– На груди, – Мамонтов смотрел на нее в зеркало и сразу рванул машину с места.

Ворота открылись перед ними точно сезам.

Катя попыталась застегнуть блузку на груди. И обнаружила оторванные пуговицы. И когда же это случилось? Он же на себе рубашку рванул… Она подняла лацканы черного пиджака и так и ехала, сжимая плотно их в горсти.

Когда нелегкая, наконец, принесла их в темноте к «пенатам», она решилась:

– Вы можете написать рапорт Скворцову о том, что я не справляюсь со своими служебными обязанностями. И что вы не хотите со мной работать как с напарником.

– Спокойной ночи, – ответил на это Клавдий.

Открывая дверь, Катя оглянулась – он направился прямиком к дому ювелирши. И там сразу же вспыхнул радостно свет в комнатах, и все заколыхалось, закружилось. Суета, любовная суета…

Катя долго, очень долго стояла в ванной перед зеркалом и разглядывала себя. Поворачивала к свету лампы лицо… разглядывала шею, грудь… Там, где впивались его губы. Закрыла лицо руками. Потом отняла их…

Легла в кровать. Через какое-то время уснула…

Если можно назвать сном эту лихорадку.

В темноте в три часа ее разбудил шум-гам.

Она скользнула к окну.

Клавдий Мамонтов в одних брюках, босой стоял у ее дома под уличным фонарем. А в калитке колыхалась ювелирша – растрепанная, в белом шелковом пеньюаре, сдобная, как сахарная пышка, и гневная, как фурия. Она швырнула в сторону Мамонтова ком его одежды.

– Негодяй! – ее пронзительный голос разорвал тишину ночи. – Что ж ты делаешь? Спишь со мной – и при этом меня ее именем называешь?! Да пошел ты… Знать тебя не хочу! Она вон тебя в грош не ставит! Думаешь, я так не могу? Думаешь, я – безотказная?!

Мамонтов подобрал с земли свою одежду. И пошел к машине. Оглянулся на Катины окна.

Она упала на кровать.

Хотелось плакать… хотелось смеяться – над собой… Хотелось еще поцелуев – тех жгучих, пусть и вдохновленных водкой и неутоленным жаром плоти.

Les Amants Magnifiques…

Блистательные… блистательные любовники…

Да пошли они все к черту – и Мольер, и Люлли, и Циклоп… и Мамонт…

Глава 29

Un acte de passion

Персонажи, столь горячо посланные Катей к черту, провели эту ночь каждый по-своему. Люлли и Мольер кротко спали в своих овеянных славой могилах. Изгнанный из любовного гнезда Клавдий Мамонтов спать на папину профессорскую дачу не поехал. Забрал со стоянки отдела полиции каноэ, переоделся на берегу озера в спортивный костюм, что всегда возил с собой в багажнике, и до самого рассвета рассекал холодные воды Бельского озера. На утлом челне – туда, сюда, дробя на капли мираж лунной дороги, что манила мертвенным светом на водной глади, уводя за собой, то исчезая на озере, то появляясь вновь.

Всплески… Мощные гребки весел…

Луна была полной и яркой в эту октябрьскую ночь. Она притягивала взор, она завораживала.

С открытой террасы второго этажа дома Псалтырникова луну созерцал Циклоп. С террасы открывался вид на Бельское озеро, и лунная дорожка на воде мерцала среди древесных крон. Циклоп… Иван Аркадьевич Дроздов сидел боком на перилах веранды, прислонившись к стене.

Гала вышла на террасу, бесшумно отодвинув раздвижную стеклянную дверь. Она зябко куталась в свой черный кардиган, держа в руке сигарету. Затянулась глубоко, а потом бросила ее через перила веранды.

Алый уголек во тьме и вспыхнул, и погас.

– Затихли, наконец, – сообщила она. – Я к двери их спальни подошла – Макар на нее орет, а она только смеется. Хохочет как ненормальная. У Меланьи истерика. А он вышел – дверью хлопнул.

Иван Аркадьевич Дроздов смотрел уже не на луну.

– А ты как? – Гала подошла к нему.

– В порядке.

– Медитация? Как твои самураи? – Гала улыбнулась и скользнула еще ближе. – Лунная дорожка. Я девчонкой мечтала по ней рвануть – сбежать прочь от всего, от всех.

– Ты и сбежала.

– И вернулась.

– Не сама же. Он тебе велел. Вызвал тебя.

Гала носком туфельки-балетки провела по полу, словно нарисовала невидимую черту.

– Я тебя так и не поблагодарила за то, что ты меня спас.

– Благодарностей не принимаю. Милостыни тоже.

– За то, что ты меня спас от смерти, – повторила Гала. – И того, что хуже смерти.

Она протянула руку и коснулась его черной повязки на глазу. Нежно провела по щеке ладонью. Циклоп сжал ее кисть.

– Спокойной ночи, Гала, – сказал он и отпустил руку.

– А я не хочу никакой спокойной ночи. Я хочу беспокойной ночи, – улыбнулась Гала. – Такой, чтобы на всю жизнь запомнилась. Как та в театре…

Дроздов уже не сидел на перилах, а стоял перед ней. Гала поднялась на носочки и очень легко, очень нежно сама поцеловала его. Губы скользнули по его губам. Легкое касание…

Как удар…

Дроздов замер. Так и стоял, опустив руки, еще даже не веря…

И тогда она снова поцеловала его сама – уже по-настоящему.

