– Но ведь для тебя это не работа, Ульрих, а скорее капиталовложение, да?

Он был впечатлен. Для студентки факультета германистики она слишком хорошо разбиралась в людях. Он даже почувствовал себя немного разоблаченным. Они словно играли в игру. Теперь он должен был правдоподобно убедить ее, что он тот, кто он есть.

– Хочешь посмотреть одну из них? Можем поехать туда. С удовольствием покажу тебе. Сейчас несколько еще свободны, хотя спрос у меня всегда очень хороший. Самое позднее двадцатого декабря сезон пойдет на убыль.

Словно пытаясь доказать свою осведомленность в делах, он принялся считать на пальцах:

– После праздничного сезона, Рождества и Нового года начинают приезжать первые беженцы от карнавала. И парочки, которые не любят многолюдность, а предпочитают одиночество, хотят погулять у моря…

Она рассмеялась.

– Совершенно не могу представить – ты занимаешься тем, что сдаешь квартиры? – она покачала головой. – Нет, тебе это не идет Ульрих, – улыбнулась она. – Одни брюзжат, что слишком шумно, другие стащили пульт, привезли собаку, которая все сожрала, и ты целыми днями улаживаешь все эти дрязги?

Он подмигнул.

– Нет, этим занимаются специалисты. Для этого есть конторы по поиску квартир. Это меня вообще не касается.

– Вот видишь, так я и думала. Ты просто получаешь деньги. Это просто капиталовложение.

Он польщенно кивнул.

Инга сидела перед ним в одном темно-синем кружевном бюстгальтере и подходящих трусиках, положив на стол ноги и откинувшись на стуле, так что он стоял всего на двух ножках. Она раскачивалась вперед-назад. У нее в руках была чашка кофе.

Он видел ее комплект в рекламе магазина «H&M». На столбах в Гамбурге по-прежнему висели плакаты. Комплект был дешевым, всего двенадцать евро девяносто центов. Но она двигалась в нем так, будто он стоил целое состояние.

Ей нравилось, как он на нее смотрит. Она заигрывала, чтобы привлечь его взгляд. Ей хотелось внимания, и она изо всех сил старалась его заполучить.

– Чем ты занимался раньше? – спросила она. – Ты похож на человека, который устроил свои делишки и теперь просто наслаждается жизнью.

Ему понравилась эта мысль.

Большинству людей вполне хватало его отговорок. Но влюбленная женщина всегда хочет узнать о мужчине, с которым связалась, все. А она была влюблена, он это видел. И она захочет узнать все. Расспросы о работе – только начало. Потом начнется самое интересное, истории о его женщинах. Как это было в первый раз, первая большая любовь, первое разочарование, первое расставание. Да, она захочет узнать обо всем этом, и он поймал себя на том, что она тоже его очень интересует. Все это было необходимо – узнавать другого человека, вместе проводить раскопки в воспоминаниях в поисках сокровищ или лекарства от старых ран.

Уже скоро они поведают о тяжелых периодах своей жизни и примутся зализывать друг другу раны. Но именно в этот момент начнутся проблемы. Он хотел как можно ближе придерживаться правды, чтобы где-нибудь не проговориться. Но всю правду он не сможет рассказать никогда.

Какое-то время это будет приносить удовольствие. Он уже чувствовал мурашки по коже. Следующие дни и недели могут состоять из совместных прогулок, обмена историями, походов в хорошие рестораны и совместной готовки. При этом они будут и дальше познавать и испытывать тела друг друга, словно неизведанные страны.

Это доставляло ему радость. Так он ощущал себя более живым, полнее чувствовал.

Ему нравилось придумывать себе жизнь. Порой он уже сам не знал, где его настоящее «я», а где – вымышленное. Он мог перепрыгивать от одной своей личности к другой. Это освобождало.

Другие ходили к психологам, проходили лечение, чтобы справиться с трудностями. Он предпочитал начинать новую жизнь и заново придумывать собственную историю.

Больше всего ему хотелось провести ближайшие недели с Ингой и заботиться о ней. Покупать ей красивые вещи, а не дешевое барахло из «H&M». Хотя, следовало признать, она и в нем смотрелась божественно.

