Ее ничего не выражающие глаза перемещаются с экрана телевизора на меня. Ее пухлые губы шевелятся, когда она с хрустом жует хлопья.

– Мама сказала, что, наверно, она мертва, – говорит она. – Папа заплатил кому-то, и ее убили.

От неожиданности я роняю полотенце. Оно падает на пол у моих ног.

– Почему твоя мама так говорит?

– Я слышала, как она разговаривала по телефону с моей тетей Лизой. – Изабо берет еще одну ложку, роняя несколько хлопьев, отправляет ее в рот.

Сколь бы это ни было заманчиво, я не расспрашиваю ее. Она еще ребенок. Она ничего ни о чем не знает и, скорее всего, неверно истолковала тот бред, который слетел с накачанных ботоксом губ ее мамаши.

– Кстати, как поживает твоя мама? – спрашиваю я, изображая интерес.

Изабо закатывает глаза.

– Можно подумать, вам не все равно.

Я вопросительно выгибаю бровь.

– Мне просто интересно, что она думает обо всем этом… Переживает? Волнуется?

Дочь Эндрю улыбается, ее брекеты перемазаны шоколадом.

– Вы серьезно? Моя мама ее на дух не переносит. Никто эту вашу Мередит не любит. Даже мой папа иногда.

– Ты это о чем?

– Они вечно ругались, – говорит она. – Они думали, что я их не слышу, но моя комната в том же коридоре. Я все слышу.

– Из-за чего же они ругались? – Я обхожу кухонный стол-островок и сажусь за стол рядом с ней.

– Откуда мне знать? – Видно, что мое соседство ее раздражает; типичная реакция тринадцатилетнего подростка. – Я не слушаю. Я только слышу, как они орут друг на друга и все.

Я вскидываю подбородок. Я не могу представить себе, как Мередит орет. Она самый спокойный и выдержанный человек во всем мире. Чтобы она распсиховалась, ее нужно хорошенько вывести из себя.

За моей спиной открывается и хлопает дверца холодильника. Обернувшись, я вижу Колдера. Он берет бутылку минералки «Эвиан» и откручивает крышечку.

– Да ведь она, на хрен, стебется над вами. Вы что, не врубились? – спрашивает он, делая глоток. Мне в свою очередь интересно, как можно так естественно сквернословить в столь юном возрасте.

Изабо одаривает его злющим взглядом. Я понимаю, что они не ладят.

– Она врет, как дышит, – продолжает он. – Это все ее выдумки. Никогда не верьте ничему, что она говорит.

С этими словами он исчезает в недрах прайсовского дома. Вскоре под сводами его залов раздается пронзительный сигнал телефона. Похоже, Колдеру пришла эсэмэска. Я поворачиваюсь к Изабо, чтобы высказать ей все, что я о ней думаю, но ее уже нет. Ничего нет, кроме пустой миски из-под хлопьев и ложки с лужицей молока под ней.

Маленькая мерзавка.

Никогда еще мое решение быть бездетной не было столь твердым, как в эти мгновения.

Я возвращаюсь к себе в комнату и ложусь на кровать. Сейчас день, а я уже валюсь с ног. Вот что бессонная ночь делает с человеком. От усталости слипаются глаза, но я не решаюсь спать днем. Вдруг у меня получится выспаться этой ночью?

Я пролистываю список звонков на телефоне и думаю об Эрике и о том, что сказала Изабо. Хотя она на секунду одурачила меня и ее слова не стоит принимать всерьез, меня посещает мысль, а не постучаться ли мне в дверь Эрики? Вдруг она согласится поговорить со мной пару минут, как женщина с женщиной.

Мои веки словно свинцовые, меня клонит в сон, но я не сплю.

Я должна что-то предпринять.

Мне нельзя останавливаться.

Снаружи дом Эрики похож на несуразный дворец. Смесь готики и викторианского стиля. Похоже, после развода она получила от Эндрю приличные отступные и купила себе дом, такой же огромный, как и предыдущий, просто потому, что могла себе это позволить. А также потому, что такая женщина, как она, не согласилась бы на нечто меньшее.

Я звоню в дверной звонок. Из-за двойных деревянных дверей доносится тихое звяканье колокольчика, и когда через секунду щелкает дверной замок, я ожидаю увидеть служанку, дворецкого или кто там у нее на побегушках, но это она.

Собственной персоной.

Бигуди на волосах и шелковый халат в цветочек, перехваченный пояском на осиной талии.

Увидев перед собой меня, она щурится. Она понятия не имеет, кто я, и хотя нас никогда не знакомили, мне кажется, что я отлично ее знаю из-за всех тех ужасов, которые мне рассказывала Мер.

– Грир, – представляюсь я. – Сестра Мередит.

Ее губы образуют прямую линию, лоб гладкий, как стекло. Все в ней противоречиво, от нежного, почти детского цвета лица до острого носика. Я никогда не понимала женщин, которые могут часами стоять перед зеркалом, зациклившись на размере своего подбородка, ширине носа или едва заметных морщинках в уголках глаз. Должно быть, приятно иметь время, чтобы переживать о таких вещах, и деньги, чтобы «исправить» их.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает она, наклонив голову.

– Я просто подумала, вдруг у вас найдется для меня свободная минутка? – Я стараюсь быть доброжелательной.

