Засунув руку за спинку кресла, я пытаюсь нашарить в темноте бутылку вина, которую спрятала там прошлой ночью. Нащупав, я ее вытаскиваю. У меня нет бокала, но он мне и не нужен. Откупорив бутылку, я делаю глубокий глоток. Вино теплое и слегка прокисшее, но и так пойдет. Мне просто нужно заглушить боль.

За окном стемнело. Понятия не имею, сколько сейчас времени. Я уже допила бутылку и готова убить за еще одну. Пол заходил несколько раз, спрашивал, не хочу ли я чаю. Я ответила, что хочу выпить, но он и слушать не желает. Только твердит, что я в шоковом состоянии.

Это так называется?

Я сижу в темноте, и все мои мысли только о Кейт. Она стояла рядом с мамой у моей кровати в день, когда родилась Ханна. Мама шумно объясняла, как правильно прикладывать Ханну к груди и что делать после кормления, а Кейт просто стояла рядом и пялилась на ребенка. Она словно увидела нечто странное. Я прекрасно ее понимала – Ханна казалась мне каким-то инопланетным созданием, учитывая, как мало я на тот момент знала о детях. Я сама была еще ребенок.

В конце концов я сказала ей сесть, и, пока мама вышла за чаем, мы с ней смотрели, как Ханна спит в своей пластмассовой кроватке. В какой-то момент я повернулась к Кейт и спросила: «Что мне с ней делать?». Минуту она смотрела на меня, после чего пожала плечами и ответила: «Не спрашивай». И мы обе прыснули со смеху. Мама, вернувшись, спросила, над чем мы хохочем, но нам было так смешно, что мы не смогли вымолвить ни слова.

Три недели спустя она уехала в университет и назад не вернулась. Мы практически никогда больше не были с ней так близки, как тогда в больнице. Сколько я себя помню, из нас двоих она всегда была лучше, умнее, смелее – я постоянно до нее не дотягивала, однако в те несколько минут, что мы сидели у кроватки Ханны и смотрели, как она спит, мы были лишь парочкой смешливых, беспомощных школьниц.

Затем я кое-что вспоминаю. Она мне звонила. Прямо перед тем, как уехать в Сирию. Я пытаюсь собрать по кусочкам, что именно она сказала, но в голове у меня лишь обрывки информации. Похоже, я была пьяна. Помню, она сказала, что находится на вокзале – или в аэропорту? Я смутно помню свою злость из-за того, что она опять уезжает. Черт побери, надо было слушать. Что она пыталась мне сказать? Бесполезно. Ничего не помню.

А теперь ее нет, и я никогда больше не услышу ее голос.

Стоит мне отогнать воспоминание о телефонном звонке, как я вспоминаю о Ханне. Интересно, где она? Вот бы она вышла на связь. Нужно сказать ей о бабушке, а теперь и о тете Кейт. Почему она такая упрямая? И потом я слышу в голове ее голос. Просто отпусти меня, мама. Я тяну ее за запястье, умоляя вернуться в дом. А затем перед глазами у меня темнеет, и как ни пытаюсь, я не могу вспомнить, что произошло дальше. Просто не могу.

– Салли.

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях в халате.

– Милая, время уже за полночь, – говорит он. – Ложись в кровать.

– Я не устала, – отвечаю я.

– Ты сидишь в этом кресле весь день, – говорит Пол. Он заходит и хочет включить лампу.

– Не трогай! – кричу я, вложив в этот крик всю свою злость, тоску и неприязнь. – Просто не трогай, понял?

Он замирает с проводом в руке.

– Сидя здесь весь день, не двигаясь и не разговаривая, ты не вернешь Кейт, – говорит он, выпуская выключатель из рук. – Выгоняя меня, ты делаешь только хуже. Мы можем все обсудить. Я рядом, Салли. Я готов тебя выслушать.

– Мне нечего тебе сказать, – отвечаю я.

Его голос действует мне на нервы. Я хочу остаться наедине со своими воспоминаниями о Кейт. Мне нужно во всем разобраться, а он своими постоянными проверками только меня отвлекает и не дает свободно вздохнуть.

– Утром ты об этом пожалеешь, – говорит он. – Если уснешь в этом кресле, к утру все тело затечет.

– А тебе-то какое дело? – огрызаюсь я. – Пожалуйста, иди спать и оставь меня в покое.

Когда он закрывает за собой дверь, кожу у меня покалывает. Нужно еще выпить. Выждав несколько минут, я встаю с кресла и крадусь через гостиную в коридор. Останавливаюсь у шкафа под лестницей. Пола не слышно, наверное, лег спать. Осторожно открыв дверцу шкафа, я запускаю руку внутрь. Бутылки все на том же месте, где я оставила их пару дней назад. Моя заначка. Лучше места для тайника не придумаешь. Пол даже близко к этому шкафу не подходит. Думает, он забит хламом и старой одеждой. Я осторожно закрываю дверцу и проскальзываю обратно на веранду.

Прижимая бутылку к груди, я опускаюсь в кресло. Всего один бокал, говорю я себе, один бокал, чтобы расслабиться. Однако откупоривая бутылку, я знаю, что одним бокалом дело не ограничится.

29

Я просыпаюсь в пустой кровати. Спина ноет; натянув на плечи одеяло, я пытаюсь снова заснуть, но не получается. Я открываю глаза и несколько минут лежу неподвижно. Воздух какой-то другой. Что-то произошло перед тем, как я легла спать, нечто ужасное. И затем я вспоминаю. Новости. Лицо Пола. Это правда. Я жива, а моя сестра умерла.

– Пол! – кричу я. – Пол, ты дома?

Никто не отвечает, и я слезаю с кровати. Вчерашняя одежда аккуратно висит на спинке стула у окна. Видимо, посреди ночи Пол принес меня наверх и переодел в пижаму, но я ничего не помню.

– Пол! – снова кричу я, но ответа все нет.

Накинув халат, я спускаюсь вниз, чтобы его найти.

На кухонном столе лежит записка, что его вызвали на работу, но он вернется, как только сможет.

Выкинув записку в мусорное ведро, я выхожу из кухни, и туман у меня в голове немного рассеивается. Когда Пол рядом, я словно задыхаюсь, и мозг отказывается работать. Без него я хотя бы могу сконцентрироваться.