Скучно с ней точно не будет. Но у него еще были кое-какие дела. Его работа еще не была завершена и как раз переходила в опасную стадию. Нужно разделаться с этим, и тогда можно будет отдыхать. Окончательно. Он выдаст Серкана Шмидтли им на расправу или сам прикончит его – он еще не решил.

Он вздохнул и принялся ощупывать взглядами ее тело. Она хваталась левой рукой за места, на которые он смотрел, словно он щекотал ее взглядом.

– Ты не хочешь говорить? – расспрашивала она. – Ты был агентом? Главарем мафии? – Она пристально смотрела ему в глаза, продолжая предполагать: – Может, руководителем крупного банка?

– Хуже, – признался он. – Я был ищейкой…

Она недоверчиво улыбнулась, поставила чашку и захлопала в ладоши.

– Нет, правда, Инга. Розыскник. Я охотился за крупными преступниками по всему миру.

– Так и знала! – обрадовалась она. – В тебе есть дух приключений. У людей, которые работают в офисах или сдают квартиры, совсем другая энергетика.

– Да, и какая же у меня энергетика?

– В тебе есть что-то от мягкой игрушки, которую хочется взять в кровать, и одновременно от дикого волка, которого боишься и совершенно не хочешь повстречать в темноте… Но ты ведь не мог купить двенадцать домов и квартир на государственное жалованье? – сердито спросила она.

– Нет. Я закончил работать и получил небольшое вознаграждение. К тому же мне достался домик в наследство от бабушки. Я продал его и начал играть на бирже.

– Ну конечно, в это я сразу поверю. Ты играл на бирже и выиграл.

Он осторожно покачал головой.

– Не сразу. Сперва мне казалось, что я все потеряю. Но потом меня посетила удача. Я нашел путь к победе. Даже занял и инвестировал еще денег.

– Значит, ты разбираешься в акциях? Или это просто лотерея?

– Это всегда просто лотерея. По большому счету, банки превратились в огромные казино. Разница между инвестиционными банками и нами лишь в том, что если они проиграют, то ответственность ложится на плечи налогоплательщиков. А если проиграет кто-то из нас – значит, не повезло и он погиб.

– Но ты не проиграл.

– Нет, но я узнал, насколько рискованна игра. Я составил себе небольшое состояние, и мне хватило ума уйти с торгов. Я подумал, самое надежное вложение – золото. И купил монеты – африканские золотые крюгеррэнды и австралийские золотые наггеты. Надо мной смеялись, золото считалось совершенно не престижным. Золото не приносит дивидендов. Я просто положил монеты в банковский сейф…

Она продолжил за него:

– А потом настал еврокризис и золотой бум. Все это было тебе на руку.

– Да. Мое состояние выросло в несколько раз. А потом я все продал и инвестировал в бетонное золото.

Она перевела:

– В жилье.

Он кивнул.

– Я верю в развитие остфризского побережья. Здесь настоящий рай для семейного отдыха. Лучшего воздуха не найти нигде, и…

Она встала и, покачивая бедрами, подошла к окну. Она точно знала: он смотрит на ее ягодицы.

– Ты так говоришь, будто хочешь продать мне жилье.

– Ну нет, – улыбнулся он. – Но я приглашаю тебя провести там со мной отпуск. Или тебе срочно нужно в университет?

Она запрокинула голову. Волосы рассыпались у нее по лопаткам.

– Кому нужны эти лекции? – протянула она, глядя в окно. – Беседы с тобой дают мне гораздо больше. Ты лично знаешь Макса фон дер Грюна, Йозефа Бюхера, Рихарда Лимперта. Мой профессор знает лишь их тексты.

У него зажужжал мобильный. Он попросил у нее прощения и лег с телефоном на кровать. Интересно, она уже видела его «Беретту»? Придется объяснить, почему он постоянно носит с собой оружие. Эта история включала в себя и Эске Таммену.

– Да, – ответил он в телефон, – в любое время. Я еще в Гамбурге. Мы можем… Хорошо. Через полчаса.