– Гала…

– Тише, тише…

Дроздов обнял ее. Ее хрупкая фигурка в его крупных руках – словно фарфоровая статуэтка – маленькая, изящная. Но он все не верил. Он даже не осмеливался поцеловать ее сам. Когда Гала затрепыхалась в его объятиях, как пойманная птичка, сразу отпустил ее.

– Пойдем, – Гала взяла его за руку. – Только не к тебе. Эта твоя дурацкая солдатская койка. Ко мне. Хотя здесь у меня гостевая комната, но кровать привезли из Барвихи, – держа Дроздова за руку, она шагнула к раздвижным дверям.

В комнате Гала сбросила балетки, черный кардиган упал на ковер. Под ним – парижская штучка – маленькое черное мини-платьице стрейч, открывающее худенькие плечи, острые ключицы, хрупкую спину, стройные ноги.

Дроздов стоял, прислонившись спиной к двери.

– У тебя сейчас такой вид, словно ты вот-вот умрешь, – насмешливо и ласково произнесла Гала. – Вы, мужчины, такие странные. Ну же, ты первый.

Она подняла ладони вверх и сделала жест пальцами, поманила – давай, давай же.

Он сдернул с себя черную толстовку.

– Mieux vaut tard qui jamais… – по-французски прошептала Гала.

– Лучше поздно, чем никогда, – хрипло повторил за ней Дроздов.

Гала медленно потянула платьице вниз, открывая ему всю себя.

И в следующий миг ей показалось, что она потеряла сознание.

Когда он целовал ее губы. Ее грудь. Ее волосы. Ее колени. Ее шею. Ее плечи.

Каждый пальчик на руке. Каждый пальчик на ноге. А потом рывком притянул ее к себе. Прижал к кровати.

Циклоп…

– Люблю, буду любить всегда… До смерти… До последнего вздоха. Гала… – проговорил он.

Девять лет ожиданий, надежд, неутоленной страсти – в одном поцелуе, после которого не жаль и…

Гала снова коснулась его черной повязки. А затем поддела ее пальчиком и потянула.

– Гала, не надо, – попросил Дроздов. – Не надо сейчас. Прошу тебя.

– А я хочу, – беспечно улыбнулась Гала. – Делаю с тобой что хочу. Я все думала, что это будет… скучно. Как в постели с отцом, что ли… А ты как двадцатилетний мальчишка. Сумасшедший. Ты сумасшедший! И сколько же времени мы потеряли зря… Только не смей… не смей мне возражать!

Она сдернула повязку с его изуродованного выбитого глаза. Иван Дроздов увидел ее реакцию – зрачки Галы расширились, во взгляде промелькнуло то, что она не смогла скрыть. А когда он снова потянулся к ней, Гала непроизвольно отвернула голову. Ничего не могла с собой, видно, поделать.

Циклоп сразу отпустил ее. Перевернулся на спину. Потом сел, опершись об изголовье кровати.

– Ладно. Ничего. Проехали.

– Слушай, я просто… подожди, – Гала приподнялась, опираясь на локоть.

– Не бери в голову, – Дроздов не смотрел на нее. – Я понимаю. Изменить это уже нельзя. Я благодарен и за то, что ты мне подарила. Я сейчас уйду.

Хмурясь, он искал свою повязку на кровати. А Гала смотрела на его торс, на его широкие плечи…

Потом стремительно встала в полный рост. И когда Дроздов сам хотел подняться с кровати, ножкой коснулась его бедра, запрещая двигаться. Он откинулся на подушки.

Гала ногой подцепила черную повязку, подбросила к бедру Дроздова и дотронулась ступней до его груди. Надавила, словно наступая ему на сердце.

– Надень обратно.

– А не пожалеешь потом?

– Я сказала, надень обратно.

Циклоп забрал повязку и надел. Обеими руками накрыл ее маленькую ступню, растаптывающую его сердце.

– Так гораздо лучше, – улыбнулась Гала.

Но сказать что-то еще уже не успела. Дроздов дернул ее за ногу, и она упала на спину.

Циклоп обрушился как лавина, более не сдерживая себя ни в чем.



И когда она снова стонала мучительно сладко, уже сама, сама целуя его, потому что он заставил ее разделить с ним его восторги.

Мужчины творят что хотят.

А женщины бывают не в силах притворяться. Потому что есть такие моменты близости – редкие, ох какие же редкие, ошеломляющие, незабываемые, когда женщина ощущает себя одновременно и госпожой сердца мужчины, и рабой его прихоти, и огненной жар-птицей, и ларцом с сокровищами, который ограбили и опустошили, и богиней на пьедестале, и просверленной насквозь жемчужиной, и перепаханным десятки сладких раз полем, плодородным, обильным, засеянным семенем, готовым родить в срок плоды и злаки, новые травы, новые цветы.

Маки и хризантемы… пурпурные розы… чертополох… тернии… лилии прекрасные, лилии долины. И сорняки.

Глава 30

Яд

Утром Катя осознала, что ей надо сделать огромное усилие над собой, чтобы снова поехать туда, к ним.

Сделала усилие. Собралась. Как смогла. И мысли, разлетевшиеся из бедной легкомысленной женской головки. И свой смятенный дух (все же профи мы, а это наша работа). И сердце, глупое сердце. Трусость – худший порок. А она боялась.