Она вздыхает и сжимает отвороты халата.

– У меня назначена встреча. Не хочу опаздывать.

– Это займет всего секунду.

Она морщит нос и пристально на меня смотрит.

– Я здесь не для того, чтобы в чем-то вас обвинять. Просто хотела задать несколько вопросов… есть вещи, на которые ответить можете только вы.

– Хотите допросить меня об Эндрю? – Ее губы кривятся в хитрой усмешке. – Заходите, дорогая.

Она ведет меня в прихожую и, закрыв за собой дверь, направляется к изогнутой лестнице и жестом предлагает мне следовать за ней. Вскоре мы оказываемся в ванной комнате размером с мою квартиру.

– Некоторое время назад мне позвонил какой-то детектив, сказал, что хотел бы задать мне ряд вопросов, но когда я перезвонила, то нарвалась на его голосовую почту и с тех пор ничего от него не слышала, – говорит она и вздыхает. Со своей стороны, я не говорю ей об их романе. – Думаю, мне давно пора привыкнуть, что обо мне вспоминают в самую последнюю очередь.

В центре комнаты под хрустальной люстрой стоит обтянутый бархатом шезлонг. Эрика жестом предлагает мне сесть.

Подойдя к огромному зеркалу, она берет со столика, уставленного целой армией баночек с дорогими кремами для лица, тюбик с тушью «Шанель», проводит щеточкой по ресницам, слегка загибая вверх их кончики, и взглядом встречается со мной в зеркале.

– И что вы хотите от меня узнать? – спрашивает она с надменной насмешкой в голосе. – Не думаю ли я, что это его рук дело?

Я делаю глубокий вдох и киваю.

– В принципе, да.

– Эндрю разный, – говорит она. – Приземленный. Тщеславный. Неуверенный в себе ублюдок, каких еще надо поискать. – Она поворачивается ко мне лицом. – Но он не убийца. И не похититель. Он умный человек, которому есть что терять. Поверьте мне, если бы он хотел порвать с вашей сестрой, то он бы порвал с ней. Но он не сделал бы ничего предосудительного. Это было бы… ниже его достоинства. – Вновь повернувшись к своему отражению, она накладывает на губы ярко-красную помаду из разряда «трахни меня». – Мне все равно, как сильно он ее любит, ведь свои деньги и свою свободу он любит еще больше, и ни одна женщина не стоит того, чтобы их терять. В этом он весь.

Эрика снимает бигуди, и блестящие рыжеватые волосы волнами падают ей на плечи. Она начинает расчесывать их щеткой с натуральной щетиной. Если прищуриться и вглядеться в нее, она выглядит точь-в-точь как кинозвезда сороковых годов.

– Как я уже сказала, – она снова встречается со мной взглядом, – у этого человека есть все. И все полицейское управление Глейшер-Парка буквально молится на семейство Прайс. Если бы он хотел, чтобы что-то произошло, он бы это сделал. И ему бы это сошло с рук. Он единственный человек, кто мог.

– Не пойму, что вы пытаетесь мне сказать? – Сложив на груди руки, я прямо, как доска, сижу на краю шезлонга. Ее ванная комната жутко гламурная, в ней все блестит, но лично мне это действует на нервы. Интересно, все эти блестящие штучки – это ее способ восполнить свою тусклую, неприятную личность? – Сначала вы говорите, что он никогда бы этого не сделал. А теперь заявляете, что он мог.

Она смеется и трогает холеной рукой ключицу.

– Именно это я и хотела сказать. Мог, но не сделал.

Она исчезает в гардеробной рядом с ванной комнатой, однако через несколько минут возвращается. Теперь на ней обтягивающее черное платье, в руках – серьги с бриллиантами.

– Тот, с кем у меня свидание, будет здесь с минуты на минуту, – говорит она и, наклонив голову, вставляет серьгу в мочку уха. – У нас с вами все?

Не желая тратить времени впустую, я поднимаюсь. Мои плечи напряжены.

– Так все же, как вы думаете, он как-то причастен к этой истории или нет?

Эрика элегантно пожимает плечом.

– Откуда мне это знать? Она ему понравилась. Это все, что я знаю.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы они общались? Ощущалась ли между ними какая-то напряженность, было ли что-то… не так?

– Дорогая, вы ловите рыбу в пустом пруду. – Она вновь идет в гардеробную и возвращается назад с парой черных шпилек с красными подошвами и стразами на каблуках. Они похожи на те, в каких моя сестра щеголяла несколько месяцев назад в Нью-Йорке. Тогда я отказывалась поверить, что она стала одной из этих женщин. Какими, как мы всегда клялись, мы никогда не станем. – Каждый раз, когда я была рядом, эти двое казались счастливыми и влюбленными, даже если мне это было больно признавать. Была ли эта любовь подлинной или показной, затрудняюсь сказать. Закрытые двери и все такое прочее.

Блям-блям. Это раздается дверной звонок. Я проверяю часы.

– Пять часов. Не рановато ли для свидания?

– О, это надо же! – Эрика проходит мимо меня, оставляя позади себя шлейф дорогих духов. – Он прислал за мной машину. Я встречаюсь с ним на его вертолетной площадке в Солт-Лейк-Сити. Мы на выходные собираемся в Вегас.