– Мне нужно идти, – сказал он Инге, и ей, похоже, это совершенно не понравилось. – Дела, – пояснил он.

Она ему не поверила.

– Разумеется. Новые гости в квартиру. Или ты хочешь подыскать здесь уборщицу?

Ее тон доставил ему удовольствие: она явно ревновала.

И она сразу вполне ясно об этом сказала:

– У тебя есть еще кто-то? Кроме меня? Какая-нибудь старая подружка?

Он дополнил ответ комплиментом:

– Я один, Инга. И должен сказать без обиняков: рядом с тобой мужчине не нужно никого другого.

Ответ ей понравился. Но она по-прежнему смотрела с недоверием.

– А когда я вернусь, – продолжил он, – то с удовольствием послушаю еще несколько твоих стихотворений. Они нравятся мне гораздо больше, чем стихи поэтов «Группы 61».

– Льстец, – рассмеялась она и послала ему воздушный поцелуй.

* * *

Когда Анна Катрина и Веллер увидели ветряные мельницы Нордена, старейшего города Остфризии, над ними сияло синее небо, словно урагана и не было. Но по ходу машины и гнущимся верхушкам деревьев было заметно, что еще дует сильный северо-западный ветер.

Они специально не стали проезжать мимо площади, чтобы их не заметили коллеги. Повернув с Хаферкамп на свою улицу, они увидели, что перед домом валяются куски черепицы.

– Вот дерьмо! – вырвалось у Веллера.

Подъезд к гаражу был усеян красными осколками. Они припарковались у тротуара, чтобы не проколоть еще и шины. С северной стороны дома ветер сорвал добрых два квадратных метра черепицы.

Пока Веллер набирал номер Петера Гренделя, в воздух взлетело еще два куска. На ветру они казались невесомыми, но потом вдруг со свистом упали вниз, расколовшись на множество частей.

– Нужно все-таки завезти машину, – сказала Анна Катрина, – пока на нее не упало еще несколько кусков.

Она принялась расчищать проезд метлой, но Веллер был категорически против:

– Иди лучше в дом, а не то еще получишь по голове.

Она полностью проигнорировала его протесты.

Веллер пытался созвониться с Петером Гренделем, но к телефону подошла его дочь, Милена.

– Милена, это Франк Веллер. Могу я поговорить с твоим папой?

– Он уехал, из-за бури много повреждений.

– Черт. У нас тоже падают куски черепицы.

– Тогда тебе нужно поскорее позвонить папе.

– Да я вот и пытаюсь.

– Я дам тебе номер его мобильного. Я знаю его наизусть.

– Спасибо, – поблагодарил Веллер, и, пока он набирал номер, Анна Катрина упомянула вскользь, что у нее в телефоне записан номер мобильного Петера.

Через несколько минут к ним примчался Петер Грендель на своем желтом «Фольксвагене Булли». Веллера страшно обрадовала надпись «Мастерок на любой предлог».

Петер вышел из машины и так крепко обнял Веллера, что тот чуть не задохнулся. Потом достал из багажника стремянку и спросил:

– У вас же есть запасная черепица в гараже?

– Да! – крикнула Анна Катрина, которая уже успела очистить проезд. – Есть!

– Ты же не собираешься лезть на крышу во время шторма? – ввинтил Веллер и ухмыльнулся собственной шутке.

– Конечно нет, – ответил Петер Грендель. – Вообще-то, я думал, что мы сейчас пожарим в саду несколько сосисок, а потом вскроем бочонок пива.

– Петер, скорость ветра сейчас – больше ста километров.

– Ах, вот в чем дело! А я-то думал, черепица летает по округе, потому что на Дистелькамп внезапно наступила невесомость.

Кусок крыши упал и разбился о землю прямо рядом с ними.

Петер Грендель дал Веллеру пинок.

– Иди, мальчик, хватит болтать, лучше покрепче держи лестницу.

Анна Катрина вернулась из гаража с запасной черепицей.

* * *

Сначала Ульрих Гроссманн хотел вызвать такси, но в последний момент решил отправиться к Кристосу пешком. Чтобы не заржаветь, ему нужно было больше двигаться. Он постоянно повторял про себя свое новое имя. Он уже очень привык, что его называют доктором Штайнхаузеном.