Оделась тщательно. Вместо белой блузки под пиджак – черный кашемировый свитер. Браслет сняла. И никакой косметики вообще, только припудрила лицо. Вот так. Без прикрас. Какая есть.

Ни в десять, ни в половине одиннадцатого, ни в одиннадцать Клавдий Мамонтов за ней не приехал. И она уже правда не знала что думать – может, снял их обоих майор Скворцов с операции «под прикрытием», из которой пока получался один нелепый скандальный фарс.

Скворцов позвонил в одиннадцать пятнадцать. Чем-то крайне встревоженный. Спросил, как все прошло вчера? А то, что сейчас с Мамонтовым разговаривал – ничего не поймешь, рычит как тигр. И вообще – нашел время для гребных гонок! Катя рассказала лишь о том, что узнала от Макара, – о его последней беседе с отцом.

– Мне кажется, это могло стать прямым поводом для самоубийства, – подытожила она. – И сам Макар это подозревает, хотя вслух и отвергает эту версию. Но учитывая то, как к нему относился отец, такие заявления могли подтолкнуть его в тот вечер свести счеты с жизнью, потому что…

– Никакое это не самоубийство, – перебил ее Скворцов. – Пришли результаты повторной комплексной судмедэкспертизы тела после эксгумации и токсилогических исследований. Сейчас только закончилось расширенное совещание с экспертами и следователями. И здесь снова химико-токсилогическая передвижная лаборатория из ЭКУ. Екатерина, вам с Мамонтовым здесь, в отделе, не надо показываться. Вы работаете по своему расписанию. Вы сейчас идите до конца улицы, встаньте на автобусной остановке, я подъеду через десять минут, заберу вас. Надо ввести вас в курс дела. Потому что обстоятельства чрезвычайные.

Скворцов приехал к остановке на своей личной машине и забрал Катю. Они отправились на берег озера, где ждал Клавдий Мамонтов на машине. Снова собрались подобно заговорщикам. Но если в прошлый раз Катю это лишь позабавило, то теперь встревожило.

Что там такое? Что в доме?

– Заключение экспертизы, – Скворцов потряс пухлой папкой. – Это же и в электронном виде на флешке, подробно ознакомитесь позже. А я вам саму суть сейчас передам.

– Доброе утро, – поздоровался Мамонтов с Катей. Она вежливо кивнула.

– Эксперты обнаружили у Псалтырникова яд, – объявил Скворцов

– А что в этом нового? – спросил Мамонтов. – Арсенит натрия…

– Еще один яд. Второй.

– Второй? – Катя не верила ушам своим.

– Обнаружены в тканях и внутренних органах, в печени следы аманитина и фаллоидина, – Скворцов читал заключение экспертизы. – Это принципиально другие соединения, которых нет и не может быть в мышьяковокислом ортонатрии. Эти токсины встречаются, как здесь указано в заключении, у Amanita Phalloloides.

– А что это такое? – спросил Мамонтов.

– Это токсины бледной поганки, одного из самых ядовитых грибов.

– Два яда?!

– Вот именно, – Скворцов листал заключение. – Во время первой экспертизы химики обратили внимание на ортонатрий, потому что была крайне высокая его концентрация. Он присутствовал во всех исследованных образцах тканей. А образцы внутренних органов, в частности печени, исследовали уже потом, когда тело похоронили. И были выявлены следы второго яда. Потребовалась эксгумация. И теперь выводы уже бесспорные. Псалтырников практически одновременно с разницей в несколько часов получил от своего убийцы два разных яда.

– Я все равно не понимаю, зачем все это нужно? – спросил Мамонтов.

– Это многоступенчатое отравление. Так мне объяснили эксперты. Раньше они с подобными вещами никогда не сталкивались. Да и в криминалистике такие случаи уникальны, по пальцам пересчитать. Очень сложно пришлось воссоздавать картину отравления. И она до сих пор под вопросом. Одно ясно экспертам – яд номер два Псалтырников получил первым. Это была первая ступень отравления. Смертельная доза.

– Но он же не умер, – сказала Катя.

– Все дело в том, как говорят эксперты, что действие токсинов бледной поганки замедленное. Первые признаки отравления наступают лишь спустя восемь-двенадцать часов, а порой и через двое суток. У кого какой организм. Но то, что это яд замедленного действия, возможно, убийца и не знал, если вообще это был ядовитый гриб – бледная поганка. Мы к этому еще вернемся, здесь тоже неясности. Не видя признаков смерти, убийца дал Псалтырникову новую дозу, и уже яда номер один – арсенита натрия. И это произошло часов за шесть-семь до момента его смерти. Арсенит натрия тоже не обладает мгновенным действием. Это же мышьяковое соединение. Нужно какое-то время, чтобы оно подействовало. И когда это случилось, произошло непредвиденное – помните, свидетели говорили нам, что Псалтырникова дважды за вечер вырвало? Оба яда, что были в его организме, возможно, и дали такой эффект – взаимоисключающий. Его организм сам попытался очиститься. Поэтому момент смерти снова как бы отложился на какой-то срок. И после этого, видя, что Псалтырников все еще жив, его убийца…

– Что? – спросил Мамонтов.

– Эксперты думают, что яд номер один – арсенит натрия – был применен убийцей повторно. Где-то часа за три- четыре до гибели это произошло. В результате – смерть.