Ее каблуки цокают по глянцевой плитке. Она вопросительно смотрит на меня, ожидая, когда я последую за ней. Щелчок выключателя, и люстра гаснет. Даже на шпильках Эрика идет естественной походкой; они словно продолжение ее ног. Она спускается вниз, ее мягкая ладонь скользит по гладким перилам изогнутой лестницы. Она всем своим видом показывает, что бывший муж ей не интересен. И тем более – его новая жена. Они – пройденный этап ее жизни.

Открыв дверь, она встречает мужчину в черном костюме и указывает на чемоданы, стоящие в ряд у стены. Лично у меня в голове не укладывается, зачем одной женщине три чемодана для выходных в Вегасе? Впрочем, я не удивлена.

– Было приятно познакомиться с вами… – Она начинает говорить и умолкает.

– Грир.

– Да-да, Грир, – говорит она, наклонив голову. Улыбка словно приклеена к ее лицу. – Откуда только у вас такое имя? У меня всегда был пунктик насчет имен. В детстве в моем классе было четыре других Эрики. Я поклялась, что никогда не дам своим детям имен, которые будут и у других детей. Если вы можете найти свое имя на сувенирной рюмке, значит, оно избитое.

Она не ждет, когда я отвечу ей, но я не обижаюсь. У меня нет желания объяснять тонкости деформированной логики моей матери женщине, которая, по сути, мне чужая и холодная, как ледышка, по отношению к моей пропавшей сестре.

В семидесятые годы на Манхэттене славилась известностью светская львица по имени Грир Форбс. Она была притчей во языцех. Без нее не обходилась ни одна колонка светских сплетен. Другие женщины шептались о ней, когда не были заняты тем, что боготворили ее. Моя мать обожала этот контраст – резкое мужское имя и шикарная, красивая женщина. Ей казалось, что это стильно и круто. Спустя годы она призналась – лучше бы она назвала меня Эмили или Элизабет, мол, это вне времени и легко пишется.

Я ставлю ногу на площадку под передним крыльцом дома Эрики и вспоминаю, что не вызвала такси. Но вместо того, чтобы стоять как дура, я выхожу на дорогу, готовая прошагать многие километры по заснеженному тротуару, пока не найду местечко, где можно выпить чего-нибудь горячего.

Я уже прошла два квартала, когда их черный лимузин останавливается рядом со мной. Заднее окно опускается, и Эрика высовывает голову.

– Был один случай, – говорит она. – Лет десять или одиннадцать назад. Эндрю вбил себе в голову, что я изменяла ему со своим личным тренером. – Уголки красных губ Эрики ползут вверх. – Сейчас мне это кажется жутко смешным, потому что тот парень был геем. Во всяком случае, Эндрю впал в бешенство. Потребовал, чтобы беднягу уволили и занесли в черный список во всех спортзалах в радиусе шестидесяти миль, что было, на мой взгляд, чересчур, потому что он был одним из самых востребованных тренеров в округе. Я это к тому, Грир, что Эндрю ревнив. Делайте с этой информацией что хотите. – Договорив, она взмахивает рукой и поднимает стекло. Черный автомобиль на всей скорости уносится прочь.

Глава 23

Мередит

Двадцать два месяца назад

– Мер. – Когда Ронан видит меня, на его губах играет улыбка, а на щеках появляются симпатичные ямочки. Он затягивает меня внутрь и, прежде чем закрыть дверь, выглядывает на улицу и видит припаркованное на подъездной дорожке такси. – Где твоя машина?

– Я взяла такси.

Он морщится.

– Зачем?

Я не видела его больше недели. Выходные с Эндрю и его детьми превратились в дополнительную неделю с ними, а все потому, что Эрика решила продлить свое ямайское путешествие еще на шесть дней. Ронан берет мои руки в свои, подносит их к губам и согревает своим дыханием.

– Ты замерзла.

– В такси не работал обогреватель, – говорю я.

– И ты вся дрожишь. – Он ведет меня к дивану и усаживает к себе на колени. – В чем дело?

Я уже сбилась со счета, сколько раз в прошлом месяце занималась сексом с этим мужчиной. Мне стыдно представить, сколько раз я думала о нем, лежа рядом с мужем. Я сижу здесь, рядом с ним, и мое тело напряжено, как струна. Боже, с каким упоением я бы вновь отдалась во власть его ласк, но, увы, не могу.

– Мы больше не можем это продолжать. – Я выпаливаю слова, ради которых пришла сюда, пока не растеряла мужества их произнести.

Он молчит – иного я и не ожидала.

– Ты счастлива, Мередит? – спрашивает он, нарушая неловкое молчание.

– Ты о чем?

– О твоем браке. С Эндрю. Ты счастлива? – Он хмурит брови.

– Это здесь ни при чем. Просто то, что мы делаем, нехорошо. И мы должны остановиться.

– Ты несчастна, – говорит он. – В противном случае ты бы не пришла сюда.

– Ты был моим спасением, – говорю я. – Я жалкая скучающая женщина, а ты будоражил меня.

– Мы оба знаем, что я для тебя нечто большее, – говорит он. – И ты никакая не жалкая.

– Я жалкая потому, что попала в ситуацию, в которую не должна была попадать.

– Ты всего лишь человек. – В его голосе слышится сочувствие, которого я не заслуживаю.

