– Не помните, где располагалось временное пристанище? – не отставала я. – Название улицы? Станция метро? Как вы туда добирались? На такси? Автобусе? Троллейбусе? Подземке?
Полина сделала несколько судорожных глотков.
– Сначала пешком, потом на метро. Но я не помню станцию, на которой мы вышли. Очень долго ехали, сделали пять, шесть пересадок. Квартира была чистая, но похожа на гостиницу. Я была очень напугана, просто очень.
– Хорошо, – кивнула я. – Вы туда добрались. Дальше что?
Полина удивилась:
– Ничего. Там была еда, стаканы пластиковые, в них кипяток наливали и суп. Чай еще. Телевизора нет, радио тоже. Мать велела мне сидеть тихо. Ну я и сидела.
– Мама ушла? – предположила я.
– Нет, – ответила Полина, – она книгу какую-то читала, с собой ее привезла. День прошел, вечером в квартиру позвонили. Мать с кем-то поговорила. Утром она меня в интернат отдала.
– Как это происходило? – поинтересовалась я.
Полина заморгала.
– Ну… мы подошли к воротам, мать в домофон сказала: «Правкина приехала».
Я удивилась: кто это такая? Открылась калитка, вышла женщина, увела меня. Звали ее Ольга Николаевна, она потом стала моим воспитателем. От нее я узнала, что теперь живу под фамилией Правкина. Все. Чуть позднее Ольга объяснила, что нельзя даже упоминать про Заикину.
– Теперь вопрос об Анфисе, – перешел к другой теме Димон. – Как и где вы познакомились? И кому в голову пришла идея искать Анжелику? Вам или Кривкиной? С какого боку она в этой истории?
– Кто из вас инициатор обращения к нам? – уточнил Коробков.
– Анфиса, – ответила Полина.
Мобильный в моем кармане завибрировал. Я незаметно вытащила его и, держа под столом, прочитала сообщение. Это оказалось СМС из лаборатории, которое сначала прилетело к Коробкову, а потом переслалось мне.
Глава 24
Когда Полина ушла, мы с Димоном отправились в столовую. В общем зале, где за столиками сидят разные сотрудники, о работе мы не беседуем. Поэтому Коробков подсел к ребятам из техотдела и стал увлеченно обсуждать какую-то новую штуку для компьютера. А около меня устроилась Наташа из бухгалтерии и хищно спросила:
– Я тебе показывала фото новорожденного внука? Нет?
Придя в полный восторг, что нашла ту, кто еще не любовался младенцем, Наталья положила передо мной телефон…
Прошло немало времени, прежде чем мы с Димоном вернулись на свой этаж. В лифте у Коробкова звякнул мобильный. В кабинете Димон показал сообщение из лаборатории. Анализ ДНК. Кривкина и Правкина – кровные сестры. У них общий отец, Петр Заикин. Мать Анфисы – Марина Филипповна Тестова, ее образец ДНК хранился в общей базе с момента пропажи женщины. Тело Тестовой обнаружили много лет назад в доме, который готовили под снос. Личность ее установили по ДНК.
Коробков схватил мышку.
– Значит, Кривкина и Правкина родственницы. Вот почему они показались мне внешне похожими. Сейчас почти все девушки на одно лицо. Но! Что-то меня торкнуло: «Проверь, Дима, возьми ДНК у Полины». В документах Анфисы указаны ее родители – Сергей Петрович и Антонина Григорьевна Кривкины. Все честь по чести, свидетельство о рождении малышки, ее медкарта, и так далее. У Анфисы была жизнь обычного ребенка. До семи лет ее воспитывала мама, в детский сад девочка не ходила. Потом школа, факультет рекламы и пиара. Нигде нет и намека на то, что она приемная.
– Чем дочь занималась? – спросила я.
– Анфиса – блогер, она писала о здоровом образе жизни, правильном питании и так далее. У нее в соцсетях было много рекламы, количество подписчиков чуть больше трехсот тысяч. Не замужем. Молодой женщине принадлежала скромная двухкомнатная квартира в Марьино, новая иномарка. Машина дорогая, «Мини Купер» последней модели, куплена в кредит. В соцсетях Кривкина постоянно рассказывала, как она богата. Не прямым текстом, просто хвасталась разными приобретениями, подарками. Отчаянно привирала. Вот, например, сообщение о новой машине. Слушай.