– Я все равно никак концы с концами свести не могу, – признался Мамонтов. – Чего убийца добивался, почему просто не мог подождать?

– Видимо, ждать было нельзя. Псалтырников должен был умереть как можно скорее. Но яды, которые убийца использовал, не давали такого эффекта. Отсюда и наслоение. Два яда – три дозы. И то, что его вырвало, тоже сыграло свою немаловажную роль.

– А от какого все же яда наступила смерть? От первого или второго? – спросила Катя.

– Здесь эксперты в затруднении. Они оба могли дать общий эффект. А могло быть так, что последняя доза арсенита натрия стала причиной смерти.

– А если бы не было этой дозы, Псалтырников бы не умер?

– Если бы он получил лишь начальную дозу арсенита натрия, возможно, он и не умер бы, хотя картина отравления была бы тяжелой. Но его в этом случае могло спасти то, что он изверг яд с пищей из себя. Однако он уже был отравлен токсинами бледной поганки. А это смертельно. Он бы все равно скончался – смерть от аманитинов и фаллоидинов наступает спустя трое-четверо суток. А порой и десять дней для этого надо. Но все равно это билет в один конец.

– То есть сначала убийца применил яд замедленного действия. А затем что-то произошло, и ему потребовался более быстрый яд. Так, что ли? – спросил Мамонтов.

– Эксперты говорят, что, возможно, – повторяю, убийца просто не знал, как действует яд бледной поганки.

– А где он взял этот яд?

– А где грибы берут? – спросил Скворцов. – В лесах наших окрестных. Сейчас первая декада октября. Псалтырников умер 30 сентября. Погода стояла теплая, грибы росли, в том числе и поганки, мухоморы. Но с этим тоже не все так просто.

– Почему? – спросил Мамонтов.

– Дело в том, что от токсина аманитина есть антидот. Эксперты объяснили, раз существует антидот, это означает, что подобный токсин может быть синтезирован и создан искусственно в условиях специальной лаборатории. То есть это яд лабораторный, который замаскирован под яд природный, грибной. И понять его природу эксперты при исследовании образцов и трупа так и не смогли. Если бы было известно содержимое желудка Псалтырникова, тогда было бы проще. Но его желудок очистила рвота. Поэтому этот вопрос так и остается открытым. И отсюда вывод – если бледную поганку в окрестностях дома Псалтырникова мог найти любой из наших фигурантов, то использовать закамуфлированный яд мог только профессионал очень высокого уровня.

– То есть мы приходим к выводу, что…

– Таких профессионалов, которые способны где-то достать подобный яд, в доме лишь двое – это Дроздов, учитывая специфику его прошлой работы, и… Поцелуев, если твоя догадка, Клавдий, о его роли смотрящего за Псалтырниковым верна.

Скворцов умолк. Они тоже молчали. Обдумывали новую информацию.

– Подождите, подождите, – Катя подняла руку. – Дроздов… зачем ему было использовать тогда этот кислый мышьяк из конюшни, раз он такой профи и мог достать…

– Что-то случилось, что потребовало немедленной и быстрой кончины Псалтырникова. То же самое и по поводу Поцелуева.

– А что могло произойти?

– Мы этого пока не знаем.

– Но зачем Дроздову травить шефа? – спросил Мамонтов. – Какая причина? Они были друзья, он его охранял тринадцать лет. Псалтырников его поддержал, когда он вышел из больницы, оплатил ему операции. Сплошные благодеяния. С Поцелуевым мотив может быть ясен, но мотив Дроздова…

– А та дуэль? – вспомнила Катя. – Она у меня не идет из головы. Может, это Псалтырников все подстроил тогда и заказал его в театре? Мы же узнали, что он был против того, чтобы Дроздов женился на Гале. Псалтырников мог нанять отморозков, чтобы они его покалечили. А Дроздов сейчас как-то об этом узнал и отомстил ему.

– Это ерунда, – Мамонтов хмыкнул.

– Почему ерунда?

– Потому что эта версия никакой критики не выдерживает. Псалтырников на этот момент уже был уволенный со службы изгой. А с Дроздовым разбирались свои, из его службы. Они не стали бы этого делать для Псалтырникова. У них были с Дроздовым свои внутренние личные счеты. И вообще это могла быть просто бледная поганка! Гриб такой. А не синтетик.

– Могла быть и поганка. Поэтому во время обыска изъяли столько заготовок из их кладовой, – сказал Скворцов хмуро. – Интересовались меню ресторана-кайтеринга. Кстати, там присутствует грибная позиция – эксперты это отметили. Среди блюд были заказаны соленья, в том числе бочковые грузди – это фишка почтенного столичного ресторана. Русская закуска под водку. Белые грузди, кстати, как указано в меню. И не будь у нас яда номер один – арсенита, можно было так же рассматривать и версию несчастного случая. Отравления грибами, привезенными из ресторана. Однако наша картина происшедшего такую версию полностью исключает. Но эксперты не только ведь продукты изымали – они изъяли все емкости – из ванных, из спален, из кухни – флаконы, пузырьки, бутылки. Они искали емкость, где мог находиться и храниться яд аманитин-синтетик.

– И нашли они его следы в изъятом? – уточнил Мамонтов.

– Пока нет, но исследования еще не закончены. Слишком много предметов надо проверить.