Моросил дождь, но ему это не мешало. Наоборот – ему казалось, что холодная влага освежает его.

К тому же он считал, что добираться до объекта пешком надежнее. Так удавалось запомнить все детали.

Перед входом стоял бородатый мужчина и копался в своем мобильном.

– Нет связи посреди города, быть такого не может!

Гроссманн кивнул ему, проходя мимо.

Генцлер был недоверчивым человеком. У него была охрана, но не такая, как у глупых политиков или алчных до внимания поп-звезд. Чтобы придать себе значимости, они окружали себя целыми армиями охранников. Атрибут статуса, не более. «Посмотрите, какой я важный и значительный, меня нужно беречь! Поставлю-ка десяток охранников».

Генцлер был другим. Ему действительно была нужна защита, и чем меньше его люди бросались в глаза, тем увереннее он себя чувствовал.

Пахло трубочным табаком. Кто-то курил кипрскую «Латакию». Такие марки теперь встречались нечасто. Современный трубочный табак пах конфетами или кремовым тортом. А здесь кто-то еще курил настоящий табак. Но Гроссманну так и не удалось заметить курильщика трубки. Должно быть, он просто проходил мимо, оставив запах.

Человек в застегнутом спортивном костюме из нейлона, со спутанными волосами и пивной банкой в руках, напоминал скорее бездомного, чем охранника. На нем не было черного костюма, а в ухе – маленького передатчика. Но Ульрих Гроссманн, также известный как доктор Вольфганг Штайнхаузен, знал, что под курткой у него пуленепробиваемый жилет и огнестрельное оружие, вероятно с глушителем.

Четырехугольный предмет в кармане штанов все принимали за пачку сигарет. Но это, несомненно, был электрошокер.

Отсюда охраннику было видно и основной, и черный вход. Он мог подать сигнал тем, кто внутри, и мог за доли секунды обеспечить Генцлеру безопасный выход из заведения. Нужно было только подскочить к выходу.

Пахло ягнятиной, чесноком и жареными сардинами. Было довольно жарко, а за круглым столиком в углу трое мужчин поднимали стопки с узо. У них были красные лица, и они пребывали в прекрасном расположении духа.

Кристос принес рыбную тарелку к столику на двоих, где пара влюбленных сидела как в кино – они встретили рыбную тарелку нарочито восторженным, почти сладострастным возгласом.

Генцлер сел рядом со второй дверью, где летом был выход на террасу.

Кто-то должен охранять запасной выход, подумал Гроссманн и огляделся в поисках людей Генцлера. Точно не те, кто пьет узо за круглым столом. Генцлер не позволил бы своим сотрудникам пить алкоголь. Они должны быть трезвыми и готовыми ко всему.

Но человек, сидящий за стойкой, спиной к Генцлеру, на первый взгляд не проявляющий к нему ни малейшего интереса и вращающий в руке бокал белого пива, мог видеть в зеркале все заведение и все, что происходит у него за спиной. Он разыгрывал из себя незаметного пьяницу. Но по цвету белого пива Гроссманн определил, что оно – безалкогольное.

На охраннике была толстая коричневая кожаная куртка с белым мехом внутри – идеальная для улицы и слишком теплая для помещения. Возможно, он не мог снять куртку, потому что его наплечная кобура вызвала бы беспокойство среди гостей.

Сзади, за столиком на четверых, рыжеволосая женщина лет сорока хотела показать подругам на смартфоне свой новый сайт, где был представлен ее бутик и которым она невероятно гордилась. Она удивлялась, что не получается войти в интернет.

– С этим новым телефоном одни проблемы, – ругалась она. – Я ему не нравлюсь!

Перед Генцлером стояли тарелка с отбивной из ягнятины и тарелка с жареным перцем и дзадзики. На маленьких зеленых перцах лежали большие крупицы соли.

