня деньги за еду и закрыть зонты, защищавшие только от солнца. Ее появление заставило меня решиться. Я встал, неторопливо дошел до какого-то дома и укрылся от дождя под козырьком подъезда.

В это время юноша и девушка шли мимо меня размеренным шагом по улочке. Улочка была помечена знаком святого Иакова, несомненно, она была продолжением Пути. Девушка посмотрела на меня и улыбнулась. Она была очень красива. Я улыбнулся ей в ответ так же естественно, как улыбнулся бы лани, пробежавшей впереди меня по лесу. Уже давно я не был в таком дзен-буддистском состоянии духа, как в ту минуту. Вполне вероятно, что со стороны я выглядел идиотом.

Дождь наконец прекратился, и я покинул Градо. Та пара паломников уже давно исчезла. Путь был не слишком красивым: он проходил вдоль автомобильных магистралей и пересекал современные перекрестки. Мне было все равно. Время от времени желтые стрелки или раковины подавали издали знак. Я знал их язык. Все вокруг казалось огромным парком Святого Иакова, где все люди добрые и каждый идет по своему пути.

Чуть дальше стрелки велят мне перейти речку, а потом идти вдоль нее. Вдоль берега устроена аллея для прогулок, я иду по ней и вижу испанцев, которые пришли туда подышать свежим воздухом. Их позабавила встреча с паломником, а я ответил на их приветствие глупой улыбкой. Они, должно быть, подумали, что я выкурил пять или шесть самокруток с марихуаной.

И вот в конце аллеи стали видны башни большого аббатства Корнеллана. Я решил остановиться в этом монастыре, если там найдется место.

Как же я был удивлен и разочарован, когда подошел наконец к его входу! Монастырь – развалины. Между покрытыми резьбой камнями церкви растут пучки травы. Фронтон большого жилого корпуса рассыпается на куски, стекла в окнах разбиты. Нет ничего печальней, чем место, где когда-то много молились, а Бог так жестоко оставил его разрушаться. Такая встреча оказалась для меня очень своевременной. Я только что начал держаться в стороне от веры, и эта неблагодарность Неба только укрепила меня в решении удалиться от церковных обрядов. Однако это место сохранило духовную силу. Какие-то чары исходили от облупившихся стен, от тишины и, может быть, от невидимого налета, оставленного на камнях молитвами и лишениями за долгие века.

Я собирался продолжить свой путь, но заметил маленькую вывеску с надписью «Гостиница для паломников» с пояснением, что вход в нее за углом здания. Действительно, сзади здания был двор, в котором располагался спальный корпус. Бородатый заведующий гостиницей с невероятно печальным лицом принял меня, поставил печать в моем креденсиале рукой, которая едва шевелилась от утомления, и велел мне устраиваться на ночь. Я решил, что он монах – один из немногих оставшихся от прежней общины братьев, которые доживают свою жизнь в развалинах старинного монастыря, и что причина его печали, вероятно, катастрофа, которую он наблюдает. Поэтому я поступил довольно глупо – спросил его по привычке, в каком часу здесь начинается вечерняя служба.

Бородач посмотрел на меня подозрительно: он решил, что я шучу. Когда он понял, что я говорил серьезно, то с отвращением покачал головой и объяснил мне, что монахов здесь нет уже очень давно, а потом умчался прочь так, что только пятки сверкали. Было совершенно ясно, что я попал к Пеппоне, а не к дону Камилло. (Дон Камилло – главный герой нескольких итальянских кинокомедий, богобоязненный священник, который, чтобы донести до своих прихожан христианские истины, развлекается как они – играет в карты с приятелем, занимается гольфом и т. д. Пеппоне в этих комедиях – второй главный персонаж, мэр поселка, вечный противник и одновременно друг дона Камилло. – Пер.)