Я встаю с дивана, расхаживаю по его гостиной и на миг замираю перед панорамным окном, глядя на ожидающее меня такси.

– Ты пытаешься уговорить меня остаться. Прошу тебя, прекрати. Я приняла решение.

– Он недостоин тебя, Мередит. – Обхватив голову руками, Ронан глубоко вздыхает. Я ошарашила его. – Но ты сама это знаешь.

– Дело не в том, что я не хочу быть с тобой, – говорю я. – Просто я не должна этого делать. Это нехорошо. Я больше не хочу быть непорядочной женщиной.

Я не прощаюсь – не могу. Просто молча выхожу за дверь.

Я сажусь на заднее сиденье. Я вернусь домой, к мужу, надеясь, что смогу забыть о том, что сделала, что мой брак еще можно спасти. Но стоило такси отъехать от дома и свернуть на хорошо мне знакомую усаженную деревьями улицу, как я уже скучаю по Ронану. Боже, вдруг я приняла неправильное решение… вдруг я выбрала не того?

Глава 24

Грир

День седьмой

– Ты же знаешь, что у него есть экономка, – говорю я матери. Та стоит у гранитной раковины в кухне дома Эндрю.

– Я просто пытаюсь помочь. – Ее руки по локти в мыльной воде, она моет посуду за Колдером и Изабо. Ее взгляд прикован к выпуску новостей на каком-то кабельном канале. Телеэкран полон экспертов и криминалистов, которые, перебивая друг друга, обсуждают мою сестру. Повод есть – со дня ее исчезновения прошла уже неделя.

– Тьфу, выключи это. – Я достаю пульт, но мать хлопает меня по руке.

Не далее как этим утром полиция опубликовала заявление о том, что Ронан стал возможным подозреваемым и временно отстранен от работы. Похоже, он вдохнул в эту историю новую жизнь, и теперь наше семейное дело снова в центре внимания всех ток-шоу кабельных телеканалов.

К сожалению, звонки по «горячей линии» – а их было немало в первые дни – все как один приводили в тупик. Я надеялась, что фургон найдут. Имея номер автомобиля, полицейские смогли установить личность его водителя. Увы, в тот день, когда Мередит пропала, он был в Миссури.

Так что теперь всеобщее внимание приковано к Эндрю и Ронану, паре презренных любовников, классических подозреваемых.

– Если вы спросите меня, – пытается перекричать остальных мужчина в сером костюме и желтом галстуке, – я ставлю на ее бывшего парня. Детектива. За все двадцать пять лет работы в правоохранительных органах я ни разу не видел, чтобы кто-то провернул такой номер. Вы принимаете присягу. Вы выполняете свою работу. И если вы ничего не сделали, вам не о чем беспокоиться. То, что он сам не отстранился от участия в расследовании, – на сегодняшний день самая большая улика. Не понимаю, как можно закрывать на это глаза?

– А по-моему, это муж, – заявляет пепельная блондинка с россыпью веснушек на носу и бледно-розовой губной помадой. На экране высвечивается ее имя, Линдси Чатем. Она президент некоммерческого центра по предотвращению семейного насилия. – Это всегда муж. Он тот, кто выигрывает от этого. Деньги, слава, реклама для его бизнеса. Его неверная жена пропала? Для него это беспроигрышный вариант.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – говорит желтый галстук, – но муж не знал, что жена изменяла.

Линдси Чатем пожимает плечами.

– Это он так говорит. Мы же этого не знаем. Только он.

– Здесь я, пожалуй, соглашусь с Линдси, – говорит другой мужчина, некий Винс Барбетти, адвокат по уголовным делам штата Юта. – В случае, подобном этому, где практически нет улик, важно изучить мотивы. Давайте посмотрим на мужа. Почему он был бы не прочь избавиться от нее? Начнем с того, что она ему изменяла. Может, он хотел отомстить? Во-вторых, деньги. Имелся ли полис страхования жизни? Наследство? Была ли она более ценна мертвой, нежели живой? Есть ли нечто такое, что в случае ее исчезновения перешло бы супругу? Например, крупная сумма? В-третьих, преступление страсти. Вдруг случилось нечто такое, что он потерял контроль над собой?

– Он мультимиллионер, поэтому я бы убрал из списка мотивов деньги. К тому же, когда она пропала, он был на работе, – встает на защиту Эндрю желтый галстук.

– Это он так говорит, – возражает Линдси. – Из того, что я поняла по словам его секретарши, он был там, но она не сказала, видела ли его между десятью часами утра и тремя часами дня. Он утверждает, что работал у себя в офисе. Но свидетелей этому нет.

– Ну, хорошо, значит, вы предлагаете изучить мотивы? – спрашивает желтый галстук. – Давайте посмотрим на любовника. Итак, насколько мы знаем, Мередит была беременна, вероятно, ребенком Эндрю. Она в течение нескольких лет встречалась с Ронаном Маккормаком, но, насколько я понимаю, нерегулярно и в конечном итоге решила положить конец этой связи, так как ждала ребенка от мужа. Этого вполне могло быть достаточно, чтобы Ронан сорвался. Он зол, так как знает, что теряет ее. Он ревнует, ведь вместо того, чтобы остаться с ним, она решила вернуться к мужу. Он же не хочет ее терять. Мне продолжать? Потому что я могу.