Я иду прямиком к шкафу под лестницей и открываю дверцу. Мне нужно выпить, всего один бокал, чтобы унять боль в груди. Я засовываю руку в шкаф. Там ничего нет, лишь старые куртки и коробки. Включив свет, я выкидываю хлам и шарю в поисках бутылок. Но там пусто. Сев на колени, я продолжаю поиски. Куда, черт побери, они подевались? Я два дня назад поставила сюда шесть бутылок. Должно оставаться еще четыре. Куда они делись? С бешено колотящимся сердцем я лихорадочно перебираю старые коробки из-под обуви и изъеденные молью пиджаки. И затем я кое-что вижу – желтый стикер, приклеенный к полу в том месте, где стояли бутылки.

Я срываю его трясущимися от ярости руками.

«Оно того не стоит, Салли, – написал он. – Мы справимся с этим вместе… без выпивки. Я тебя люблю. Целую».

Чертов придурок. Он забрал мои бутылки. Я бегу на кухню и начинаю открывать все шкафы и ящики. Куда он их спрятал? Без выпивки я этого не переживу. Слишком тяжело, слишком невыносимо.

Я возвращаюсь на веранду и смотрю за диваном, за подушками, крича от разочарования. Подойдя к креслу у окна, я кое-что замечаю снаружи. На террасе стоит, готовый к завтрашнему вывозу мусора, контейнер для переработки, и в нем лежат четыре пустых бутылки из-под вина. Он вылил вино в раковину. Поверить не могу.

Я колочу кулаками по стеклу. Что за идиот! Зачем он это сделал? Он только все портит.

Без алкоголя мне этот день ну никак не пережить, поэтому придется просто пойти и купить еще. «Об этом-то он не подумал, а?» – бормочу я себе под нос, снимая халат и швыряя его на пол. Какой смысл выливать вино в чертову раковину, если можно просто пойти и купить еще? Я взрослая женщина, а он относится ко мне, как к несмышленому ребенку. Да пошел он.

Отыскав висящий на крючке в коридоре просторный пуховик, я надеваю его прямо на пижаму. Надеюсь, никто не заметит, думаю я, вытаскивая с обувной полки старые кроссовки, однако, наклонившись, чтобы их надеть, я ловлю свое отражение в зеркале. Глаза красные, и я не мылась вот уже несколько дней. Жирные, растрепанные волосы; кожа болезненного желтоватого оттенка. Господи, что подумала Кейт, когда меня увидела? Она всегда выглядит безупречно. С самого детства она щепетильно относилась к своей внешности. Все должно быть идеально. И она была такой стройной и симпатичной. Я никогда не могла с ней соперничать.

Пытаясь не думать о Кейт, я сую руку в карман пальто и достаю солнцезащитные очки. На улице пасмурно, и я буду смотреться нелепо, но это лучше, чем напугать кого-нибудь до смерти.

Когда я выхожу, на улице ни души. Слава Богу. Я понятия не имею, сколько сейчас времени и какое сегодня число; все, о чем я могу думать, это бутылка прохладного белого вина, и, пересекая дорогу, ведущую к магазину, я чувствую лишь одно – отсутствие этого вина в моем кровотоке.

Идя по узкой тропинке к супермаркету, я затягиваю капюшон моего пальто вокруг лица. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь узнал. Быстренько сделаю свои дела и спокойно вернусь в дом.

Заходя в магазин, я испытываю облегчение – сегодня работает мужчина, а не его жена. Каждый раз, когда я ставлю на кассу бутылки вина, она смотрит на меня, как на кусок дерьма. Тварь. Но ее муж еще ничего, и он улыбается, когда я беру корзинку и направляюсь к холодильникам.

По радио играет «Эй, Джуд», и я вдруг чувствую щемящую грусть. Словно меня ударили кулаком в живот. Когда мы были маленькими, Кейт любила эту песню. Она меняла слова на «Эй, ты» и танцевала со мной по комнате. Но это было очень давно, еще до того, как мы друг дружку возненавидели. Я кладу в корзину три бутылки «Пино Гриджио» и направляюсь к кассе, пытаясь забыть песню, но она уже прочно засела у меня в голове и останется там до конца дня, пока я не смою ее вином.

Я ставлю бутылки на кассу, напоминая себе, что надо придумать новый тайник, такое место, где Пол не станет искать.

– Солнечно на улице, да? – говорит мужчина, заметив у меня на глазах очки. Он пробивает бутылки и начинает складывать их в хлипкий пакет.

Я киваю, а сама жду, когда же он закончит.

– Весна, – улыбается мужчина. – И от этого еще больнее, не так ли? – Он показывает на газетную стойку у двери. – Она была из здешних. – Проследив его взгляд, я вижу множество заголовков:

СТЕРТЫ С ЛИЦА ЗЕМЛИ
НИКТО НЕ ВЫЖИЛ
ВЗОРВАНЫ ВО СНЕ


– Сирия, – говорит он, открывая еще один пакет под оставшиеся бутылки. – Когда же это закончится? Сколько бед для одной страны. Бедные люди, бедная журналистка. Ей было всего-то чуть за тридцать. По официальной версии, она пропала без вести, но как такое пережить? Видели фотографии? Мясорубка. Заставляет задуматься, да? Идешь себе по своим делам, а потом вжик.

Он щелкает пальцами, и я вздрагиваю.

Я отхожу от кассы и направляюсь к газетной стойке. Взяв выпуск The Times, я смотрю на фотографию на первой полосе: на опаленном поле лежит гора мешков для трупов. У меня скручивает живот, и я роняю газету на пол. Меня сейчас вырвет.

– С вас 27.36 фунтов, дорогуша, – говорит продавец, когда я нагибаюсь за газетой. – Газету тоже возьмете?

– Нет, – отвечаю я, кладя газету обратно на полку и возвращаясь к кассе. Схватив пакеты, я сую продавцу ворох двадцатифунтовых купюр – все содержимое моего кошелька.

– Постойте, милая, тут слишком много, – говорит он. – Возьмите сдачу.

Но я уже на улице. Держась за живот, забегаю за пиццерию, и меня рвет. Чтобы не упасть, я опираюсь рукой на стену и стою так несколько минут, пытаясь отдышаться. Затем, вытерев рот, возвращаюсь на тротуар. Мне надо скорее домой. Подальше от продавца, газет и крутящейся в голове песни «Битлз». Приду домой и налью себе маленький бокальчик вина, сразу станет лучше. Смогу мыслить ясно.