Димон отпил из стакана и начал читать:
– «Один знакомый олигарх подарил мне на день рождения автомобильчик. Я привыкла к большим джипам, „малышом“ никогда не пользовалась. Но неприлично отказываться от презента, села за руль. На удивление удобно, и места для парковки надо меньше…»
Димон оторвался от текста.
– Вранье по нотам. Автомобиль взят в кредит, Кривкина внесла тридцать процентов стоимости, остальное аккуратно выплачивала.
– Зачем Анфисе лгать про состоятельного поклонника? – спросила я.
Димон рассмеялся.
– Тань, ты иногда бываешь очаровательно наивной. Ответ на твой вопрос прост, как автомат Калашникова: для возбуждения зависти у тех, кто читает охотничью историю.
Я молча смотрела на Коробкова.
– Только не говори, что не понимаешь, зачем люди вызывают у себе подобных это разрушительное чувство, – сказал Димон.
– Не понимаю, – призналась я. – У меня есть очень красивая дорогая сумка. Рина подарила мне на день рождения. Я ее обожаю.
– Сумку или Ирину Леонидовну? – уточнил Димон.
– И ту и другую, – улыбнулась я, – а вот у тебя такого ридикюля нет. Мне будет не очень комфортно, если ты начнешь вздыхать, глядя на подарок свекрови, и станет еще хуже, когда ты вскоре придешь на работу и поставишь на стол точь-в-точь такую же торбочку. Меня сгрызет ощущение вины. Ты из-за приступа зависти взял кредит, влез в долг…
– Если я припрусь в офис с бабской кошелкой, то морально мучиться никому не стоит, – с серьезным выражением лица заявил Димон, – нужно сразу вызывать психоперевозку, отправлять меня в здание с палатами, где стены обиты одеялами, и лечить меня от сумасшествия. Тань, большинство блогеров занимается продажей разного товара, явной или скрытой, неважно. А на каком основном камне зиждется реклама и почему она двигатель торговли?
Я подошла к шкафу и стала рыться на полках.
– Не задумывалась на эту тему.
– Все просто, как шоколадку съесть, – сказал Коробков, – это взращивание чувства зависти. «Немедленно купи мне эту машину, на ней ездят самые успешные». У человека появляется ощущение: я лузер, а я хочу стать как N, который на «Мерседесе» катается. «Выброси старую сумку, такие только убогие, немодные бабы носят». И кошелка, вполне нормальная, летит в помойку, потому что глупая девица хочет выглядеть как «богатая и счастливая». Зависть, Тань, самое разрушительное чувство, она людей на такие подвиги толкает. Нет бы человеку подумать: зачем мне новая обувь? Осенью купил ботинки, прекрасно в них еще и весну прохожу. Но из каждого журнала, из всех щелей интернета катят танки с плакатами: «Вышвырни то, что приобрел в прошлом сезоне, немедленно беги за модными вещами». Кому выгодно подталкивать окружающих бездумно тратить деньги? Производителям товара. Они стригут дураков, потому что умный потребитель не поддастся на уловку: купи новое, в старом ты лох. Человек, у которого в черепе есть мозг, а не протухшая каша, абсолютно не завистлив и поэтому всегда успешен. Он спокоен, не похож на суетливую блоху с дырявым кошельком. Он разумно тратит средства, покупает лишь то, что ему нужно, и когда оно на самом деле ему требуется, не берет кредитов, не падает в финансовую яму. Этот человек непременно достигнет успеха, потому что не собирается искать работу, как у соседа, или учиться в вузе, куда все хотят попасть. Человек думающий не изъявит желания получить модную профессию. Умница пойдет своим путем, не в толпе, и станет лакомым кадром на рынке труда, потому что хорошие специалисты нынче редки.
Димон побарабанил по столу пальцами.
– Сколько у нас развелось пиарщиков, рекламщиков, блогеров и прочей нечисти? Имя им легион. А раз есть армия, то и заработок у солдата убогий. Конечно, существует малочисленный генералитет, который сливочки слизывает и неплохо зарабатывает. Но серая масса, которая из зависти к чужим деньгам в пиар, рекламу и блоги ринулась, – она нищая. Потому что эта серая масса, глупая, друг у друга переписывает материалы. А умный человек со своими немодными профессиями учителя, врача, инженера и так далее, занимаясь любимым, подчеркну, любимым делом, добьется успеха и непременно будет хорошо зарабатывать. Вот только выучиться на классного хирурга, умного педагога, шеф-повара трудно, и учиться потом придется всю жизнь. Намного легче накнопать с ошибками в сети: «СИгодня нАда хАдить в розовом, тока старухам в сорок лет его нАсить стыТно». И что? А ничего. Ни славы, ни денег, ни радости, ни удовлетворения сей знаток моды не получит. Вот так!