Я бы рада занять чью-то сторону, но у всех у них веские аргументы. На данный момент все держится на их мнении, даже если они эксперты в своей области. Просто мы все пытаемся понять нечто такое, что не имеет смысла.

Ведущий Джинни Джонс – вспыльчивый, с тонкими, как будто нарисованными, бровями – перебивает желтый галстук, не давая ему договорить, и громогласно объявляет, что им удалось связаться по Скайпу с бывшей подругой Ронана Маккормака. На экране появляется женщина с тусклыми каштановыми волосами. У нее темные круги под глазами, узкий подбородок и стройные плечи. Она сидит в гостиной с бежевыми стенами, увешанными фотографиями в рамочках, и старым пианино на заднем плане.

– Итак, с нами в прямом эфире из Хаверфорда, штат Юта, Алана Нэш, бывшая подружка одного из подозреваемых, Ронана Маккормака, – объявляет ведущий. – Алана, что вы можете рассказать нам о Ронане? Когда вы с ним познакомились? Как долго встречались? Было ли в его поведении нечто, что давало бы вам основания полагать, что он способен на низменные поступки?

Девушка откашливается, ее кожа покрывается красными пятнами. Она жутко нервничает, но что-то заставило ее высказаться и оповестить мир о Ронане.

– Мы встречались сразу после окончания школы, – говорит она. Ее голос такой же тусклый, как и ее волосы. – Мы познакомились с ним в магазине, где работали, в магазине пиломатериалов «Питино» в Крествуде. И встречались около года. Он был очень милый. Я думала, что у нас с ним любовь. Но однажды мы поссорились. Он был пьян. Мы были на вечеринке. Он подумал, что я положила глаз на какого-то парня, и очень разозлился. Он вытащил меня на улицу и… – Ее глаза наполняются слезами, и она опускает взгляд. Ведущий просит ее не торопиться. – И толкнул меня к стенке дома и схватил меня за горло. Я не могла дышать.

У меня холодеет кровь. Я не могу даже представить себе, как Ронан касается этой женщины.

– Как, черт возьми, этот парень смог стать офицером полиции? – спрашивает Джинни, скорбно опустив уголки рта. – Кто-то мне это объяснит, Винс?

Винс Барбетти подает голос, заявляя, что ему нужно изучить этот случай, но иногда обвинения снимаются, а записи подделываются. Это было бы редким исключением, но такое возможно.

– Алана, вы сообщили об этом в полицию?

– Нет. Я была слишком напугана, – продолжает Алана. – Он был вспыльчивым, и я знала: если хотя бы раз позволить ему одержать верх, однажды это может повториться снова. И я решила порвать с ним. Вскоре после этого мы расстались. С тех пор я его не видела.

– Ну и что? – фыркает Барбетти. – Даже не пытайтесь убедить меня, что мы все те же, что и в восемнадцать лет. Люди меняются. Я уверен, для него это был тревожный звонок. Очевидно, он уважал систему правосудия, если исправился и принял присягу.

– Может быть, – говорит ведущий. – Коррупция существует почти в каждом отделении практически на каждом уровне.

– Это голословное заявление, – не соглашается с ним Винс. – Будьте осторожнее с этим, Джинни!

– Ладно, давайте ближе к делу, – говорит Линдси. – Нам нужно найти Мередит. Кто-то наверняка знает, что случилось. Кто-то ее видел. Мы сейчас снова покажем на экране ее фото. Джонни, можешь поднять повыше? Ага, вот так.

Фото моей сестры, явно утащенное с ее страницы в Фейсбуке, запечатлело ее улыбку от уха до уха в день свадьбы. Рядом с ней Эндрю.

– Вы это серьезно? – Я отказываюсь поверить своим глазам.

Никто не похож на себя в день своей свадьбы. Если ее сейчас держит в плену какой-то сумасшедший, я очень сомневаюсь, что ее волосы убраны в высокую прическу, а лицо покрыто слоем косметики от Шанель. Идиоты.

– Мы должны учитывать и тот факт, что это может быть не тот и не другой, – говорит четвертый мужчина с вьющимися седыми волосами и в массивных очках.

– Спасибо, – бормочу я себе под нос и всплескиваю руками.

– Разумеется, – говорит желтый галстук. – Но сейчас у нас истекает время. В этом деле вот-вот закончится горючее, мы же едва продвинулись вперед. Нам нужно работать с тем, что у нас есть, если мы собираемся получить ответы на наши вопросы.

– А если то, что у вас есть, бесполезно… – говорит кудрявый мужчина.

– Я больше не могу это видеть, – говорю я и берусь за пульт.

– А мне интересно, – говорит мать, сжав губы и одаривая меня колючим взглядом, – мол, и как я только осмелилась прикоснуться к пульту? – Да-да, мне интересно посмотреть, что они думают. Никогда не знаешь, вдруг они скажут что-то такое, что на этот раз имеет смысл?

Я вздыхаю и сажусь за кухонный стол. Теперь это наше обычное место сбора. Мы сидим за столом и как будто ждем, что сейчас что-то произойдет – раздастся телефонный звонок или стук в дверь и кто-то скажет, что Мередит нашлась в целости и сохранности, или же в деле появится некий новый поворот, которого мы даже не ждали.