Два часа спустя я пьяная. Закрыв глаза, я лежу на диване и слушаю, как в воздухе дрожит голос Пола Маккартни.

Только один бокал, сказала я себе, но первый бокал я как-то не заметила и поэтому налила второй. Он помог мне согреться и немного притупил боль, но этого все равно было мало, и, наливая третий, я вспомнила, что у меня есть пластинка Кейт. Она должны быть где-то здесь, думала я, просматривая потрепанные конверты. Вот она – двенадцатидюймовая пластинка с «Эй, Джуд» «Битлз», на обратной стороне которой черным фломастером написано ее имя: Кейт Марта Рафтер. Вытащив пластинку из конверта и обтерев о рукав, я ставлю ее на древний граммофон и вдруг ощущаю присутствие сестры. В гостиной танцуют две маленькие девочки.

Лежа на диване и прокручивая в голове песню, я пытаюсь представить ее лицо, но вижу только проклятый похоронный мешок.

– Эй, ты, – пою я призракам в комнате. – Тра-тра-та-та.

Мои веки медленно тяжелеют, и все погружается во мрак.

Я просыпаюсь от громкого стука. Сажусь и прислушиваюсь. Звук глухих тяжелых шагов и тихий, приглушенный голос, зовущий меня по имени. Я пытаюсь встать, но не могу пошевелиться. Сердце колотится, и я не могу сделать вдох.

Шаги приближаются.

– Кейт? – шепчу я. – Это ты?

Я пытаюсь подняться с дивана, но ноги такие тяжелые, что я едва могу пошевелиться.

– Черт подери!

Я поднимаю глаза и вижу его. Она стоит в дверях, лицо чернее тучи.

– Салли, зачем ты это сделала? – говорит он, заходя внутрь. – Ты же знаешь, что это не поможет.

– Все нормально, – отвечаю я, шлепаясь обратно на диван. – Не начинай.

– Господи, – говорит он, поднимая с пола бутылку. – Три бутылки вина за раз? Что же ты с собой творишь?

Поставив бутылки на стол, он подходит ко мне и садится на подлокотник дивана.

– Выпивка ее не вернет, – говорит он, взяв пустой стакан у меня из рук.

– Знаю, – отвечаю я.

– На самом деле ты так только делаешь хуже, – продолжает он.

Я зарываюсь головой в подушку, чтобы не слышать его занудный голос, но не помогает.

– Чтобы с этим справиться, тебе нужно мыслить ясно, Салли, – говорит он. – Чтобы полностью осознать, что она умерла.

В этот момент я кое-что вспоминаю. Один из заголовков из утренней газеты.

– Ты ошибаешься, – говорю я, поднимая голову с подушки. – Насчет Кейт. Она не умерла.

– Ох, Салли, что ты несешь? – вздыхает он.

– Я видела газеты в магазине, – говорю я, поднимая палец вверх. – И там написано «пропала без вести» – она пропала, а не умерла. Говорю тебе, объявится через пару дней, целая и невредимая. – Я громко смеюсь.

Он мотает головой, вид у него при этом такой самодовольный, что мне хочется ему врезать.

– Что? Чего головой трясешь?

– Салли, послушай, – говорит он. – Только что звонили из Министерства обороны. Сказали, что Кейт оставила наши контакты как своих ближайших родственников. Салли, все подтвердилось. Твоя сестра не пропала без вести, милая, она мертва. Они отправляют нам ее вещи.

Я встаю с дивана, пытаясь за что-то схватиться, за что угодно, лишь бы не упасть.

– Но в газетах пишут… – начинаю я. – Там написано «пропала без вести». Зачем им так писать, если это неправда?

– Мне жаль. Салли.

Комнату заполняет ее лицо; в голове у меня крутятся слова проклятой песни, и все вокруг вдруг плывет. Эй, ты. Я вытягиваю вперед руку, чтобы за что-то ухватиться, но не успеваю и падаю, ударяясь головой о край кофейного столика.

30

«Что я здесь делаю?» – думаю я, сидя на стерильно белой койке. Через просвет в тонкой зеленой занавеске я вижу спешащие куда-то ноги, но у моей палаты никто не останавливается. Почему никто не подходит?

В больнице меня умыли, наложили на голову швы и подключили к сердцу монитор. Пол остался ждать в приемном покое, пока меня повезли в реанимацию. Я вздохнула с облегчением. Он без конца спрашивал, как я себя чувствую. Что он хотел услышать? Спасибо, великолепно. Вне себя от радости. Моя сестра умерла, и все чудесно.

Чем больше проносящихся мимо ног я вижу под занавеской, тем более одиноко мне становится. Все, кого я люблю, меня покинули: дочь, сестра. Я скучаю даже по маме, старой ворчливой корове.

Я тоже должна быть мертва, думаю я, прикасаясь рукой к неровным швам, рассекающим лоб, словно рельсы. Мне незачем больше жить.

Незачем.

Занавеска отодвигается, и в палату с обеспокоенной улыбкой входит Пол. Я закашливаюсь. Одним своим присутствием он словно выкачивает из помещения весь кислород. Так вот что происходит, когда умирает любовь? Люди просто опустошают друг друга до изнеможения. Я Пола точно опустошаю. Разглядывая его лицо, пока он задергивает занавеску и идет к койке, я вижу, что он изнурен.

– Я не могу перестать себя винить, – говорит он. – Зачем только я ушел? Надо было остаться с тобой. Прости меня.

– Ты не виноват, – отвечаю я. – Я теперь взрослая девочка.

Голова у меня раскалывается, и мне больно говорить. Я наблюдаю, как он пододвигает к кровати стул и садится. Закатав рукава, он расчесывает свои руки. Я смотрю на серебристые шрамы и вспоминаю ту ночь. Как он пытается вырвать бутылку у меня из рук, и вдруг раздается звук битого стекла. Заметив, куда я смотрю, он перестает чесаться.

– Прости, – шепчу я. – Прости меня, Пол.

С той ночи между нами все изменилось. Теперь мы спим отдельно. Вместе не едим. Пол проводит все больше и больше времени на работе. Мы словно чужие люди, каким-то случайным образом поселившиеся в одном доме.

– Не будем сейчас об этом, – ласково говорит он. – Ты сама не знала, что творишь.