Димон взял пакетик с сахаром и высыпал его содержимое в свою чашку с кофе.
– По результатам анализа ДНК Кривкина – дочь Петра и Марины Тестовой. Они никогда не состояли в браке. Заикин женился на Анжелике спустя год после исчезновения Тестовой. Но для того, чтобы сделать ребеночка, штамп в паспорте не нужен. Петр девочку на себя не записал. Когда он нанимался на работу в особую бригаду, я сам проверял его документы. Там все указано: судимости, прописка, образование. Но про внебрачных детей ничего нет. Биография кандидата в сотрудники выглядела идеально: один брак, ребенок, родители умерли, то, что они были живы, мы только сейчас узнали, образование высшее. Никогда бы нам про дочь Заикина Анфису не узнать, если бы ее не отравили и если бы нас ее сходство с Полиной не насторожило.
Я опять полезла за печеньем.
– Похоже, Заикин знал, что у него есть еще один ребенок. Белова видела друга детства в кафе с юной девушкой, приняла ту за любовницу. А она на самом деле – дочь Петра. Интересно, Анжелика знала о существовании Анфисы?
Коробков погладил клавиатуру.
– Есть вопросы, ответов на которые в Сети не найти, а спросить не у кого. Скачем дальше. Анфису родила Тестова Марина. Она москвичка, отец – Филипп Николаевич Тестов, мать – Евгения Петровна. Родительница скончалась, когда малышке едва исполнился год. Она упала в гололед на улице, сломала шею.
– Вот не повезло, – пожалела я незнакомую женщину.
– М-да, – крякнул Димон, – но на этом невезение Марины не закончилось. Вскоре ее отец попал под машину.
– Ну и ну! – воскликнула я.
– Марину отдали в детдом, но у нее нашелся опекун, Николай Николаевич Пестов, – сказал Коробков.
– Тестова – Пестов, просто в рифму, – улыбнулась я.
– Николай Николаевич был интеллигентным человеком, – продолжил Коробков, – доктор наук, правда, преподавал он в третьесортном институте, зарплата там небось не велика. Что его связывало с Тестовыми, неизвестно, может, просто дружба. Пестов стал брать девочку к себе домой на субботу-воскресенье, когда Марине исполнилось четырнадцать. Почему вдруг он решил помогать сиротке, я не знаю. Но полагаю, что именно Николай Николаевич пристроил ее в институт на журфак. Она получила диплом. В этом случае старания доктора наук не пропали даром. А вот с родным сыном у него был полный облом. Небось отец переживал.
– А что с парнем? – полюбопытствовала я.
– Федор был много старше Марины, – ответил Димон, – получил аттестат со сплошными тройками, что не помешало ему поступить в вуз.
– Папаша помог, – решила я.
– Скорей всего, – согласился Димон, – если отец преподает в высшем учебном заведении, то он всегда найдет возможность усадить на студенческую скамью даже сына-балбеса. И большинство из этих «Митрофанов» получает дипломы. Но с Федором другая ситуация, он сбежал из alma mater.
– Порой родители костьми ложатся, чтобы их дети получили дипломы, – вздохнула я, – не дай бог, если в семье, например, врачей дочь решит стать портнихой. Да ее силой или шантажом отправят получать высшее образование: «Становись терапевтом, иначе бабушка тебе свою квартиру не завещает», «Если не пойдешь в вуз, то мы с папой примем твой выбор, но дедушка заработает инфаркт». И что в результате? Получается очень плохой доктор вместо прекрасной портнихи. Может, и с Федором было так? Парень мечтал делать людям прически, а его силой отец в институт запихнул. Пел: «Не мужское это дело». Сын сначала поддался, а потом решил жить по-своему. И кем он стал?
– Кочегаром, – усмехнулся Димон.
Я не ожидала такого ответа.
– Кем?
– Должность Пестова именовалась «оператор котельной», – продолжал Коробков, – но, как ни назови, он кочегар.
Глава 25
Меня охватило удивление.