Он ел руками, пачкая пальцы в жире. С впалыми щеками, он производил впечатление изнуренного марафонца. Обгрызенной костью в левой руке он показал на стул перед собой:

– Садитесь. Лучше я не буду подавать вам руки. Я смертельно голоден и уже сделал заказ. Ягненка следует есть горячим. Стоит ему немного охладиться, и мясо начинает вонять жиром и…

Гроссманн заказал бокал белого вина еще до того, как Кристос успел принести меню. Потом без спроса потянулся к перцам и запихнул один себе в рот. Он выбрал один из самых острых. Это ему понравилось.

– Сегодня всего два ангела-хранителя? Такой маленький состав?

Генцлер понимающе улыбнулся. Потом они начали разговор в привычной манере. Подслушивать мог любой. Хотя у Кристоса было довольно громко, люди за соседними столиками вполне могли расслышать каждое слово. А утечки информации были недопустимы.

Когда у Генцлера планировались опасные разговоры в общественных местах, он всегда заранее включал глушитель мобильных – маленькое устройство, подавляющее мобильную связь на расстоянии тридцати – сорока метров вокруг. Не работал даже мобильный интернет.

Кристос принес вино и меню.

Гроссманн попробовал и кивнул Кристосу, позволяя себе налить.

– Как далеко вы продвинулись? – спросил Генцлер, когда Кристос снова оставил их в одиночестве. – Моей жене уже не терпится.

– Я уже знаю, в чьей собственности находится картина, и поставил своего посредника в известность, что вы хотите ее купить. Но нам пока не известно, где владелец. Он много путешествует и тщательно оберегает свою частную жизнь. – Подернув плечами, Гроссманн добавил: – И я могу его понять.

– Но сроки уже поджимают.

Гроссманн язвительно спросил:

– День рождения вашей бабушки переносится?

– Нет, конечно. Но мы с супругой хотим отправиться туда как можно скорее, и хотелось бы уже иметь картину при себе. К тому же, как нам известно, за ней охотятся другие люди. Это вопрос цены?

– Как обычно.

Генцлер оторвал зубами кусок мяса от кости, сверкнув на Гроссманна глазами.

Тот почувствовал, что Генцлер готов с не меньшим удовольствием отгрызть и проглотить кусок его руки. И не делает этого исключительно из соображений приличия.

Гроссманн задал встречный вопрос:

– Да, и почему Кристос не стал сапожником, а Папа Римский – боксером? Почему я женился на своей жене, а не на вашей?

Генцлер вздрогнул от этой мысли.

– Я не женат, – возразил он.

– Я тоже, – сказал Гроссманн и посчитал результат разговора за собственную победу: Генцлер впервые проговорился о своей частной жизни.

Генцлер, которого звали точно не Генцлер, точно знал, что Гроссманн обвел его вокруг пальца. Он понимал, насколько опасен этот человек, и совершенно не хотел, чтобы он узнал слишком много. Однажды, когда все эти дела будут в прошлом и, возможно, даже кончатся плохо, Гроссманн может попытаться отомстить. С такими людьми никогда нельзя знать наверняка.

Генцлер так много тренировался не выдавать никакой информации о своей личной жизни. Он никогда не встречался с посредниками в том месте, где живет. Никогда не надевал одежду, которую носил в обычной жизни. Даже шутки в частной обстановке и на работе он рассказывал разные. И смеялся как совсем другой человек. А теперь это.

Да, ничего страшного не произошло. Гроссманн теперь точно знал, что он холостяк. Но все же. Таких ошибок допускать не следует.

Кристос подошел к столику. Гроссманн заказал дорадо и «порцию этих восхитительных перцев».

Генцлер вернул разговор в основное русло:

– Как я сказал, время поджимает. Мой друг, с которым вы уже имели дело, высказал предположение, что вы, возможно, работаете и на других заинтересованных. Пытаетесь угнаться за двумя зайцами?

– У меня серьезная деловая репутация, я всегда держу слово.

– У меня есть какие-нибудь гарантии? Я слышал, вы поменяли место жительства. Ваш… Ваша старая вилла вам больше не нравилась?

Гроссманн сразу прекрасно понял, что Генцлер умышленно чуть не сказал «пентхаус» вместо «вилла». Другому человеку это показалось бы простой оговоркой, но Гроссманн воспринял услышанное как угрозу. Может, Генцлер хотел намекнуть, что может каждый раз разоблачать его новую личность. Гроссманн не мог оставить без внимания такую угрозу. Намек разворачивал игру не в его пользу.