Он улыбается, и у меня скручивает живот. Бедный Пол. На следующий день он даже не хотел признавать, что я с ним сделала.

– Я не хотела.

– Знаю, – успокаивает меня он. Но я вижу по его глазам, что он мне не доверяет.

– Я в порядке, честно. – Он пытается улыбнуться. – Кстати, доктор сказал, что тебе можно домой. Машина у входа, поедем, когда будешь готова.

Его слова возвращают меня к мыслям о Кейт, к новостям.

– Я до сих пор не могу в это поверить, – говорю я, отворачиваясь от него. – Что ее больше нет.

– Знаю, – отвечает он. – Я сам не могу поверить. Она была прекрасным человеком. Я просто жалею, что оставил тебя сегодня одну. Идиот. Или как там говорила Кейт? Тупица.

Он печально смеется, и сердце у меня разрывается от боли.

– Меня она тоже так называла, – говорю я, после чего сползаю с койки и беру со стула кардиган. – В детстве.

Я вспоминаю пляж в Рекалвере. Одно из моих самых ясных воспоминаний. Я строю замок из песка, а она копает. Любила она во всем копаться. Вдруг она замирает, и, подняв голову, я вижу у нее в руках какую-то штуковину. «Это окаменелость?» – спрашиваю я, подойдя ближе. «Не знаю», – отвечает она. «Но мне оно нравится». Через минуту над нами нависает мама, она выхватывает окаменелую штуку у Кейт из рук, а потом бежит и бросает ее в море. «Зачем ты это сделала? – вопит Кейт, когда мама возвращается. – Она моя!» Мамина юбка промокла насквозь, и, усаживаясь обратно на полотенце, она бросает на нас сердитый взгляд. «Ты нашла бомбу, Кейт. Это тебе не игрушки». Став вдруг серьезной, Кейт кивает и продолжает копать, а я продолжаю сидеть в недоумении. «А что такое бомба? – спрашиваю я. – Яйцо динозавра?» Мама и Кейт покатываются со смеху, им так смешно, что я и сама невольно начинаю смеяться. «Ой, Салли, какая же ты тупица».

Закрыв глаза, я прячу лицо в шерстяных складках кардигана. По щекам текут слезы, и я слышу мамин голос: Это тебе не игрушки.

– Глупая, безмозглая дура, – плачу я. – К чему эта чертова смелость? Сидела бы себе дома, а люди бы пусть сами решали свои проблемы и умирали в своих битвах.

– Ох, Салли, – говорит Пол. Встав со стула, он берет из моих рук кардиган. – Все хорошо. Излей душу.

Положив кардиган на кровать, он заключает меня в объятия.

– Я никогда не смогу свыкнуться с этой мыслью. Что она умерла в полном одиночестве, и в последние минуты ее жизни рядом не было никого, кто бы мог ее утешить. Зачем только я так ужасно себя повела, когда она пришла со мной увидеться? Но я думала только о том, что она сделала. Мысли об этом съедали меня изнутри, а теперь уже слишком поздно.

– Ш-ш-ш, – убаюкивает меня Пол, поднимая кардиган. – Все хорошо. Прошлого не вернешь. Что было, то было. Я помогу тебе, детка. Мы справимся с этим вместе. А теперь пойдем домой.



Я пленница в собственном доме. Исполненный решимости не позволить мне улизнуть за выпивкой, Пол взял на работе отгул до конца недели и теперь сидит дома и корчит из себя няньку.

Он уже несколько раз в течение дня заходил меня проведать, принес чаю с печеньем, кипу дрянных журналов и сказал, что, как только я буду готова, можно поговорить о Кейт.

Из-за отсутствия выпивки мне тревожно, и ужасно болит живот. Нужно придумать, как улизнуть и раздобыть немного спиртного. Однако сейчас я чувствую странное спокойствие, хоть и не знаю, сколько оно продлится.

Стряхнув с одеяла крошки от печенья, я переворачиваюсь на бок. Пол предложил мне принять «горячую ванну», но я не хочу двигаться, ведь тогда все станет реальностью. Если буду лежать здесь и думать о ней изо всех сил, может, получится ее вернуть.

Закрыв глаза, я возвращаюсь в дом моего детства. Мне около восьми. Мы сидим за столом и ждем, пока отец вернется из паба. Я болтаю без умолку, чтобы заполнить тишину, а мама с Кейт просто смотрят друг на дружку. Я вижу в их глазах страх. Что бы они там ни думали, я не тупая. Мама испекла куриный пирог. Когда она только вытащила его из духовки, он был великолепен, но прошло уже три часа, и вот он стоит, остывший и зачерствевший, посреди стола.

– Ну это уже просто смешно, мам! – кричит Кейт, ударяя руками по столу. – Мы же не можем сидеть тут всю ночь. Уже почти девять, и мне нужно делать домашку по истории. Порежь ты уже этот чертов пирог и, когда он явится, разогрей его кусок.

Мама складывает руки на коленях и опускает голову. Она словно молится.

– Ты же знаешь, Кейт, он любит, когда мы ужинаем все вместе, – дрожащим голосом говорит она. – Прошу тебя, не начинай, не сегодня.

– Это мне не начинать? – восклицает Кейт. – Мне? Это безумие, мам. Если он так хочет ужинать вместе с нами, что же не возвращается из паба?

– Можно посмотреть телик, – предлагаю я, но мама лишь хмурится в ответ. – Может, крутят что-то интересное.

– Ох, ради бога, Салли, – отрезает она. – Не говори ерунды.

Холод в ее голосе пронзает меня насквозь, и на глаза наворачиваются слезы. Я запрокидываю голову, чтобы они не капали мне в тарелку. И затем чувствую на своей руке ладонь. Легкое пожатие, заверяющее меня, что все будет хорошо. Повернув голову, я вижу, что она смотрит на меня и улыбается. Моя старшая сестра. Она улыбается, и на мгновение всем становится хорошо. От ее улыбки всегда становится легче.

Но затем распахивается входная дверь, и мы все выпрямляемся, словно безмолвные солдаты на параде. Мамино лицо бледнеет, и сердце у меня начинает бешено колотиться.

– Кейт, – шепотом говорит мама. – Не зли его, ладно?

Кейт собирается что-то ответить, но в этот момент он появляется в дверях, заполняя комнату затхлым запахом сигаретного дыма и виски.

– Вот черт, да это же три ведьмы из «Макбета», – шамкает он, плетясь к столу.