– Ну и ну! Что его привело к котлам? Сомнительно, что Федор о них с детства грезил.
Коробков почесал в затылке.
– Есть предположение. С тысяча девятьсот шестьдесят первого до тысяча девятьсот девяносто первого года в Уголовном кодексе нашей страны была двести девятая статья. Она предусматривала наказание для тунеядцев. Кто попадал под эту категорию? Алкоголики, бродяги, уголовники, цыгане. Еще субъекты теневой экономики: фарцовщики, проститутки, цеховики. И представители интеллигенции. Если поэт, писатель, художник, композитор были членами творческих союзов, то их не трогали, писатель мог выпустить одну книгу в десять лет, но не считался тунеядцем. Он творец, просто медленно пишет. Но тех, у кого не было нужной «корочки», допустим, со словами «Член Союза писателей», ждали неприятности. Одним из первых от закона о тунеядстве пострадал будущий нобелевский лауреат по литературе Иосиф Бродский. В мае тысяча девятьсот шестьдесят первого года его осудили на пять лет. Приговор, который вынесли двадцатитрехлетнему поэту, испугал остальных талантливых внесоюзных деятелей культуры. Они стали оформляться на работу, которая позволяла им заниматься любимым делом.
Димон оторвался от ноутбука.
– Служба в котельной, контролер в общественном транспорте, дворник. К середине шестидесятых на этих должностях работали певцы, музыканты, художники, фарцовщики. Кстати, фронтмен группы «Кино» Виктор Цой работал кочегаром. Я уверен, что Федор Пестов из этой стаи. Вот и ответ на твой вопрос. Но есть еще непонятки. Почему в биографии Анфисы нет сведений об удочерении ее Кривкиными? Более того, из документов явствует, что Анфису родила Антонина Кривкина. Малышка появилась на свет здоровой, ее поставили на учет в детской поликлинике. Твоя версия о рождении Антониной ребенка от любовника рассыпалась. Девочку произвела на свет Тестова.
– Что-то тут не так, – признала я.
Вдруг у меня зазвонил телефон, меня разыскивала Рина. Поскольку свекровь беспокоит меня крайне редко, я заволновалась, схватила трубку и осведомилась:
– Что случилось?
– Прости, пожалуйста, – зашептала Ирина Леонидовна, – пришла Волынская. Окопалась в столовой. С ней Гассан Абдурахман… дальше я забыла.
– Ибн Хоттаб, – захихикала я, мигом вспомнив героя повести Лагина «Старик Хоттабыч».
– Да, – удивилась свекровь. – Ты его знаешь?
– Конечно, – еще сильнее развеселилась я. – Рина, у того Хоттабыча, что у нас дома сидит, борода есть?
– Да, – снова подтвердила свекровь. – Танюша, я не могу выгнать Нинель! Никак!
– Лечу на всех парах, скоро буду, – пообещала я, – надеюсь, дедуля не пожалеет волос из бороды для исполнения моих желаний.
– Ты куда? – спросил Димон.
– У нас дома сидит старик Хоттабыч, – сообщила я.
– Охота на него посмотреть и вкусно поужинать тоже неплохо, – встрепенулся Коробков, – я с тобой. Ты за рулем, я с ноутбуком, использую время в дороге с пользой.
Коробков не зря прихватил с собой гаджет. Минут десять мы ехали молча, потом Димон щелкнул пальцами.
– Все интереснее и интереснее. Николай Пестов стал заботиться о Марине, когда той исполнилось четырнадцать.
– Это ты мне уже говорил, – напомнила я.
– Да, – согласился Димон, – но тогда я нашел лишь часть кекса с информацией. А сейчас расковырял глубже. Знаешь, мне почему-то думается, что вся эта история связана с убийством Петра.
– Отчего ты так решил? – спросила я.
– Чуйка сработала, – скороговоркой произнес Коробок, – я наткнулся сейчас на шкатулку непонятно с чем. Слушай. У доброго человека Николая Николаевича Пестова, того, кто помогал сиротке Марине, матери Анфисы, было двое детей. Сын Федор и дочь Клавдия. Но все сведения о дочери обрываются. Я узнал, что Клава получила высшее образование, пошла на работу и… все! Более ничего нет.
– Умерла? – предположила я.