– Как поживает ваша сестра? Надеюсь, хорошо, – улыбнулся Гроссманн. – К сожалению, я не смог прийти на ее день рождения. Только отправил букет цветов. Надеюсь, они пришлись ей по вкусу.

На мгновение Генцлер окаменел. Он совершенно забыл про еду и никак не мог взять под контроль нервное подергивание бровей, хотя привык сохранять хладнокровие в экстремальных ситуациях. Он потер глаза, словно туда что-то попало.

– Кажется, что-то вызвало у меня аллергию, – сказал он, и Гроссманн понял, что глубоко задел его.

Гроссманн принялся рассказывать легкомысленным тоном:

– По дороге сюда я видел, как двое парней примотались к девушке. Пришлось вмешаться и провести с ними беседу. Один пригрозил мне: «Я знаю, где твой дом, старик».

– Да, – протянул Генцлер, – система образования в Германии оставляет желать лучшего.

При этом он задался вопросом, блефует ли Гроссманн или действительно знает, где находится его квартира. В это сложно поверить, но, с другой стороны, откуда у него адрес его сестры? Откуда Гроссманн вообще знает, что у него есть сестра?

Внезапно Генцлер почувствовал себя голым. Он всегда предпочитал действовать из укрытия. Чувствовал превосходство, потому что его нельзя было привлечь к ответственности. Анонимность была его силой.

– Мы оба хотим, чтобы ваша бабушка получила желаемое, – сказал Гроссманн.

Какое-то время Генцлер стоически ел, не отрывая глаз от тарелки, словно боялся, что у него отберут еду. Гроссманн заметил, что Генцлер жует все с большим ожесточением.

– Вам не следует беспокоиться, – заверил Гроссманн, – я не подведу вас и вашу бабушку. Я – честный делец. Вы получите картину, как только она будет у меня.

Он пытался успокоить Генцлера, но тот никак не мог отойти от шока, что кто-то знает о существовании его сестры.

Рыба была пожарена и приправлена именно так, как любил Гроссманн: только перец и соль.

Сразу после еды Гроссманн распрощался. Направляясь к двери, он чувствовал, что Генцлер с удовольствием бы выстрелил ему в спину, но тот не стал этого делать. Он просто подозвал Кристоса и попросил счет.

Сразу после того, как был отключен глушитель и все телефоны заработали снова, Генцлер позвонил сестре.

Да, она действительно получила два дня назад на день рождения большой букет. И не знала, от кого.

Она обрадовалась, услышав вопрос брата.

– Так это ты? Зачем ты прислал мне пятьдесят роз?

Она была удивлена и растрогана одновременно.

– Потому что я люблю тебя, – сказал Генцлер. И впервые за долгое время почувствовал, что это правда.

После стольких лживых слов человеку уже тяжело разобраться, где правда, подумал он. Но здесь сомнений быть не могло: он любит свою сестру. По сути, она была для него единственной ценностью в этом мире. Она и Лукас, ее маленький сынишка, для которого Генцлер стал кем-то вроде отца, потому что папа малыша испарился вскоре после его рождения.

* * *

На Генцлера сильно давили, и Гроссманн знал это. Генцлер должен был вернуть утраченное биологическое оружие, пока обо всем не узнала широкая общественность. И Генцлер был далеко не так хорошо защищен, как убийца отца Анны Катрины Клаазен.

Генцлер уже много лет проработал в подразделении Науманн министерства внутренних дел. Он должен был представлять отчеты Кайзеру, и сейчас это было для него не самым приятным мероприятием.

Кайзер с удовольствием обошелся бы без взаимодействия с полусветом, осведомителями и бандитами. В дальнейшей политической карьере он бы с удовольствием стал «чистильщиком», но на репутации стояло позорное пятно – он связывался с типами вроде Генцлера, с Гроссманнами и Штайнхаузенами этого мира.

С одной стороны, он нуждался в них, с другой – ненавидел даже мысль о нахождении с ними в одном помещении. И Генцлер чувствовал это, заходя в комнату.