Схватившись за угол, он едва не роняет тарелку.

Кейт громко вздыхает, я бросаю на нее пристальный взгляд, умоляя не провоцировать отца.

– Чего вздыхаешь, а? – ухмыляется он, грузно опускаясь на стул рядом со мной. – Проблемы с легкими?

– Ну, все-все, давайте не будем ссориться, – говорит мама, взяв в руки нож и начав резать пирог. Как всегда, сначала накладывает порцию отцу. Я наблюдаю, как она аккуратно кладет в тарелку овощи: горку моркови и горошка, и рука у нее трясется.

Затем она протягивает тарелку Кейт, потом мне. И наконец отрезает тоненький кусочек для себя.

– Ну, налетай, – говорит она. Она кивает Кейт, словно говоря: «помалкивай», но Кейт не до этого – она как можно быстрее запихивает еду в рот. Сейчас закончит и побежит наверх.

Я начинаю есть, но от волнения в горле у меня пересохло, из-за чего кусочек теста застревает, и я начинаю давиться. Кейт стучит меня по спине, и я хватаю стакан воды.

– Господи! – вскрикивает отец, когда, наконец проглотив застрявший кусок, я пытаюсь отдышаться. – Ты что, хочешь нас убить?

Я поднимаю голову, но он обращается не ко мне. Его рука сжимает мамино запястье.

– Неудивительно, что бедняжка подавилась! – рявкает он. – Это же невозможно есть.

Тыкая в пирог вилкой, он начинает разбрасывать по столу кусочки теста.

– Ты только взгляни. Разве это пирог? Он черствый.

Я чувствую, как сидящая рядом со мной Кейт начинает закипать, атмосфера накаляется.

– А ты что думаешь, милая?

Он спрашивает меня.

– Как, по-твоему, сухой пирог или нет?

Я смотрю на маму. Она улыбается, но в глазах у нее страх.

– Э-э-э, я…

– Ну, я задал тебе вопрос! – рычит он. – Сухой или нет?

Я знаю, что будет, если ему возразить. Он лишь разозлится еще сильнее и выместит свою злобу на них. Я лишь хочу, чтобы все закончилось.

– Да, – лепечу я. – И правда немного суховат.

– Ох, молодчина, Салли! – вопит Кейт, бряцая ножом и вилкой по тарелке. – Я тебя умоляю!

– Ну-ну, – шепчет мама, кладя руку Кейт на плечо. – Не кипятись.

Отец молчит, но мы знаем, что это плохие новости – чем дольше молчание, тем суровее наказание.

– Можешь пялиться на меня сколько влезет. Я тебя не боюсь, – говорит Кейт.

О, нет. Я смотрю на нее. Она сидит, сложив руки на столе, и сверлит взглядом отца.

– А зря, – сквозь зубы бубнит он.

– Что-что, папа? Я не расслышала.

Она его задирает. Душа у меня уходит в пятки, и я жду взрыва.

Тарелка пролетает в нескольких сантиметрах над головой Кейт, он вскакивает на ноги и хватает ее за волосы.

– Прекрати, Дэннис! – кричит мама. – Она всего лишь ребенок.

– Она тварь, вот она кто, – ухмыляется он, снимая ремень. – Крикливая, своенравная тварь. Слезла со стула и марш на кухню. Пошла.

– Ну, давай-давай, мачо! – орет Кейт, когда он вытаскивает ее из комнаты. – Ударь меня! Докажи себе, что ты не пустое место.

– Кейт, хватит! – кричит мама, ухватившись руками за спинку стула. – Не перечь ему. Хватит, Дэннис, она не всерьез.

Но он ее не слышит. Он уже затолкал Кейт на кухню, и теперь все, что нам с мамой оставалось, это сидеть и слушать ее крики.

Повернувшись в кровати, я смотрю на темнеющее небо. Скоро настанет новый день, но я боюсь завтрашнего утра. Еще один день без выпивки, еще один день без Кейт.

Лежа с прижатыми к груди коленями, я снова возвращаюсь мыслями в тот вечер. Когда отец вышел из кухни, Кейт нигде не было, но мы с мамой побоялись спрашивать, где она. Мама уложила меня спать, а отец сидел перед включенным на полную громкость телевизором и смотрел ночное шоу. Я лежала в кровати, ожидая услышать на лестнице шаги Кейт, но до меня доносился лишь пьяный смех. Может, она сбежала? Может, настрадалась и решила уйти из дома? Или он сделал с ней что-то… но на этом мои мысли останавливались. С ней все хорошо. Прошел примерно час, перед тем как смех стих, и я услышала на лестнице тяжелые отцовские шаги. Больше ничьих шагов слышно не было, только его. Набравшись храбрости, я позвала его и спросила, где она.

– Ложись спать, моя хорошая, – сказал он, стоя в дверном проеме. – О сестре не переживай. Все хорошо. – Выплеснув свой гнев, он всегда добрел.

Исполненная решимости что-то изменить, я села в кровати. Возможно, подумала я, если хорошо спросить, он меня послушает.

– Зачем ты их обижаешь, папочка?

Несколько мгновений он молча стоял в дверях, после чего зашел в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Тебе не понять, милая, – сказал он. – Ложись лучше спать.

– Пожалуйста, папочка. – Я начала плакать. – Пожалуйста, перестань их обижать. Это плохо.

Вздохнув, он сел на соседнюю кровать.

– Я не плохой, Салли, – сказал он. – Я убит горем. Всему есть предел. Хочешь, расскажу тебе кое-что о твоей сестре, а? Хочешь секрет?

От звука его хриплого голоса по спине у меня побежали мурашки; даже сейчас, лежа в кровати столько лет спустя, я до сих пор слышу этот голос. Обдавая меня разящим виски дыханием, он прошептал мне на ухо тайну, которую я храню вот уже больше двадцати лет.

Мне не хотелось ему верить, но в то же время я знала, что, скорее всего, он прав. Иначе с чего маме так ее защищать?

– Где она? – спросила я отца, когда он уже собирался уходить. – Она сбежала?

Он показал на окно. Вскочив с кровати, я открыла занавески и выглянула на улицу. Она была там, в саду. Свернувшись, как ребенок, и укутавшись в какой-то мешок, она неподвижно лежала на клумбе.