– Нет сведений о смерти, – отрезал Димон, – отсутствуют данные и о поисках пропавшей женщины. Я нашел ее лишь после того, как дотумкал поискать Пестовых, которые меняли фамилию. И плиз вам, Клавдия. Ох, люблю сотрудников загса, у них все всегда подшито, сброшюровано, тщательно хранится, а сейчас еще и оцифровано. Прямо расцеловать их всех готов, аккуратных и не ленивых. Нашлось заявление Клавдии о смене фамилии Пестова на Петрову. Но дальше! Вместо Клавдии Николаевны, она стала Клавдией Максимовной! Поэтому я ее сразу и не обнаружил.
Я притормозила у светофора.
– И правда необычно. Фамилию взяла мужа, а зачем отчество другое брать?
– Клавдия официально замуж не выходила, – отрезал Димон.
– Тогда как она стала Петровой? – опешила я.
– Просто избавилась от Пестовой, – пожал плечами Коробков, – каждый может изменить свои данные. Правда, для этого должна быть веская причина. Например, у тебя в паспорте стоит нечто неблагозвучное. Аделаида Крокодиловна Какашкина.
– Надеюсь, таких не бывает, – рассмеялась я.
Димон включил кондиционер на полную мощность.
– Аделаиду я придумал. А как тебе врач по фамилии Чума? Не веришь? Смотри!
Димон повернул ноутбук экраном ко мне.
– Доктор Чума, – захихикала я. – Эскулапу надо посоветовать фамилию сменить!
– Она ему, наверное, нравится, – предположил приятель.
– С Чумой понятно, но Пестова чем плоха? – спросила я. – И уж совсем необъяснима смена отчества.
– Интересный момент: в биографии Клавдии Пестовой нет упоминания о брате Федоре. Твое мнение по этому поводу? – спросил Коробков.
Я притормозила у светофора.
– В советское время попасть в тюрьму считалось позором. О том, что член твоей семьи угодил за решетку, узнавали коллеги, соседи, друзья. И большинство людей отворачивались от того, с кем еще недавно поддерживали близкие отношения. Федор работал кочегаром, может…
– Подожди, давай по порядку! – перебил меня Димон. – Я докопался до истоков, их спрятали, но неглубоко. Итак, опускаюсь в глубь веков. Николай Николаевич Пестов, отец Феди и Клавдии, историк, коренной москвич, некогда служил директором музея-усадьбы под Москвой. Со временем он стал доктором наук, членом Союза писателей, ваял приключенческие романы. Жена – смотритель того же музея, но, наверное, домохозяйка. Похоже, ученый-литератор умел устраивать свои дела, как ему надо. В свое время он умудрился стать собственником усадьбы, в которой работал директором.
– Здорово! – восхитилась я.
– Клавдия по образованию тоже историк, работала в разных местах. Последние десять лет пишет под псевдонимом Энн Виконт, написала два любовных романа. Кочегар Федор был в семье как чужой. Девочка Пестовых получила от отца талант, окончила институт. Сын вроде работник котельной. Что, если он занимался фарцовкой? Парня посадили, а сестра решила изменить паспортные данные. Интересно, она знала Анфису? Может, с ее матерью Мариной поддерживала отношения?
– Полина сообщила, что идея отправиться к нам принадлежала Кривкиной, – напомнила я. – Похоже, Анфиса была активной и талантливой актрисой в придачу. А Полина мямля, тихая, боязливая. Не боец. Или она обладает актерскими способностями и умело изображает из себя инженю пипи.
– Инженю пипи, – расхохотался Коробков. – Где ты это выражение взяла?
Я въехала во двор и притормозила у подъезда.
– Всякий раз, когда я в школе начинала плакать и просить классную руководительницу не писать мне замечания в дневник, потому что родители накажут меня, Раиса Ивановна злобно оскаливалась и шипела: «Не строй из себя инженю пипи, не изображай белого лебедя, не поверю. Не принесла денег на подарки учителям к Новому году? Забыла сказать взрослым о сборе? Вот и получи два по поведению». Сказать ей правду: «Я говорила матери, а та закричала, что нечего училкам деньги выклянчивать», – я не могла. Вылезай, приехали.
– Надеюсь, Рина, как всегда, приготовила что-то вкусное, – оживился Коробов и открыл дверь машины.
Глава 26
– Вы Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб? – уточнила я, глядя на мужчину лет сорока пяти с внешностью жителя средней полосы России.
– Именно так, – согласился белобрысый, курносый, голубоглазый «джинн».
– Отлично, – кивнул Димон, – разрешите представиться, Петр Первый, а она царица Савская.