– А почему передвижная химлаборатория снова здесь? – спросила Катя.

– Все по той же причине. Яд-синтетик. Это очень опасно. А здесь озеро. Водный резервуар. Не исключено, что эксперты проведут и третий обыск в этом доме.

Скворцов умолк. А потом сказал:

– Я хочу, чтобы вы поняли, с каким делом мы столкнулись. Мало того, что это очень необычное дело об отравлении – о многоступенчатом отравлении. Мало того, что такого практически никогда не было в нашей практике. Но… теперь все разговоры о самоубийстве нашего потерпевшего уже не состоятельны. И я прошу вас… я очень прошу вас сконцентрироваться и проявить крайнюю осторожность. Мы имеем дело с очень опасным, хладнокровным и жестоким преступником. Так я это себе представляю. И пусть вас не вводит в заблуждение маска, которую он носит – кем бы он… она ни был, ни была. Этот человек опасен, и он готов на все, лишь бы добиться своих целей. Которые для нас пока – загадка.

Глава 31

«…Косматые дружины своих морозов и снегов – навстречу»

9 февраля 1861 г. 5 часов пополудни

Бескрайние поля Бронницкого уезда,

затем имение Филатовка



– Подай воды… тихонько, тихонько… я ее на диван положу.

Клавдий Мамонтов держал на руках лишившуюся чувств Аликс. Александр Пушкин-младший звал горничную, приказывая принести нюхательные соли.

Аликс упала в обморок на их глазах, когда Пушкин-младший объявил ей, что Меланья Скалинская и Макар убиты в гостинице.

– Он убит?! – воскликнула Аликс.

И повалилась на пол, словно скошенный косой сноп ржи.

А до этого они совершили путешествие через снега и льды – быть может, самое значимое в своей жизни, хотя пройти пришлось всего-то три версты, но каких!

На постоялом дворе, когда они только собирались, все ямщики в один голос твердили: «Помилуй бог, не проедем в Филатовку!» На что Пушкин-младший отвечал: «Как это не проедем? Барышня ведь как-то проехала позавчера, значит, и мы проедем!» Лишь один ямщик из бывших уральских каторжников по прозвищу Филин согласился везти их: «Помчу вас по льду, господа хорошие! По льду озера половину пути. Лед-то уже не того, конечно, местами истончал, но коли не боитесь, коли рискнете… Провезу по льду, а там уж как бог даст, как кривая вывезет».

По льду в санном возке они проехали две версты, а затем ямщик остановился, ткнул кнутом в сугробы, громоздившиеся на берегу. «Там Филатовка, господин мировой посредник, в той стороне. А тута должна быть дорога туда, но ее снегом занесло. Коням тяжко, барин. Здесь мой путь окончился».

Пушкин-младший объявил, что оставшиеся три версты до Филатовки они пройдут пешком. И чтобы Филин ждал их здесь, у озера, для обратной дороги.

Клавдий Мамонтов плотнее застегнул шубу, натянул рукавицы и… едва лишь сделав пять шагов, провалился в снег почти по пояс.

– Она проехала… как же она здесь проехала? – Пушкин-младший пробивался через снег, увязая тоже когда по колено, а когда и по пояс. – Барышня сумела… беременная женщина… И мы пройдем, мы должны.

Уже через полчаса Клавдий Мамонтов почти выбился из сил, а был ведь он здоровый, крепкий, косая сажень в плечах. Вокруг, куда ни кинь взгляд – снега, снега, поля, поля. Бескрайние, белые, холодные. Такой чистый снег, такой глубокий! Девственно нетронутая гладь. Упади в снег, и засыплет тебя сверху, и никто не найдет до самой весны твою снежную могилу.

Шуба на плечах казалась свинцовой, в сапоги набился снег, рукавицы промокли. Пушкин-младший тоже промок, вспотел в своей меховой накидке, от него валил пар, он тяжело дышал. Оглядывался назад – за ними в снегу тянулись пропаханные борозды. А впереди – бескрайняя белая целина.

– Хочешь наперегонки? – задыхаясь, спросил Клавдий Мамонтов. – На пари, кто быстрее доберется?

– С ума сошел? – ответил Пушкин-младший, штурмуя высокий сугроб.

– Помнишь, как у твоего отца? «Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит… – Мамонтов еле переводил дух, тоже барахтаясь в сугробе. – Неизъяснимы наслажденья!! Бессмертья может быть залог…»

– И счастлив тот, кто… их обретать и ведать мог… Попробовал бы батюшка сам здесь с нами, – Пушкин-младший остановился. – А то горазд был в теплом кабинете при свечах свои вирши… А мы тут, как Финн[9] с Оссианом[10]…

– И все же это невероятно! – воскликнул Мамонтов. – То, о чем мы с тобой подумали.

– Что это она сотворила? Страсть на любые поступки толкает. Ты же слышал, Клавдий, что конюх рассказывал – как она Макара торговала.

– Но в их номере и на подоконнике кровавые следы сапог. Мужских!

– А разве она не могла надеть мужские сапоги? – спросил Пушкин-младший, огляделся. – Вон деревня на косогоре. Это Филатовка. Давай, еще немного поднажмем. Мы почти у цели.