Из-за неонового света лица казались синеватыми, словно кожа была прозрачной.

Кайзер плотно сжал губы, пальцы его правой руки судорожно вцепились в несколько листков бумаги. Он смотрел на происходящее с презрением, словно даже находиться в этой комнате и дышать одним воздухом со всеми было для него оскорблением.

Старший полицейский советник Дикманн рядом с ним казалась существом из другой реальности. Сложно было представить, что у нее тоже есть пищеварение и ей приходится есть и пить, как и всем остальным присутствующим.

Ангелоподобность Нюссена куда-то исчезла. Его локоны слиплись. На нижней губе вскочил герпес. У него болел зуб, а повышенная кислотность желудка не позволяла выпить крепкий кофе, стоящий на столе. Вся минералка в крошечных бутылочках оказалась газированной. Его просьбу о воде без газа оставили без внимания – в такие дни ничего не клеилось. Он подавил отрыжку.

Хуберкран сложил руки на груди и опустил уголки рта. Ему тоже была не по душе эта встреча. Он считал Генцлера конкурентом для себя и своей фирмы.

Дикманн сидела идеально прямо. Она не прикасалась к столу и старалась сидеть на самом краю стула. Кайзер, напротив, положил на стол локти и обмахивался стопкой бумаг.

Еще в комнате было два незнакомых Генцлеру человека, которых ему не представили. По его предположениям, руководители подразделения госбезопасности, которые либо добьются здесь первого успеха, либо распрощаются с карьерой. Генцлер знал: люди вроде Кайзера в случае сомнений всегда умели привлечь новых игроков, чтобы при необходимости пожертвовать пешкой.

Генцлер не завидовал обоим незнакомцам, хотя у них был страшно важный вид, потому что им позволили присутствовать.

Кайзер начал:

– Вот уже примерно два месяца мы получаем указания информатора, которого я буду называть «Номер один». Мы относимся к его сведениям очень серьезно, потому что именно он предупредил нас об атаке на подводный кабель в Нордене. У него лучшие, в том числе международные, контакты. Когда боевики Талибана еще считались на Западе борцами за свободу и мы снабжали их оружием и боеприпасами, потому что они вели борьбу против русских, ему удалось ухватить несколько очень важных нитей. Потом, когда все переменилось и борцы за свободу превратились в террористов, он воспользовался старыми контактами и помог нам предотвратить несколько ударов.

Генцлер, как и все остальные присутствующие, знал, что он говорит о докторе Вольфганге Штайнхаузене, который теперь называет себя Ульрихом Гроссманном.

– Итак, – продолжил доктор Кайзер, – Номер один проинформировал нас, что на западную систему водоснабжения готовится атака с применением биологического оружия. Одна доныне неизвестная нам группировка, которая планировала атаку на подводный кабель, пыталась купить большую партию биологического оружия. Курьер с чемоданом, заполненным пробами для этой группировки, направлялся к нам из Амстердама на черном «БМВ» цвета синий металлик. Мы даже знали его номерные знаки.

Он сделал жест, выражающий, что ничто не могло им помешать, и продолжил:

– К сожалению, мы опоздали. Перед Дельменхостом машина попала в аварию. Мы нашли ее сгоревшей, без водителя и без груза. Предположительно, в чемодане было десять проб различного биологического оружия. Четыре из них появились в Нордене. Их отправили на четыре разных адреса с требованием заплатить десять миллионов евро, иначе вода будет отравлена.

Один из двух потенциальных пешек шумно выдохнул, не размыкая губ, и заметил:

– Тогда понятно, почему вещества были разными.

Кайзеру пришлось не по душе, что кто-то его перебивает, но он все же кивнул.

– Преступник или преступница, – продолжил он, – не стал ничего переливать или разводить. Напрашивается вывод, что он не профессионал, а просто воспользовался ситуацией, и образцы попали к нему в руки случайно. Но этот водитель преследует свои цели, и решил действовать самостоятельно. В любом случае, у него есть еще шесть образцов, и они представляют опасность по множеству причин. Он может попытаться продать их террористам или, что возможно еще хуже, просто куда-нибудь их выбросить. Кто бы это ни был, на него охотятся все: мы, организация, которая нелегально изготовила вещества, и, конечно, те, кто собирался их купить. Хорошо бы нам успеть раньше остальных.