– Нужно ее впустить, иначе она замерзнет, – сказала я, повернувшись к отцу, который стоял в дверях, опираясь рукой на дверной косяк. – Ну, пожалуйста, папочка.

– Она плохой человек, Салли. Это будет ей уроком, – сказал он. – Часок-другой на улице ее не убьет.

Он закрыл дверь, оставив меня у окна. В этот момент она пошевелилась и подняла голову.

– Салли! – Я видела, что она просит меня ее впустить.

Больше всего на свете мне хотелось броситься вниз и ей помочь, но в ушах звенел голос отца:

«Она опасна, Салли. Она плохой человек».

Когда Кейт махала руками, умоляя меня впустить ее в дом, мне вдруг показалось, что она похожа на какое-то дикое чудовище. Страшное и неукротимое. Впервые в жизни я ее испугалась. Отец прав, подумала я, задергивая занавески и выбрасывая ее из головы, – это будет ей уроком.

Я решила, что она усвоила урок. Но затем, пару недель спустя, она сделала нечто такое, что заставило меня передумать. Ко мне в гости пришла моя одноклассница. Дженни Ричардс. Кейт не было дома, и Дженни спросила, можно ли заглянуть в ее спальню. Мы долго рылись ее вещах, а потом достали одежду и стали наряжаться. Мы были всего лишь две маленькие веселящиеся девочки. Но Кейт пришла домой раньше и нас застукала. У нее сорвало крышу. Я никогда не видела ее настолько разъяренной. Вытащив нас из своей спальни, она ударила меня об стену на лестнице.

– Впредь не смей даже приближаться к моим вещам! – кричала она, схватив меня за горло. – Слышишь меня? Никогда. Держись от меня подальше.

Видя ярость в ее глазах, я чувствовала, что совершила нечто гораздо более ужасное, нежели просто примерила пару ее платьев. Она смотрела на меня так, словно хотела убить. Ее взгляд вселял ужас.

Трясясь от страха, я спустилась вниз. Мама спросила, что стряслось, но мы с Дженни от потрясения не могли вымолвить ни слова. Когда несколько часов спустя Кейт спустилась пить чай, мы не решались посмотреть ей в глаза. С тех пор я делала, как она сказала, и держалась от нее подальше. Но в тот день что-то внутри меня изменилось. Я стала грубее, недоверчивей. И я пообещала себе, что никогда больше не позволю никому так себя обижать.

31

Я сижу в саду за домом и жду восхода солнца. Сейчас около пяти утра. Мне снились кошмары. Каждый раз, закрывая глаза, я видела Кейт: она лежала на клумбе и смотрела на меня мертвыми глазами. Я проснулась около часа назад от собственного крика. Прибежал Пол и поднял шум. Принес мне какао и сказал, что все будет хорошо, но разве это правда? В конце концов я бросила попытки заснуть и спустилась сюда.

Земля в саду влажная от росы, и, съежившись на пластмассовом стуле, я чувствую, что ноги у меня промокли. Надо было надеть нормальную обувь, но тапочки первыми попались под руку. Поджав ноги под стул, я вдруг ощущаю какое-то прикосновение. Я чуть не вскрикиваю от страха. Однако, посмотрев под ноги, я вижу, что это всего лишь худая, маленькая чайка.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я, наблюдая, как птица топчется у моих ног, словно кошка, жаждущая ласки. – Потерялась?

Вытащив из кармана халата телефон, я включаю фонарик и направляю его на птицу. Глаза у нее полузакрыты, и одно крыло сломано. По его краю, словно пятна плесени, рассыпаны черные точки, а под ними голая, ободранная плоть. Чайка, должно быть, бьется в агонии, а я понятия не имею, что делать. Я никогда раньше не ухаживала за ранеными птицами. Она жалобно на меня смотрит, словно маленький ребенок на маму. Ее глаза меня нервируют, и я отгоняю ее прочь.

– А ну, прочь, паршивка, – шиплю я. – Я тебе ничем не помогу.

Вяло взмахивая сломанным крылом, чайка улетает во тьму.

Глядя на исчезающую птицу, я думаю о Ханне. Помню, маленькой девочкой она хотела стать ветеринаром и вечно тащила в дом спасенных от соседской кошки полумертвых птичек и мышек. Я пыталась ей объяснить, что гуманнее просто дать им спокойно умереть, но она часами за ними ухаживала, оборачивая в лоскутки ткани. Когда происходило неизбежное, мы хоронили крошечные тельца в углу маминого сада. Когда мы опускали их в землю, Ханна всхлипывала, а мама говорили ей, что они теперь с Господом. После этого мы обычно устраивали небольшие похороны с кексом и лимонадом, но все знали, что новые пострадавшие не заставят себя долго ждать. Не брось она школу, из нее бы вышел прекрасный ветеринар. Господи, как же я по ней скучаю.

Сидя в темноте, я ощущаю внутри нарастающую тупую боль. Она не покидает меня с тех пор, как Ханна ушла. Я пыталась заполнить эту пустоту выпивкой, но сейчас алкоголя нет, и осталась только боль. На папиных похоронах священник сказал, что, теряя кого-то, кого любим, мы теряем вместе с ними и частичку себя. До ухода Ханны я не понимала истинного значения этих слов. А потом все встало на свои места. Без нее я больше не мать, а лишь жена. Прежняя Салли исчезла, и на смену ей пришла другая. Внешне ничего не изменилось, но внутри у меня дыра, которую уже никогда не залатать. Я словно умерла.

Так легко с этим покончить, раз – и все. Я думаю о множестве способов, как это можно сделать: пара бутылок шампанского и горсть таблеток; блестящий пистолет, покрытый золотом, как у злодея из фильма про Джеймса Бонда – это все для меня, конечно, чересчур гламурно. Возможно, роскошная горячая ванна и острый нож. Я гляжу на змеящиеся на запястьях вздутые голубые вены и представляю, как провожу по ним ножом.

Вздрогнув, я смотрю на небо. Вокруг лишь тьма, плотная и густая, и я жду, когда настанет утро и прогонит эти мысли прочь. Мне вдруг безумно хочется выпить, и я встаю. Стряхиваю с коленей мокрицу. На свинцовых ногах двигаюсь к веранде; я знаю, что от спиртного станет только хуже, но оно мне необходимо. Только оно сможет притупить эту боль.