Я вошел в одну из спален, двери которых открывались прямо во двор, без крыльца или ступеней. Комната была пуста. Порядок в ней был безукоризненный – новое постельное белье, для каждого постояльца отдельный ярко окрашенный шкафчик с металлической дверью, белый плиточный пол без единого пятнышка. Я узнал муниципальную гостиницу для паломников – редкую, но идеальную разновидность таких мест отдыха. Эти муниципальные гостиницы, конечно, в случае если члены городского управления по собственной охоте решили снабдить свою коммуну таким учреждением, не подвластны финансовым неприятностям, от которых страдают религиозные общины, и защищены от бесчеловечной алчности частных владельцев. Обычно они хорошо оборудованы, слишком велики по размеру и пусты.

Опыт остановки в такой гостинице я уже приобрел чуть раньше в городе Пола-де-Сьеро. Там мне попалась совсем новая гостиница. Ответственные за нее служащие компании, которая ей управляла, сначала решили, что она пуста, и прибежали со своего рабочего места, чтобы открыть мне ее дубовую дверь. Самым забавным было то, что в гостинице мы обнаружили немецкую супружескую пару, и никто не заметил, как эти двое вошли в здание. У мужчины была седая борода длиной до середины живота, а у женщины совершенно белые волосы. Первое, что предположили мы все – служащие и я, что эти несчастные были забыты здесь еще в Средние века и что мы нашли кого-то вроде Фридриха Барбароссы и его спутницы жизни, которых наше шумное появление пробудило от тысячелетнего сна…

В Корнеллане, обходя из любопытства спальни, я заметил, что в каждой комнате из двух кроватей была занята только одна. Те немногие паломники, которые выбрали это место для остановки, явно старались устроиться как можно удобней.

Я вышел во двор. Напротив спального корпуса выстроились в ряд двери санузлов, прачечной и кухни. Во дворе была маленькая крытая галерея, дававшая тень в жаркие часы дня, а в ней стояли стол и несколько стульев. Я сел на один из них. В темнеющем небе летали несколько ласточек. Вечерний ветер заставлял хлопать на веревках носки, которыми армия паломников отметила, что занимает это место, хотя и остается невидимой. В час, когда в этих стенах должны были бы звучать вечерние молитвы, только тишина и временами воркование горлицы приветствовали заходящее солнце. Не знаю, сколько времени я просидел там, размечтавшись, когда за оградой зазвучали голоса. Вскоре во двор вошла маленькая группа людей. Я узнал двух молодых паломников из Градо. Вместе с ними были двое мужчин зрелого возраста, один высокий, другой низкого роста. Второй говорил очень громко на певучем и быстром кастильском наречии. Чистый и звонкий смех девушки словно задавал музыкальную тему, а мужчины аккомпанировали ему низкими голосами, создавая непрерывное басовое сопровождение.

Они заметили меня, поздоровались издалека и ушли в спальный корпус. Вскоре оттуда донеслись шум душа, хлопанье дверей и по-прежнему всплески смеха. Наконец, четыре паломника, все умытые, причесанные и одетые в самые приличные вещи из взятой с собой одежды, присоединились ко мне за столом.

Мне очень трудно было бы рассказать об этом вечере подробно, потому что ничего особенного не произошло. У меня осталось лишь воспоминание о братстве и большом веселье. Девушка, блондинка с тонкими чертами лица, которое освещали голубые глаза, вызывала интерес у всех мужчин, чувствовала это, и ее волновало их внимание. Марика – так ее звали – была родом из крошечной балканской страны и уже много лет жила в Испании в одном из курортных городов на юге. Никто из нас не осмелился спросить ее, чем она там занимается. Репутация праздничного, даже роскошного места, которой этот город пользуется во всем мире, разумеется, подсказывала нам всевозможные предположения – почему такая красивая девушка выбрала его местом своего проживания. Эти вымыслы добавляли немного красок тайны и, возможно, разврата в образ той, кто воплощала для нас женственность Пути.