– Гассан, они шутят, – затараторила Нинель, – перед вами Таня, она ответственная, тоже мечтает увидеть нового, но такого же прекрасного, как старый, Гаврилу Гавриловича. А ее спутник тут вообще ни при чем. Он чужой!
– Дима родной, – мигом бросилась на защиту Коробкова Рина.
– Вам, может, и да, но подъезду в целом – нет! – отрезала Волынская.
– Предъявите документы, – сурово попросила я, глядя в упор на незнакомца.
– Таня! – возмутилась Нинель. – Разве можно так обижать человека? Он пришел в гости, сидит в столовой, а ты прямо как грубиян полицейский: «Покажи удостоверение!»
– Сейчас чайку попьем, – засуетилась Рина.
Но я, которой Гассан и так далее совсем не понравился, повторила:
– Ваш паспорт, пожалуйста.
Мужчина наконец открыл портфель, вынул паспорт, раскрыл его, положил на стол.
– Андрей Петрович Кузнецов, – прочитала я и перелистнула страничку, – москвич.
– Не женат, – добавил гость.
– Если вы Кузнецов, то почему представляетесь Гассаном? – не успокоилась я.
– У него так в интернете написано! – закричала Волынская. – Сейчас найду!
– Не надо, – остановил суетливую соседку Димон, который успел открыть свой ноутбук. – «Фирма „Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб“ – ваш волшебник. Реставрация всего без исключения. Быстро. Качественно».
– Верно. Это я, – согласился Андрей Петрович, – владелец. Всегда сам выезжаю на интересный заказ.
– Вы и лифты можете в порядок привести? – удивилась я.
– Сделаем вам любую кабину, которая соответствует нормам безопасности, а потом договоримся со специалистами об ее установке, – заявил Кузнецов, – если возникнут проблемы, решим. Вы какой хотите лифт?
– Как Гаврила Гаврилович, – захлопала в ладоши Волынская.
– Отлично, зовите его сюда, пусть объяснит, – улыбнулся Кузнецов.
– Пойдемте, – засуетилась Нинель.
Гость не стал задавать никаких вопросов, он двинулся за Волынской молча, чем сразу повысил для меня свой рейтинг. Мы с Димоном и Риной отправились следом.
Соседка выбежала на лестницу, ткнула пальцем в кнопку. Раздался натужный скрип, скрежет, визг, на этаж поднялась кабина.
– Вот он, – выдохнула Нинель, открывая дверцу, – Гаврила Гаврилович.
Андрей заглянул внутрь.
– Там пусто.
– Да, да, да, – затараторила Волынская, – бедненький очень устал. Нельзя его напрягать, мы пешком ходим.
– Эй! – завопили снизу. – Дверь закройте!
Я быстро выполнила просьбу. Одышливо скрежеща всеми своими частями, лифт пополз вниз.
– Мы не пользуемся Гаврилой Гавриловичем! – завопила Нинель. – Кто там внизу? Вы наш постоянный житель или чей-то гость?
– Ада Львовна с шестого этажа, – ответили снизу.
– Вот карга старая, – прошептала Волынская, – сто раз ей сказала, а она делает вид, что ничего не понимает. Адонька! Подружка моя любимая, иди ножками.
– Нинелька, ты на каком этаже кричишь? – долетело снизу.
– На пятом, – завопила соседушка.
– Вызови кабину!
– Зачем? – пришла в недоумение Нинель. – Адюся, ступай пешком.
– Вызови кабину!
– Иди сама.
– Да вызови кабину!
– Зачем?
У Кузнецова затряслись плечи, и я поняла, что он с трудом сдерживает смех.
– Совсем бабка разума лишилась, – прошипела Нинель и взвыла: – Адюнечка, солнышко, топ-топ наверх.
– Вызови кабину, в ней Костя стоит.
– Какой такой Костя? – оторопела Волынская. – У нас в подъезде Кости нет.
– Теперь есть, – не замедлила с ответом Ада Львовна, – вчера его привезла. Это мой мальчик. Он крохотный, ему полтора месяца, сам на кнопку не нажмет.
– Младенец! – подпрыгнула Волынская. – Где ты его взяла?
– Родила.
Глаза Нинель Михайловны выкатились из орбит.
– Она стала похожа на Мози и Роки, – хихикнула мне в ухо Рина.
– Бульдожки намного симпатичнее, – прошептала я.