Прокравшись в дом, я вытаскиваю бутылку из моего нового тайника, старой дорожной сумки, которую я спрятала под креслом. Пол терпеть не может это место, поэтому можно не волноваться. Прошлой ночью, когда он лег спать, мне удалось улизнуть из дома. Я добежала до круглосуточной заправки за углом и купила пару бутылок вина. Слава богу, когда я вернулась, он еще спал.

Когда я возвращаюсь в сад, на горизонте уже алеет солнце. Я смертельно устала, но знаю, что будет, стоит мне лечь в кровать. Придет она и будет смотреть на меня своими мертвыми глазами. Лучше не рисковать. Поэтому я просто сижу и пью.

Уже почти допив бутылку, я кое-что замечаю: маленький белый бугорок на траве, который, когда я подхожу ближе, превращается в живое существо.

– О, нет, – выдыхаю я, поднимаясь со стула и направляясь к бугорку. – Только этого мне не хватало.

Чайка не двигается, и я решаю, что она, должно быть, умерла. Глаза мутные, клюв приоткрыт. Однако когда я наклоняюсь, чтобы лучше ее рассмотреть, чайка издает душераздирающий звук. Не крик, а рыдание, предсмертный хрип. Это невыносимо.

В голове у меня звучит голос Ханны.

– Мамочка, надо ей помочь.

Но ей уже не поможешь, думаю я, перешагивая через птицу и направляясь на кухню. У двери я до сих пор слышу этот жалобный звук: кри-э, кри-э. Он похож на плач ребенка, зовущего маму; я знаю, что придется с этим что-то сделать. Может пройти еще несколько часов, прежде чем чайка наконец умрет.

Поэтому я подхожу к шкафу и достаю самую тяжелую вещь в доме – скалку. Обхватывая ладонями ее шершавую поверхность, я думаю, как отец угрожал Кейт маминой скалкой. Я вспоминаю написанные Кейт много лет спустя слова в одной статье: Дайте человеку оружие, и он станет воином. «Дай мне сил, Кейт», – шепчу я, возвращаясь в сад.

Птица не двигается, и, подходя ближе, я молюсь, чтобы она была мертва и мне не пришлось этого делать, но когда я наклоняюсь, она вздрагивает и вновь начинает орать. Крик звучит так, словно он исходит откуда-то снизу, из-под земли. Мне становится не по себе. Этот звук так похож на крик ребенка.

– Не смотри, – говорю я себе, занося скалку над головой. Мне хочется закрыть глаза, но я знаю, что так есть риск промахнуться и причинить птице еще большую боль. Нет, надо закончить все одним точным ударом.

Но руки у меня трясутся, и хотя я слышу хруст костей, в голову не попадаю. Птица мечется и, оглушенная ударом, начинает отходить в сторону. Я ее нагоняю, обрушивая удары один за другим, пока тропинка не покрывается перьями и ярко-красной кровью. После каждого удара птица вскрикивает; мне хочется заткнуть уши, но я не могу. Этот звук эхом отдается у меня в груди, когда я, наконец, разбиваю птице череп и она замирает у моих ног.

Несколько мгновений я стою с занесенной над головой окровавленной скалкой и смотрю на то, что осталось от птицы. Ее розоватые глаза стали черными от крови. Я не могу больше в них смотреть. Я лишь хочу, чтобы это закончилось.

Чувствуя, как кости сломанного крыла острыми иглами впиваются мне в кожу, я поднимаю птицу и медленно иду к клумбе. Опустив тельце на траву, я начинаю рыть землю. Она заслуживает покоиться с миром, говорю я себе, врезаясь пальцами во влажную землю. Ханна бы этого хотела. Я копаю все глубже и глубже, разрывая спутанные корни и тревожа червей, и вдруг моя рука натыкается на нечто твердое.

Посмотрев вниз, я вижу полоску золота. Смахнув корни и землю, я тяну за блестящий предмет, пока он не поддается. Сердце у меня сжимается от боли, когда я вспоминаю, как выбирала эти тонкие золотые часы в подарок Ханне на ее шестнадцатый день рождения. Перевернув их, я читаю надпись на застежке:

Нашей милой девочке на 16-летие. Очень тебя любим, мама и Пол. Целуем

Как они здесь оказались? Она их выбросила, чтобы мне отомстить? Но затем, потирая пальцами треснувший циферблат, я слышу ее голос.

Отпусти меня, мама. Ты делаешь мне больно.

Она собиралась от меня сбежать. И это меня разозлило. Я увидела, что она вбивает в поисковой строке на своем компьютере. Она пыталась связаться со своим настоящим отцом, с этим мелким говнюком, от которого я залетела, когда нам обоим было четырнадцать. Я сказала ей, что ему нет до нее дела, что едва его родители узнали о ребенке, они тут же переехали, а мне велели оставить его в покое. Сказала, что за шестнадцать лет он ни разу не попытался выйти на связь. Сказала, что ее отец теперь Пол и что нет смысла копаться в прошлом, но она не слушала.

Отпусти меня, мама.

До этого момента я больше ничего не помнила о той ночи, ночи, когда она ушла. Но сейчас, слушая ее голос, звенящий в ушах, я вспоминаю кое-что еще. Я вижу, как она стоит в дверях. Называет меня алкоголичкой. Подбежав к ней, я хватаю ее за запястья и тащу в дом.

– Отпусти меня, мама.

Я не отпускаю, говорю, что она не уйдет, я не позволю. Кроме нее у меня никого нет. И затем я слышу грохот. Хлопнула дверь? Я упала? В руке у меня ее часы. Часы остались, а самой Ханны нет. Что произошло? Не помню. И не знаю, хочу ли вспоминать.

Я смотрю на ржавый ремешок и сломанный циферблат, и у меня скручивает живот. Пол не должен их видеть. Он и так считает странным, что я не помню, как Ханна ушла, а ему известно, какими напряженными были наши отношения. Увидев часы, он поймет по моему лицу, что между нами что-то произошло, и тогда мне придется ему рассказать. А я совсем не умею лгать. Если он узнает, что мы в ту ночь поругались, он будет винить в ее уходе меня, а я этого не вынесу. Нужно от них избавиться.

Кинув часы обратно в яму, я накрываю их телом мертвой чайки, закрываю крылом ее налитые кровью глаза и засыпаю яму землей, пока на этом месте не остается лишь коричневое пятно – неприметный клочок земли в неприметном саду. Никто не узнает, говорю я себе, ковыляя к дому и направляясь к моей заначке. Никто не узнает.