Когда, все с ног до головы в снегу, словно два призрака Севера, они появились на расчищенном пятачке у серого помещичьего дома с белыми колоннами, дворня, выскочившая из сеней на грозный окрик господина мирового посредника, поначалу приняла их чуть ли не за разбойников с большой дороги!

Но Пушкин-младший загремел как гром, и их тотчас сопроводили в дом к барышне – покорнейше просим, кланяемся нижайше.

Аликс встретила их в зале – большой сумрачной комнате, где царили хаос и пыль, словно с похорон ее дяди здесь даже не прибирались. Но дрова в камине горели жарко и дружно, а потому было тепло и от этого уютно. Аликс в клетчатом домашнем платье куталась в теплый шерстяной платок. На ее голове был белый крахмальный чепец. Выглядела она неважно – на щеках пятнами рдел нездоровый румянец. Все губы обметала лихорадка. Она встала с вольтеровского кресла, когда Пушкин-младший и Мамонтов ввалились в залу.

– Александр Александрович, вы? Здесь? И ваш приятель? Что случилось?

– Соблаговолите называть меня господин мировой посредник, мадемуазель, – отрезал Пушкин-младший. – Мы к вам по официальному делу.

Тут он и объявил: убиты… в номере гостиницы…

И Аликс упала в обморок.

Клавдий Мамонтов, уложив ее на оттоманку, неловко хлопотал, пытаясь привести девушку в чувство. У него ничего не получалось.

– У тебя нет опыта обращения с беременными женщинами. Это по моей части, – Пушкин-младший вздохнул. – Вот женишься, научишься.

Он присел на оттоманку возле Аликс. Мягко потрепал ее по горячей щеке. Его лицо сразу тоже смягчилось, вся напускная суровость с него мигом слетела.

– Ну же, очнитесь… вот соль, – он поднес к носу Аликс флакон, что принесла горничная. – Мадемуазель… мы здесь, с вами…

Аликс вдохнула соли и открыла глаза. Ее сразил сильный приступ кашля. Она кашляла, закрывая обметанный лихорадкой рот рукой. А потом села. Пушкин-младший сразу поднялся.

– Он убит? – прошептала Аликс. Лицо ее исказилось.

– У нас есть основания подозревать в убийстве вас, мадемуазель, – сказал Пушкин-младший без обиняков. – Поэтому мы приехали так срочно… пришли сюда к вам в имение пешком.

– Но я же… Да вы что, господа? Как же я могла его… их убить?!

– Chacun est entraine par sa passion[11]. Не отрицайте, мадемуазель, вас терзали страсти.

– Боже мой…

– У нас есть свидетель вашего позавчерашнего разговора с ними. Вас подслушивали, за вами подглядывали. Это трактирный слуга, тот еще мерзавец. – Пушкин-младший говорил все это ей почти мягко. – Мы бы с моим другом никогда не позволили предать сии сведения огласке, однако это дело о двойном убийстве. Умышленном убийстве. И нам ничего не остается другого. Этот ваш разговор навел нас на подозрение, что убийцей могли стать вы, мадемуазель.

– Как вы можете так говорить? – воскликнула Аликс и сорвалась с места. Ее худенькое тело снова сотряс тяжелый приступ кашля. – Как у вас язык только повернулся, господин мировой посредник? Александр… как вы можете?! Да я же…

– Что, мадемуазель? – тихо спросил Клавдий Мамонтов, чувствовавший себя не в своей тарелке.

– Я его безумно любила, – прошептала Аликс и опустила глаза. – Если этот ваш свидетель сказал вам все, вы знаете, что я… у меня под сердцем его ребенок. Хоть это и постыдно, но я не стыжусь. Нет! Я рада! Я безмерно счастлива этим! А то, что он был ее крепостной, наполняло мое сердце болью и желанием освободить его. Вырвать его из рабства! – она прижала руки к груди. – Невозможно терпеть, когда тот, кого ты любишь всем своим существом – раб, которого могут продать, которого могут взять в аренду… Чтобы он играл и пел, развлекал… чтобы делал такие вещи, которые непристойны. На потеху… публично… напоказ.

– Вы про живые картины у барона Корфа? – спросил Пушкин-младший. – А разве не вы были их вдохновительницей?

– Я не такого желала, когда все это затевала. Поверьте мне! Но есть извращенные умы и извращенные сердца, для которых нет ничего святого. Я не ханжа, господин мировой посредник, но я… поверьте, все было не так, как вы себе представляете. И как она себе все это вообразила, Меланья.

– Вы ревновали его к ней, Аликс, – Клавдий Мамонтов вздохнул. – И вы торговали его у Меланьи.

– А как еще я могла его освободить?! Как? Как это сделать в нашем Отечестве? – воскликнула Аликс страстно. – Ни в одной стране, кроме Трансильвании, этого нет. Я много путешествовала по Европе. И только у нас и там до сих пор это варварство! Словно мы африканские дикари! Надо же – все ждут Манифеста о свободе словно манны небесной! А если его не будет? Если царь передумает? Или ему не дадут это сделать? У нас, в нашей стране, господа, все возможно. Поэтому я хотела сделать это сама, не дожидаясь ничьей милости, – освободить его!

– Забрать у Меланьи Скалинской красавца себе, – сухо поправил Пушкин-младший. – Но он не принял вашего предложения. Крепостной остался при своей барыне. А вы… вы, мадемуазель, возжаждали крови.