– Сама произвела ребенка на свет? – изумилась Волынская. – Адюсенька, тебе же сто лет!
– Обижаешь, – закричала Ада Львовна, – на два года больше.
Кузнецов быстро нажал на кнопку. Подъемник медленно пополз вверх.
– Ну, наконец-то! – обрадовалась Ада. – Я пошла по лестнице. Если до завтра не заберусь на пятый этаж, ищите меня внизу. Костю покормите.
– Чем? – пискнула Нинель.
– На кухне возьми пакет с кашей.
– Не покупаю такое, – возразила Волынская.
– На моей кухне!!! Экая ты непонятливая, – рассердилась Ада Львовна.
– Ключей от твоей квартиры у меня нет.
– Дверь открыта.
– Адюня! Ты уходишь и не запираешь створку?
– Нет. Ключи потеряла.
– Ох! Это очень опасно.
– Чем?
– Обворуют.
– Кто?
– Ну… грабители.
– Скажу им спасибо, если кучу барахла упрут.
Раздался грохот. Лифт наконец-то добрался к нам. Димон открыл дверь.
– Ну и ну! Вот это Костя!
Из кабины выскочил крохотный кудрявый щенок и бросился в нашу квартиру. Рина помчалась за собачьим ребенком.
– Фу, долезла, – раздался женский голос.
Я обернулась. Передо мной во всей своей красе предстала Ада Львовна. На пожилой даме красовалось соболиное манто, с плеча свисала сумка из крокодиловой кожи, фиолетово-голубые волосы были уложены затейливой башней. Яркий макияж, пудовые бриллиантовые серьги, ожерелье, кольца, браслеты дополняли образ скромной пенсионерки.
– Адонька, тебе в мае в шубке не жарко? – осведомилась Нинель.
– Не холодно, – честно ответила старушка.
– Опасно гулять одной в таких драгоценностях, – подал голос Андрей Петрович.
Ада прищурилась.
– Молодой человек! Сейчас мало кто знает цену настоящих украшений, путают их со стразами. Взглянут на колье графини Истоминой и думают: бабка из ума выжила, обвесилась стекляшками. Утешьтесь, никто меня не тронет. Я всегда со своими лучшими друзьями.
Ада Львовна прервала речь и начала дергать носом.
– Чем это пахнет? Горелым вроде.
– Пирог! – завопила Нинель и кинулась в лифт. – Я поставила его в духовку и забыла.
Кабина, издавая ужасающие звуки, черепашьим темпом отправилась вниз.
– Видали? – хмыкнула Ада Львовна. – Мне велела пешком наверх идти, а сама на первый этаж поехала! И кто Нинель после этого? Карга старая! Я-то вверх легко побегу. Но где справедливость! Нинельке всего восемьдесят!
– Шестьдесят семь, – не к месту влез в беседу Димон.
Ада Львовна прищурилась.
– Молодой человек, что вы знаете о Нинельке?
– Она при мне часто говорит о своем возрасте, – уточнил Димон.
– Юноша, – проворковала Ада, – у Волынской… Кстати, она не настоящая дворянка. Просто замуж вышла за мальчика из хорошей семьи. Сколько слез Белла, его мама, мне в бриллиантовое колье выплакала: «Адочка, сын женился на бродячей кошке». Ну да забудем о благородном происхождении. Мальчик, вы владеете информацией о дочери Нинельки?
– Да, – кивнул Коробов.
– Вам известен ее возраст? – заулыбалась Ада.
– Вроде пятьдесят восемь лет! – воскликнул Димон.
– А мамаше шестьдесят семь? – пропела пожилая дама.
– Возможно, она родила в третьем классе, – без тени улыбки предположил Кузнецов.
Ада Львовна окинула Андрея Петровича внимательным взглядом.
– Мальчик, вы мне нравитесь. В вас есть росток юмора. Хорошее качество. Может, умеете замки чинить?
– Готов для вас выполнить любую работу бесплатно, – отрапортовал Кузнецов и понравился мне еще больше.
– Упаси господь, – замахала руками Ада Львовна, – все, за что не заплачено, сломается через пять минут после ухода мастера.
Ада Львовна опять подергала носом.
– Теперь еще сильнее горелым несет. Нинель, ты доехала до своего этажа? Или все еще в пути? Жаль, что не пользуешься ногами.
– Помогите! Застряла! – закричала Волынская.