– Что же ты натворила?

Его голос звучит словно откуда-то издалека, но я чувствую, как его руки хватают меня и поднимают на ноги. Я пытаюсь открыть глаза, но веки слипаются от усталости.

– Что это такое? Кровь? Что за… Что ты с собой сделала? – Положив руку мне на поясницу, он выводит меня из комнаты.

Я слышу звук льющейся из крана воды и чувствую, как кожу обжигает теплом.

– Вот, отмывается, – говорит он; я чувствую прикосновения его кожи к моим рукам. – Обо что ты так поранилась? Серьезно, тебя ни на минуту нельзя оставить одну, да?

Вода выключается, и я приоткрываю глаза, но их тут же ослепляет светом. Я чувствую его руки, сомкнутые на моей талии, и тело накрывает волной тепла.

Я камнем падаю на мягкую кровать. Он у меня за спиной. Его дыхание становится поверхностным, и я чувствую его руки на своей груди. Он прижимается ко мне, как раньше. Так приятно снова ощущать его рядом. Я выгибаю спину, и он входит в меня. «Салли», – стонет он, мы начинаем заниматься любовью, и мне на глаза наворачиваются слезы. Как же я по нему соскучилась.

32

Когда я просыпаюсь, Пола рядом нет, но на простыне остался отпечаток его тела.

Почему у меня так болят ладони? Подняв руки к лицу, я вижу узор из царапин. Кончики ногтей в черных полумесяцах грязи.

Меня охватывает паника. Что произошло ночью?

Я натягиваю джинсы и свитер и бегу вниз по ступенькам, крича на ходу его имя, но ответа нет.

– Пол!

Я, спотыкаясь, забегаю на кухню. Пусто. В раковине его кружка. Оперевшись на кухонный стол, я пытаюсь привести мысли в порядок, чтобы решить, что делать дальше. Но в голове каша, и я вижу только какие-то обрывки, которые никак не складываются в единую картинку: Пол лежит рядом со мной на кровати, мои пальцы врезаются в землю. Зачем я начала копать?

И вдруг я снова там. Стою в саду, смотрю вниз, и сердце бьется так неистово, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Кости, множество крошечных косточек, образующих на земле замысловатый узор, и блеск золота. Мне не хочется этого видеть, но картинка застыла перед глазами. Я моргаю, пытаясь ее прогнать, но она как пятно, которое, стоит мне закрыть глаза, становится лишь темнее. Громкий хруст и хриплый визг. Ханна. Отпусти меня, мама.

Я схожу с ума?

Мне нужен Пол.

Выбежав из кухни, я хожу из комнаты в комнату и зову его, но никто не отвечает. Мне нужно, чтобы он пришел и вытащил меня отсюда, спас и увез далеко-далеко. Я искуплю свою вину. Мы можем начать все сначала – устроим хороший отпуск где-нибудь в Испании, только для нас двоих. Убежим от всех проблем туда, где тихо и спокойно. Как же это будет приятно. Эта мысль меня успокаивает, хотя всего минуту назад у меня уже началась паника. Вот, если сосредоточиться и думать о хорошем, все не так уж и плохо.

Я возвращаюсь на кухню и, подойдя к раковине набрать воды в чайник, вижу в саду его. Он стоит у клумбы. Я чувствую облегчение, но потом вспоминаю о золотых часах и бегу к двери.

– Пол! – кричу я. – Иди в дом.

Он переводит взгляд с клумбы на меня, а потом обратно на клумбу, и я спрашиваю себя, о чем он думает.

– Пол, пожалуйста.

Опустив голову, он шаркает мне навстречу.

– Что происходит, Салли? – Выражение лица у него какое-то странное. Он на меня зол?

Я пытаюсь заглянуть ему через плечо, но клумба выглядит так, словно после меня ее никто не трогал.

– Там была птица, – говорю я, осматриваясь по сторонам, словно она может появиться в любой момент. – Чайка. У нее было ранено крыло, и мне пришлось положить конец ее страданиям. Я ее похоронила.

– Я так и подумал, – отвечает он. – Я нашел там рядом скалку. Она вся в мелких косточках.

– О, нет, – выдыхаю я, закрывая лицо руками. – Прошу тебя, не продолжай. Поверить не могу, что я это сделала, но она издавала такие ужасные звуки, и крыло было сломано, и я просто не знала, что еще можно сделать.

– Успокойся, милая, – говорит он. – Не накручивай себя. Пойдем в дом и присядем.

Он идет впереди, а я плетусь следом, словно в тумане, пытаясь не думать о Ханне и ее спасательных операциях. Сколько же там мелких косточек…

– Ты иди в гостиную, а я сделаю нам что-нибудь выпить, – говорит он, доставая из шкафа две кружки. – Чай или кофе?

Я бы все отдала за бокал вина, но не хочу выдавать мой тайник.

– Чай, – отвечаю я. – Только покрепче.

Я иду в гостиную и включаю свет. На кофейном столике лежит кипа бумаг – работа Пола, – и мне становится совестно, что из-за меня он пропустил еще один день.

– Готово, – говорит он, входя в гостиную с кружкой в руках.

– Спасибо, Пол, – отвечаю я, когда он ставит кружку передо мной.

Он садится и начинает потягивать чай, а я жду, пока мой остынет. Мы молчим, и тишина меня тревожит. Птица возвращается. Она летает под потолком, и при взгляде на нее у меня кружится голова. Она наворачивает круг за кругом, сверля меня холодными, мертвыми глазами, и под конец это становится невыносимо. Я встаю и, схватив в полки пульт, включаю телевизор.

– Салли, может, не надо?

Не обращая внимания на возражения Пола, я сажусь обратно в кресло и устремляю взгляд в экран. В такие минуты, когда нервы, словно крошечные ножи, проступают на поверхности кожи, телевизор действует на меня успокаивающе. С самого детства. Когда я была маленькой, я часто пыталась заглушить крики родителей, уставившись в телевизор. В моих любимых передачах показывали зеленые и солнечные города, где все жили тихо и мирно, где никто ни на кого не кричал и не ругался. Закрыв уши руками, я представляла, что тоже там живу. С трех тридцати до пяти часов дня, когда по телевизору крутили передачи для детей, я, напуганная маленькая девочка, чувствовала себя в безопасности.

Начинаются местные новости, и я прибавляю громкость.