– Нет! – закричала им в лицо Аликс. – Нет! Я их не убивала! Я клянусь вам. Он отец моего ребенка. Я его любила. Да я бы сама за него умерла сто раз!

Ее крахмальный чепец сбился, и Мамонтову показалось, что она гневно сорвет его со своей головы, но она лишь аккуратно поправила его. И снова сильно закашлялась.

– Где вы были этой ночью? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Здесь, в имении. Я нездорова.

– Мы спросим ваших слуг.

– Спрашивайте.

– Вы не отрицаете, что приезжали в гостиницу к Меланье Скалинской позавчера?

– Нет. Ваш свидетель правдив.

– Как же вы проехали из имения?

– По льду озера. Обычное дело, так дядя еще делал.

– Но мы тоже по льду добирались, но никак не проедешь!

– Дорогу занесло. Слуги расчистили нашу аллею до самого берега озера, – Аликс указала на окно, за которым сгустились сумерки. – Это намного легче, чем расчищать тракт.

Пушкин-младший покачал головой – вот ведь все как просто. А они-то в снегах погибали!

– Вы поедете с нами, – объявил он. – Одевайтесь, возьмите все необходимое. Вы будете находиться в городе до приезда господина полицмейстера. Под надзором. Я своих подозрений с вас не снимаю.

Пока Аликс собиралась, укладывала дорожный сундук, Пушкин-младший и Мамонтов кратко опросили слуг и дворовых. И все в один голос твердили как заводные, что барышня в город ездила третьего дня – по льду в возке, а вчера никуда не ездила. Пушкин-младший грозил горничной бессрочной каторгой, если она что-нибудь утаит о барышне и тем самым станет сама соучастницей преступления. Но та лишь всхлипывала, но твердила свое: барышня хворает, ушла к себе вчера рано, легла спать. А утром проснулась как обычно, уж когда рассвело, часов этак в десять. Попросила умываться. Нет, ночью она горничную не звала, она такой привычки не имеет. Спит крепко.

Заложили возок. Погрузились все в него. Аликс забрала с собой только горничную. Доехали по аллее до озера и потом по льду до того места, где их самих ждал санный возок с ямщиком на козлах.

Пересаживаясь к себе в возок, Клавдий Мамонтов глянул по привычке на темные небеса. Небо расчистилось. Может, непогода стихает? Большая полная луна светила ярко, лед Бельского озера алмазно сверкал, отражая ее свет.



Добравшись до города, они поместили Аликс в доме настоятеля церкви Иоанна Милостивого. Пришлось стучаться, увещевать, приказывать, просить, умолять. Священник согласился отдать барышне две комнаты в пристройке, где обитали его незамужние дочери-поповны, которым пришлось потесниться. Дом находился почти у самых казарм и недалеко от заведения Крауха. Пушкин-младший вызвал из казарм двух караульных и велел не спускать с дома глаз.

А затем, даже не передохнув после такой дороги, не присев, не раздевшись, он вызвал солдат пожарной команды. И трактир, и гостиницу снова начали трясти сверху донизу – расспрашивать всех о том, кто и когда точно видел филатовскую барышню?

Допросы велись тщательно и долго, но все, кого спрашивали, либо вообще ничего не могли сказать, либо подтверждали, что барышня приезжала в гостиницу именно позавчера – в своем возке, который ждал ее на постоялом дворе. А вчера вечером и днем никто ее ни в гостинице, ни в трактире не видел.

– Не было ее здесь в ночь убийства, Саша, – подытожил Мамонтов. – Эти проныры трактирные, разве они бы не приметили ее, появись она здесь? Дама! Нет. Что-то не то. Не складывается. Мы опять с тобой идем по ложному следу.

Пушкин-младший кликнул трактирного слугу и приказал принести бутылку вина. Им необходимо было оттаять.

Глава 32

Лилии, фрезии…

– Вам не кажется, что, прежде чем мы приедем туда, нам надо поговорить? – спросил Клавдий Мамонтов по дороге к дому Псалтырникова.

– Да, картина преступления кардинально изменилась, многоступенчатое отравление, – согласилась Катя. – Обсуждать можно до вечера, версии…

– Я не отравление имел в виду, – Мамонтов смотрел на нее в зеркало заднего вида. – Не делайте вид, что вы не понимаете.

– Клавдий, сбавьте скорость, пожалуйста, – попросила Мамонтова Катя.

Но он только прибавил скорость. А потом резко сбросил. Они подрулили к воротам, и те снова гостеприимно открылись перед ними. Когда они въехали в поместье, стоявший у ворот синий пикап посигналил им. Они остановились. Из пикапа выскочил мужчина с огромной корзиной цветов в руках и подбежал к их внедорожнику.

– Доставка. Цветы для Екатерины. Вы Екатерина?

Катя вышла из машины. Цветы… белые лилии и белые фрезии. И ни роз, ни шипов.

– Извините, я не могу это принять. Заберите обратно.

Не в машину же Мамонтова складывать лилии…

– Меня заказчик предупредил, что вы, скорее всего, не возьмете. Это не имеет значения, главное, что вы их видели. Я их оставлю здесь. Я вас ждал три часа, мне заплатили за ожидание. Здесь для вас письмо.

Катя забрала конверт из гущи лилий и фрезий.

Макар написал всего три слова: Я Вас Люблю.