Фронтон ворот двора был украшен странным барельефом – на земле лежит фигура, похожая на голое женское тело, а на ней вытянулся огромный медведь. Я прочел в путеводителе, что это иллюстрация местной легенды. Когда-то новорожденный сын дворянина, владевшего этим краем, был похищен у кормилицы вышедшей из леса медведицей. Отец организовал облаву, и ребенка нашли. Медведица кормила и защищала младенца. Хотя в легенде не было ни капли чувственности, в скульптуре ее было много. Тело грудного младенца имело пропорции как у взрослого человека и женские формы, а в фигуре медведицы-самки была мужская жесткость. Из-за этого казалось, что монастырь отмечен знаком какой-то тайной эротики: мы, мужчины, пришли из леса, и в наших ухаживаниях за прекрасной славянкой была та первобытная сила, с которой зверь на барельефе прижимал к своему поросшему шерстью животу голое тело человека-гермафродита.

Спутник Марики, бельгиец, был гораздо моложе ее. Скоро стало ясно, что между ними нет ничего, кроме симпатии, возникшей за время пройденного вместе пути. И он, и она уже перешли – так же, как я, и даже гораздо раньше, чем я, – ту границу, за которой желания и страсти притупляются. Я узнал в них двух жаке в буддийской стадии паломничества, и наш разговор сразу же потек по нужному руслу: мы заговорили про покой, отрешенность и счастье быть вместе.

Но два испанца вышли из Овьедо. Они пробыли в дороге всего два дня и еще не расстались с иллюзорными желаниями. Тот, что пониже, – его имя было Рамон – больше всех остальных предавался тому, что в прежнем мире, который предшествует Пути или не знает о его существовании, называется «волочиться за женщиной». Высокий, которого звали Хосе, в основном страдал от боли в ступнях. Этот миролюбивый и незлой человек лишь иногда вставлял в общую беседу комментарии по поводу неровностей Пути или качества (плохого) своих башмаков. Репертуар его товарища был намного шире. Рамон весь вечер угощал нас уморительными историями о Пути, паломниках и Испании. Во всех его анекдотах было видно трогательное желание показать себя с наилучшей стороны. Он говорил, что уже прошел Путь два раза. Он приписывал себе еще много других спортивных подвигов – престижные восхождения, памятные марафоны, награды региональных соревнований по легкой атлетике. Все эти истории резко контрастировали с его узкими плечами, тонкими ногами и толстым животом. Но рассказывал он их хорошо. А то, что они были совершенно неправдоподобны, делало их еще забавней. Девушка смеялась до упаду, и Рамон видел в этом счастливое предзнаменование. Должно быть, он в делах любви остался на уровне правила «женщина, которая смеется, уже наполовину у тебя в постели». Он еще не понял, что и у мужчин, и у женщин есть много разновидностей смеха. В веселье молодой паломницы было больше насмешки, чем восхищения. Если она испытывала какое-то нежное чувство к Рамону, то оно было тем сильней, чем больше этот клоун прилагал усилий, чтобы скрыть свою грусть. Маленький мужчина, которому так не повезло с внешностью, страдая от вожделения, а возможно, уже и от любви, отчаянно старался превратиться в прекрасного принца, но по-настоящему и сам не верил в возможность превращения. Но вот настала ласковая ночь. Свеча, стоявшая на столе, плохо освещала нас. Мы допоздна слушали повесть о невероятных подвигах Рамона, а он все мечтал вслух о своей жизни. Потом мы разошлись каждый в свою спальню.

Эти четыре человека сопровождали меня издали на протяжении всего Первоначального Пути. Мы ни на мгновение не предполагали, что встретимся снова, однако встречались постоянно. Вначале Рамон, целиком поглощенный мыслью о любовной победе, делал все возможное, чтобы Марика оказалась только в его распоряжении. Он придумывал не вполне честные, но трогательные уловки, чтобы раньше срока выйти в путь и остаться наедине со своей красавицей. Молодой бельгиец не вызывал у него сильной ревности. Рамон понял, что, если мужчина идет так долго рядом с молодой женщиной и между ними до сих пор ничего нет, значит, это не серьезный соперник. Его рослый приятель Хосе со своими стертыми ступнями и строгим исполнением религиозных правил тоже не вызывал у него беспокойства. Рамон ограничивался тем, что ускорял шаг на склонах и отрывался от Хосе, чтобы в подходящую минуту быть свободным и, может быть, наконец признаться Марике в своих чувствах. На самом деле он сильней всего опасался меня. Когда я это понял, мне стало немного грустно: Рамон мне очень нравился, и мне казалось, что я своим бесстрастным поведением и несколькими упоминаниями о том, что ко мне скоро должна присоединиться жена, достаточно показал, что не имею никаких видов на прекрасную Марику.