Мать поворачивается ко мне спиной, я со своего телефона пишу Ронану, чтобы он включил 222-й канал. Я проверяю его. Хочу посмотреть, нервничает он или злится по поводу того, что в эфире полощут его грязное белье.

Немного сейчас занят, – пишет он в ответ и присылает снимок своей подъездной дороги. Она забита фургонами местных и национальных телеканалов, репортеры с микрофонами в руках говорят в камеры, направленные на их лица на фоне дома Ронана.

Боже милостивый!

– Привет, Эндрю! – Голос матери возвращает меня в реальность.

Скрестив на груди руки, Эндрю застыл на месте и слушает, как эти горе-теоретики с глубокомысленным видом рассуждают о том, почему это Ронан, а затем опровергают самих себя, говоря, что все свидетельства указывают на Эндрю.

– Вам это лучше не смотреть, – говорит мать, пытаясь выключить телевизор, но прежде чем она успевает это сделать, он уходит, со слезами на глазах, явно потрясенный.

Интересно, что это? Слезы задетого самолюбия?

Или слезы сожаления?

А может, нечто совершенно иное?

Глава 25

Мередит

Двадцать месяцев назад

Эндрю поцеловал меня этим утром неспешным и долгим поцелуем, а затем мы занялись любовью в постели нашего нью-йоркского гостиничного номера. Не один раз, а дважды.

Последнее время такое происходит с нами часто.

В тот день, когда я оставила Ронана, я вернулась домой, налила себе джина с тоником и ждала, пока Эндрю вернется с работы.

В тот вечер я выложила ему все – кроме Ронана – в ту самую секунду, когда он вошел в дверь. Вывалила на него все, что накопилось в душе. Я сказала ему, что чувствую, что теряю его, что он больше меня не любит. Я заявила ему, что, как мне кажется, он только потому со мной, что ему нужна жена-трофей, дополнение к его коллекции спортивных автомобилей. Добавила, что он слишком отстранен в постели. Рассказала ему о своих впечатлениях от таиландских парочек и что я не хочу стать похожей на них.

И, наконец, я ему сказала, что он теряет меня. И если мы не исправим это сейчас, то не исправим уже никогда.

Он бросил портфель, подошел ко мне и взял мои руки в свои. Эндрю Прайс – не пугливый человек. Не сентиментальный и не слащавый. Он – бизнесмен. Он серьезен и владеет своими эмоциями.

Но провалиться мне на этом месте, если на его лице не был написан ужас при мысли о том, что он может меня потерять.

– Я привык воспринимать тебя как должное, – признался он мне. – Весь этот год я был эгоистом, и я это знаю. И я постараюсь все исправить, обещаю тебе.

С этого момента Эндрю стал Мужем Года. Прежде чем отправиться на утреннюю пробежку, приносил мне в постель кофе. Увозил меня на выходные без детей. Был просто неутомим в постели, чтобы, когда мы закончим, я оставалась довольна, а потом, отдохнув, вновь дарил мне свой пыл.

Так-то оно так.

Вот только время от времени в моей голове всплывают мысли о Ронане. Не помогает и то, что я встречаю его повсюду, всегда за рулем служебной машины без опознавательных знаков, одетого в черное, на шее болтается значок.

Однажды я увидела его на светофоре, почувствовала, как его взгляд задержался на мне. Я не смогла заставить себя помахать в ответ, улыбнуться или еще как-то дать понять, что узнала его. Впрочем, мне это и не нужно, я закрыла эту главу. Я заперла эту дверь.

Ронан Маккормак – всего лишь этап, безрассудное решение, вышедшее из-под контроля.

И я больше не та девушка.

Я – миссис Эндрю Прайс, сейчас и навсегда.

Скатываясь с кровати в небольшом, но шикарном бутик-отеле в Гринвич-Виллидж, я раздвигаю шторы и смотрю с высоты семнадцати этажей на запруженный толпами тротуар. Люди спешат по своим обычным делам.

И я собираюсь стать одной из них.

Приятно вновь вернуться в нормальное состояние.

* * *

– Ты никогда не звонишь заранее? – Харрис закатывает глаза, когда тем утром я вхожу в его кафе. Невозможно понять, шутит он или его на самом деле раздражает, что всякий раз, бывая в Нью-Йорке, я сваливаюсь на него, словно снег на голову.

– Заранее – неинтересно, – отвечаю я.

– Ты же знаешь, Грир не любит сюрпризы.

Я пожимаю плечами.

– Зато я люблю, а Грир любит меня, так что все отлично.

– Ее здесь нет. – Он поворачивается ко мне спиной, готовит капучино для женщины, которая уже нетерпеливо постукивает ногой. Я сажусь возле пустой барной стойки с единственным намерением выудить из него правду, потому что умею это делать.

– Куда она подевалась? – спрашиваю я.

– Дела, – отвечает он, вручая напиток посетительнице и одаривая ее своей самой обаятельной улыбкой, такой, чтобы ей захотелось снова и снова возвращаться сюда.

Я не большая поклонница Харриса, однако невозможно отрицать, что этот пройдоха чертовски привлекателен, но не как модель с рекламного щита на Таймс-сквер, а скорее как этакий красавчик-ботаник, вроде актера Джозефа Гордона-Левитта. Он с легкостью умеет трепаться на любую тему, знает все ходы и выходы в городе, как будто прожил здесь всю жизнь, рисует самые невероятные абстрактные акварели, готовит блюда практически любой кухни, причем вкуснее, чем продают навынос, может починить почти все что угодно и читает по книге в день.