Глава 27
– Нинель, где ты застряла? – задала гениальный вопрос Ада Львовна.
– В лифте, – завопила Волынская.
– Уточни место, – потребовала пожилая дама.
– В лифте! – заголосила Нинель Михайловна.
– Он большой, – не сдалась собеседница. – В кабине, в дверях? Где?
– По-твоему я жирная корова, которая не может выйти из Гаврилы Гавриловича из-за объема тела? – оскорбилась Волынская.
– Дорогая, «выйти из Гаврилы Гавриловича» звучит странно, – нараспев произнесла Ада, – лично я думаю, что из Гаврилы Гавриловича можно выбраться лишь двумя путями. Первый – естественным образом, второй – если его стошнит.
– Выньте меня! – заорала Нинель. – Немедленно. Кто-нибудь! На помощь!
– Господа, давайте внемлем просьбе терпящей бедствие и окажем ей содействие в выходе из асансера, – вальяжно произнесла Ада Львовна и начала спускаться по лестнице, подметая ступеньки подолом соболиной шубы.
– Что такое асансер? – спросила я у Димона.
– Звучит неприлично, – шепнул Коробков, – понятия не имею.
– Ascenseur, – тоже еле слышно произнес Кузнецов, – в переводе с французского – лифт.
– Да вы полиглот, – восхитилась я.
– В детстве любил читать словари иностранных слов, – с самым серьезным видом заявил Андрей, – в особенности нравился китайский с красивыми иероглифами.
– Вы идете? – закричала Нинель.
– Дорогая, спешим изо всех сил, – заверила Ада Львовна, – думаю, из твоей квартиры уже дым валит.
– Вы вверх поднимаетесь? – возмутилась Волынская.
– Нет, дорогая, вниз, – уточнила Ада, – мы не в том направлении движемся? Ты на шестом?
– Нет! Нет!
Ада Львовна притормозила.
– Однако странно! Пирог горит в твоей квартире?
– А в чьей же? Не задавай странных вопросов, – рассердилась жертва лифта.
Ада начала размышлять вслух:
– Значит, ты должна быть наверху?
– Ну конечно!
– Тогда почему сейчас кабина на первом этаже?
– Действительно! – воскликнул Димон.
– Ада Львовна, разрешите высказать восхищение вашей сообразительностью, – произнес Кузнецов, – вы одна поняли, что Нинель Михайловна укатила не туда, куда надо.
– Нинелька, зачем ты нажала на первую кнопку? – вопросила Ада.
– Я не трогала панель, – простонала Волынская, – вошла в кабину и чихнула. А она поехала.
– Управление голосом, – восхитился Кузнецов.
С первого этажа послышался плач.
– Нинель Михайловна, мы уже тут, – закричала я и понеслась вниз, – не рыдайте.
– И не думала даже рыдать, – возразила Волынская.
Но я уже оказалась внизу и увидела Варвару, которая стояла у почтовых ящиков. По щекам девушки текли слезы.
– Что случилось? – испугалась я.
Варя начала икать.
– Проня пропала.
– Где, когда? – уточнил Димон.
– Только что, – затряслась Варя, – Пушистик… Она исчезла.
– Немедленно выньте меня, – потребовала Нинель.
Я попыталась открыть двери, но не смогла справиться с задачей.
– Сейчас все сделаем, – пообещал Димон.
– В-вошла в подъезд, – заикалась Варя, – уронила с-сумку. Наклонилась ее поднять, собрала, что вывалилось, а П-прони нет! Вот вам и золотая середина ослика Иа.
Девушка закрыла лицо руками, села на пол и разрыдалась.
– Варюша, не стоит лить слезы, – заявила Рина, – парадное закрыто. Проня где-то здесь.
Андрей вытащил из кармана пиджака вещь, которую я давным-давно не видела, – белый, идеально отглаженный батистовый носовой платок и протянул его Варе.
– С-спасибо, – прошептала та, – я испачкаю его.
– Он для того и создан, – улыбнулся Кузнецов. – Перед нами поставлены две задачи. Освободить Нинель Михайловну и найти девочку. Сколько лет вашей дочери?
– Восемь месяцев, – всхлипнула Варя, – примерно. Точно не скажу, я ее нашла. На помойке.
– Проня Пушистик собачка, – уточнила я, потом добавила: – вроде бы. Может, кошка!
– Размер? – деловито уточнил Кузнецов.