Недоверчивость Рамона заставила меня осознать, что между мной и молодой иностранкой с первого момента возникла тайная близость. Рамон ошибался насчет характера этой близости, но своими обостренными чувствами влюбленного раньше нас ощутил ее существование.

Во время переходов Марика много рассказала мне о себе. Она последовала в Испанию за мужчиной, в совершенстве изучила испанский язык. Мужчина ее покинул. Она решила остаться, несмотря на трудности. На деньги, которые Марика зарабатывала в туристическом агентстве на андалузском побережье, она кормила свою мать, которая осталась в родной стране. Каждый вечер Марика долго беседовала с ней по телефону. Это была меланхоличная одинокая девушка, которая скрывала свои душевные раны под внешним весельем. Красота была для нее оружием, которое она хотела бы почти все время носить при себе спрятанным и достать лишь в тот момент, когда встретит мужчину, которого полюбит. Но вместо этого ее драгоценность была видна всем и приводила к ней нежелательных навязчивых поклонников, возбуждала чувства, которые Марика не разделяла, делала ее жертвой ревности. Чем больше я узнавал Марику, тем меньше удивлялся тому, что она идет по Пути Святого Иакова. Я чувствовал, что она хочет полностью очиститься от ядовитых испарений того мира неестественности и дешевого блеска, в котором живет. Свою прежнюю чистоту она могла обрести лишь в родном доме или на этом пути.

Но все это я понял лишь постепенно. А в первое утро, уходя из монастыря, подумал, что потерял ее. Рамон разбудил Марику и убежал вместе с ней, позвав с собой бельгийца и Хосе, но позаботившись о том, чтобы я не пошел вместе с ними. К несчастью для него, я догнал их в Саласе, красивом средневековом городке, где Марика пожелала выпить чашку кофе на центральной площади. Я тоже остановился там, и Рамон воспользовался этим – заставил всех четверых продолжить путь и снова оставил меня позади.

Но, несмотря на все свои героические старания, на самом деле он был плохим ходоком, и я опять догнал его и остальных. Мы вместе дошли до Тинео. Этот город расположен на склоне крутого холма, и гостиница для паломников стоит на высоком месте. Все в ней, кроме удачного местоположения, показалось мне ужасным. Теснота была страшная: кровати стояли почти вплотную одна к другой. На единственную душевую комнату претендовали примерно десять человек, которые выстроились перед ней в очередь и ждали, не говоря друг другу ни слова. Заведующий гостиницей, наглый и несговорчивый, обращался с паломниками как с осужденными. Конечно, они и есть осужденные, но нужно ли напоминать им об этом?

Входя в гостиницу Тинео, я понял, что моя псевдобуддийская отрешенность еще не достигла полноты: моя агрессивность по отношению к храпунам и страх перед бессонными ночами не исчезли. Я бежал оттуда, к большому удовольствию Рамона, и спал в эту ночь в своей палатке примерно в десяти километрах от гостиницы.

На следующее утро я поленился рано встать и, что вполне логично, должен был бы снова встретить Марику и ее поклонников в пути. Может быть, я даже втайне надеялся на это. Но случай пожелал, чтобы я покинул канонический маршрут Первоначального Пути и удалился от них.

На вершине Пути

Вдоль Пути можно встретить нескольких посланных самим провидением женщин, которые посвящают себя паломникам и отдают на служение им все свои природные способности.