Как он это все успевает, понятия не имею, однако вижу в этом изюминку.

Мне понятно, что в нем видит моя сестра. Он мастер на все руки. И он умный. Он ее страховочная сетка.

У нее никогда не было отца, чтобы позвать его на помощь, когда она тупила с домашним заданием или когда ломался холодильник и вода растекалась по всему полу, а она не могла позволить себе такой роскоши, как вызов ремонтника.

У нее никогда не было отца, который бы похвалил ее ум и красоту, сказал ей, что никогда нельзя довольствоваться достигнутым, но нужно всегда стремиться к вершине.

У нее никогда не было отца… зато у нее был Харрис.

– И когда же вы с Грир снова сойдетесь? – спрашиваю я, кладя подбородок на руки и подмигивая.

– Корабль давно отплыл, – говорит он, отказываясь встречаться с моим любопытным взглядом.

– По тебе этого не скажешь. Ты все еще любишь ее. Я знаю, даже не вздумай отрицать, – говорю я. – И она все еще любит тебя. Она по уши в тебя влюблена. Я это знаю, и ты это знаешь.

Харрис качает головой, вытирая стойку тряпкой в красную полоску.

– Я не верю в такую вещь, как брак.

– Ой! Один из этих.

Он фыркает.

– Брак изжил себя. Люди не обязаны жить с одним человеком всю свою жизнь. Никто никому не принадлежит. Если мы кого-то любим, мы можем быть с ним, если захотим, но нам не нужно дорогое кольцо и листок бумаги, который вы спрячете в шкафу для хранения документов и больше на него никогда не посмотрите.

Забавно, что он говорит это, потому что некоторое время назад они с Грир подумывали связать себя узами брака. Похоже, люди меняются, а вместе с ними меняются их мысли.

– Зато это романтично, – говорю я. – Это знак верности.

– Тогда у нас с тобой совершенно разные представления о романтике.

– Не спорю. – Я встаю и заглядываю за прилавок. – Послушай, Харрис. Если тебе скучно, не хочешь приготовить мне чай со льдом?

Я бы попросила «Лондонский туман», но если я его закажу, то потом буду думать о Ронане, а в последнее время я только это и делаю.

Его плечи понуро опускаются. Мне кажется, это притворство, ведь он все равно идет и готовит мне чай. Мгновение спустя он ставит передо мной чашку и приветствует у кассы женщину в туфлях от Гуччи.

Во всех других заведениях у них есть бариста, кассир и кто там еще требуется. Но это их флагманское кафе, всего шестьсот квадратных футов, и ему нравится самому обслуживать посетителей.

Он также ярый сторонник контроля, ему нужно постоянно знать, что происходит, следить за тем, чтобы кофе варился при идеальной температуре двести пять градусов по Фаренгейту и ни одна чашка чая не заваривалась дольше трех-пяти минут. Это самое маленькое их кафе, зато оно приносит больше всего дохода, и это, безусловно, заслуга Харриса.

Он возвращается, чтобы приготовить даме у стойки двойной мокко со льдом, и она протягивает ему двадцатидолларовую купюру.

– Итак, вернемся к Грир, – говорю я.

Лицо Харриса каменеет.

– Признайся честно, ты ведь в течение многих лет пудрил ей мозги.

– По чьим словам?

– Это не вопрос мнения. – Я потягиваю чай со льдом. Он идеален. Может, Харрис не так уж и плохо ко мне относится? Или же у него пунктик в отношении качества? Вероятно, последнее. – Это факт.

– Не понимаю, чего ты ожидаешь от меня, – говорит он. – Мы работаем вместе. Мы всегда вместе. И она мой лучший друг. Уверяю тебя, никто никому не пудрит мозги. Просто… нам так лучше. Это то, что в данный момент устраивает нас обоих. И должен ли я напоминать, что это она съехала от меня, а не наоборот?

Я вздыхаю. Мне вспоминаются грустные нотки в голосе моей сестры всякий раз, когда она говорит о Харрисе. Она все еще любит его. Она все еще питает надежду. И глядя на него сейчас, я вижу, что он не намерен возвращаться к тому, что было. Если бы он хотел ее вернуть, он бы боролся за нее. Если он может бороться против изменения климата, то что мешает ему побороться за женщину, которую любит?

– Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты придурок? – спрашиваю я. – И эгоист.

– Никогда, – с улыбкой отвечает он.

– Тогда я это говорю. – Я делаю глоток чая. – Это потому, что ты единственный мальчик в семье.

– Что?

– Ты единственный мальчик в своей семье. Причем самый младший, – говорю я. – Ты привык к тому, что с тобой все должны носиться. И тебе никогда не приходилось делить чье-то внимание. Вот почему ты такой мудак.

– Ничего себе. – Он на миг умолкает. – Это довольно сурово, Мередит.

– Думаю, ты мог бы быть и повежливей, – говорю я. – И тебе придется поработать над этим.

– Я вежливый. – Одна его бровь недоуменно ползет вверх.

– Не со мной, – говорю я.