Катя положила письмо в карман пиджака и пешком пошла к дому. Клавдий Мамонтов медленно ехал за ней, как эскорт.

На открытой веранде дома она увидела Дроздова и Галу. Они страстно целовались. Ничего и никого не замечая, не обращая внимания на окружающий мир. Гала запустила руки под черную толстовку Дроздова и гладила его спину, шрамы, железный пресс.

Катя застыла на месте.

Мамонтов вышел из машины.

– Море любви выходит из берегов, чувства зашкаливают, – шепнул он зло. – Сплошные амуры и поцелуи. И цветы. А хозяина дома отравили как крысу. И все прямо раскрепостились, ожили, освободились. Что-то мы недопонимаем в этой истории.

Он нарочито громко кашлянул.

Дроздов оторвался от Галы. Катя поняла, что он в эйфории. Обычно непроницаемое каменное лицо его светилось. Смущение, радость, счастье… Он покраснел как мальчишка, застигнутый врасплох. И как мальчишка улыбнулся.

Гала обернулась. На бледном личике – розовый румянец, атласная челка закрывает один глаз.

– Привет, – она, тоже улыбаясь, смотрела на Катю. – Прекрасный фонд? Ну и натворили вы дел вчера! Знаете, что тут было? Братишка Макар с утра собрал всех и объявил, что разводится с Меланьей! И сразу позвонил своему адвокату готовить документы на развод. Это из-за вас, Прекрасный фонд. Ну а вы… мне страх как любопытно. Он-то вам хоть немножко нравится? Он парень взрывной. Взбалмошный, конечно, и эгоист. Но он хороший! А сейчас из-за вас горит как спичка. Все разрушает.

– Гала, вы все обо мне, – Катя подошла к ним. – А у меня к вам встречный вопрос.

Дроздов при этом покраснел еще сильнее. Видимо, подумал, что Катя спросит о них. Но Катю интересовало другое.

– Нам стало известно, что за четыре дня до убийства… а это уже, несомненно, умышленное убийство – наш источник в полиции сегодня сообщил, что все версии насчет суицида признаны несостоятельными… За четыре дня до отравления вы, Гала, крупно поссорились со своим дядей. Он вас даже в неблагодарности обвинил.

– Подслушивали нас, что ли? – Гала скривила губы. – С наших станется. Ох, ну да… Поругались мы. И я сейчас жалею об этом. Правда, он потом отошел, и я отошла. Мы помирились.

– А в чем была причина ссоры?

– Он хотел… точнее, он почти приказал мне вернуться домой, уехать из Парижа, – Гала вздохнула. – Он Макару такого бы никогда не сказал. Такого дикого ультиматума не предъявил. А мне… мне можно. И я взорвалась. Нагрубила ему тогда.

– А почему «вам можно»?

– Да потому что он мне деньги переводил на житье в Париже. У меня же нет своих средств. Где мне взять? Дядечка мне давал. Я от этих денег зависела. А в этот раз сказал – баста, все, возвращайся домой, в Москву, насовсем. Завязывай с Парижем. А мне там так нравилось! О, Пари… Я стала его просить. А он рассердился. Я понимаю – он от одиночества страдал. Хотел, чтобы хоть кто-то из детей был с ним здесь. Если не Макар, то я. Закричал, что денег мне больше не даст ни гроша – иди, мол, работай официанткой в своем Париже, а в модели тебя уже не возьмут, ты старая уже для таких дел. Ну, я вскипела и тоже ему наговорила грубостей. А он заорал, что я неблагодарная, – Гала вздохнула. – Сейчас бы я и возражать не стала, если бы он велел мне там все бросить. – Она оглянулась на Дроздова и сжала его руку: – Как все может в единый миг измениться, правда?

– И сейчас вы уже не хотите в Париж? – мрачно осведомился Мамонтов.

Гала снова глянула на Дроздова. И покачала головой – нет.

– У меня и денег теперь нет, чтобы там жить. Это же дядя мне давал. А теперь, с его смертью, я всего этого лишилась. Но я не жалею. Я приобрела кое-что другое. И я рада.

– И я рад.

Катя вздрогнула, оглянулась – Макар, бесшумно подошедший к ней близко-близко, шепнул ей это на ухо.

– Братишка, – Гала поприветствовала его. – Твой Прекрасный фонд допрашивает меня с адским пристрастием.

– Вы прочли письмо? – спросил Катю Макар.

– Да.

– Тогда я скажу это всем вслух, – он глянул на сестру, на Дроздова, на Мамонтова. – Говорю всем, чтобы знали. Я ее люблю.

Все молча смотрели на него.

– И я не извиняюсь за вчерашнее. Сделал бы то же самое. Потому что я не могу без вас жить. Вот при свидетелях говорю – я подал на развод с женой. И я трезвый сейчас. Пройду любые алкотесты. Я бы немедленно прямо здесь при этих свидетелях попросил бы вашей руки, Катя…

Он замолчал. И снова никто не отреагировал.

– Но я понимаю, что получу отказ. Потому что сначала мне надо разобраться со своими делами. С разводом.

– Да уж, ты уж разберись, парень, – хмыкнул на это Дроздов.

– Разберусь. И завоюю вас, – Макар смотрел на Катю. – Я вас все равно завоюю. Потому что я знаю: вы – моя судьба. А за судьбу свою надо сражаться.

– Разведись, разведись, а потом женись!