– Это лишь потому, что мне не все равно. Ты как маленькая сестренка, которой у меня никогда не было. И Грир жутко бесит, когда ты совершаешь всякие глупости… Не знаю… как можно было выйти замуж за мужчину вдвое старше тебя.

У меня от удивления отваливается челюсть.

– Ты серьезно, Харрис? Ты решил втянуть в это и моего мужа?

– Не твоего мужа. Твой брак, – уточняет он. – Он просто какое-то недоразумение, тебе не кажется?

Я качаю головой и смотрю вниз. Я бы не назвала свой брак недоразумением, но его слова ранят меня.

На двери звякает колокольчик. В кафе, прижав телефон к уху, входит Грир и, не поднимая глаз, проходит мимо меня. В следующий миг она исчезает в своем кабинете и закрывает за собой дверь.

Я слезаю с табурета и решительно направляюсь следом за ней. Увидев меня, она не улыбается. Не тушуется и не смущается, но, закончив говорить, зарывается лицом в ладони.

– Что случилось? Что не так? – спрашиваю я.

– Только что говорила с нашим бухгалтером, – отвечает она. – Скоро мы начнем закрывать наши кафе.

– Наши кафе… множественное число… то есть больше, чем одно кафе? – спрашиваю я.

Скрестив на груди руки, она откидывается на спинку стула и тупо смотрит в пространство.

– Да. По крайней мере три из пяти.

– Что?

Она качает головой.

– Выручка упала. Некоторые кафе работают в убыток.

– Понятно, вам нужно просто обрезать жирок. Оставить лишь те, что приносят вам деньги, – говорю я. –  Пойдем чего-нибудь выпьем. Я угощаю, – говорю я. – У меня в сумочке лежит «ксанакс», можешь взять его себе.

Ее бледно-голубые глаза в упор смотрят в мои, и я понимаю, что превратилась в одну из тех домохозяек с таблетками, которые щелчком своих наманикюренных пальчиков исхитряются получить у семейного врача любое лекарство, какое только захотят.

– Шутка, – говорю я. Хотя на самом деле нет. – Но пойдем. Давай выберемся отсюда. В любом случае Харрис просто невыносим.

– Я не могу иметь дело одновременно с вами двумя, – говорит она. – Только не сегодня.

– Я шучу. – Это моя очередная ложь. – Он просто прелесть. На самом деле мы говорили о тебе.

Десяток слов – их оказалось достаточно, чтобы завладеть ее вниманием и отвлечь от отчаяния. Взяв сестру под руку, я вытаскиваю ее из кресла и хватаю ее сумочку.

– Пойдем. Выпьем чего-нибудь, и я тебе все расскажу.

Глава 26

Грир

День восьмой

Сайт FindMeredithPrice сегодня буквально гудит. С тех пор как вчера обнародовали новость про Ронана, каждый кабельный новостной канал мусолит и пересказывает одни и те же несусветные версии, а телезрители требуют новых. Согласно опросу Си-эн-эн, восемьдесят четыре процента зрителей считают, что за исчезновением Мередит стоит Ронан.

Я кладу телефон на кухонный стол, когда в кухню входит моя мать, ведя на буксире Уэйда. Утро, и они спустились на завтрак. И как только они могут набивать желудки в такое время? Это выше моего понимания, но мать как будто спрятала голову в песок и не желает ничего знать.

Это ее способ не сойти с ума.

Впрочем, мы не лучше.

Но у меня, в отличие от нее, отшибло аппетит. Так обычно бывает, когда я нахожусь в состоянии стресса. Мое тело отключается. Оно не спит и не ест. Оно входит в режим выживания, посылая время от времени сигналы о жажде, напоминая, что нужно хотя бы изредка пить воду.

– Грир, не хочешь тостов? – спрашивает мать, вытаскивая из кладовой каравай хлеба ручной выпечки.

– Нет, спасибо.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, – говорит она. – Ты худая, как жердь.

– Просто я думаю о куда более важных вещах, – говорю я.

– Мы все о них думаем, Грир, – говорит Уэйд. Ненавижу, когда он называет меня по имени. Такое впечатление, будто он втирается мне в друзья. – Ты ведь знаешь, что мозг лучше работает на полный желудок. Это доказано. Тебе это скажет любой ученый.

Вчера вечером, после того как проснулась в два часа ночи с урчанием в животе, я попыталась съесть немного овсянки, но в ту секунду, когда я отправила в рот третью ложку, овсянка пригрозила выйти наружу тем же путем, каким попала в желудок, и я была вынуждена отодвинуть тарелку.

– Приготовлю себе что-нибудь попозже, – говорю я, просто для того, чтобы они отстали от меня, и краем глаза замечаю силуэт Эндрю.

– Доброе утро, Эндрю! – Моя мать сжимает губы. Так обычно говорят с карликовым пуделем или двухлетним ребенком. – Как спалось, мой дорогой?

Она потирает ему спину, словно он ребенок, хотя разница в возрасте у них всего лет пятнадцать. Он сонно бормочет «доброе утро» и направляется к кофеварке рядом с холодильником. Налив себе маленькую чашку, он садится рядом со мной за стол.

– Есть какие-то известия от нового детектива? – спрашиваю я. – Черт, забыла его имя.

Он поворачивается ко мне. Тени под его глазами в последнее время стали намного заметнее.

– Биксби. И да, вчера, – говорит он. – Они все еще работают над этим.