– И какое отношение имеет к этому Номер один? – спросил Хуберкран.

– Его нужно защищать при любых обстоятельствах. С его помощью мы сможем выйти на лабораторию-поставщика и, возможно, даже на образцы, которые еще, предположительно, находятся внутри страны.

Генцлер поднял руку, как школьник:

– Я с ним встречался. По-моему, на него можно положиться. Конечно, он пытается всячески себя обезопасить, но… Он обещал вернуть утраченный чемодан вместе с содержимым. В ближайшие дни.

Дикманн выдохнула, словно все это время вдыхала воздух. И посетовала:

– Все это так неточно! Вы верите! Он обещал! В ближайшие дни! Поточнее сказать нельзя?

Хуберкран освободил руки и показал на Кайзера.

– Откуда нам знать, может, этот ваш Номер один вообще всех нас дурачит?

Доктор Кайзер расценил тон, которым Хуберкран сказал «этот ваш Номер один», как нападение и занял оборонительную позицию.

– Может, он сам загасил курьера, – предположил Хуберкран, – прикарманил десять миллионов, а сейчас еще быстренько получит премию за оставшиеся образцы и немаленький куш за то, что выдаст нам нелегальную лабораторию. Если она вообще нелегальная. Скорее всего, она просто засекречена, и официально там ищут лекарство от рака. По моим данным, существует очень мало лабораторий, способных… – Он махнул рукой. – Это обычные государственные учреждения, или они входят в военно-индустриальный комплекс…

Кайзер прервал его:

– За Номер один я готов дать руку на отсечение. Касательно ваших других непрофессиональных высказываний: важнейшие исследовательские центры и лаборатории не являются государственными. В нашем свободном мире медицинскими исследованиями и разработкой новых препаратов занимается фармацевтическая промышленность. И практически всегда – в частном порядке.

– Речь идет не о лекарстве от мигрени, а о запрещенных биологических и химических веществах! – возразил Хуберкран.

Нюссен откашлялся.

– У меня такое ощущение, что даже в этом узком кругу всю правду целиком знает не каждый. И я считаю, пора выложить факты на стол.

– Хорошо, – сказал Генцлер, – человек, которого мы называем Номер один, и водитель машины, который вез чемодан с десятью пробами, – старые друзья. Благодаря этому он обо всем и узнал. Он не станет выдавать нам этого человека, но Номер один предоставит нам всю необходимую информацию. Я в этом совершенно уверен.

– Вот как, – прошипела старший советник в сторону Кайзера, – теперь он совершенно уверен!

Кайзер встал.

– Если водитель вообще еще жив, – пояснил он крайне пессимистичным тоном. И подчеркнул: – Этого разговора никогда не было.



Генцлер сидел в машине, и ему хотелось плакать. Он знал, что этот грязный Номер один доберется до его сестры, если что-то придется ему не по вкусу.

Конечно, он мог запросить полицейскую защиту для нее и для малыша. Но надолго ли? К тому же он, пребывая в постоянном окружении личной охраны, прекрасно знал, что от запланированных атак это не дает, по сути, никакой защиты. Например, все эти расходы на встречу в греческом ресторане в Гамбурге – чем они помогут сейчас, когда он в одиночку едет со служебной встречи в пустую квартиру?

«Если я когда-нибудь уйду со службы, – подумал он, – то сначала лучше убить всех осведомителей, которые могут быть для меня опасны. С такими людьми никогда не знаешь, чего и когда ожидать».

* * *

Отремонтировав крышу на улице Дистелькамп, Петер Грендель подкрепился подогретым айнтопфом от Веллера, который, как они оба убедились, становился вкуснее с каждым днем.

Анна Катрина снова сидела с ноутбуком и искала связанные между собой имена и ключевые слова.

У Петера зазвонил мобильный. Он сразу догадался:

– Снова сломанная крыша… Спорим?

Так оно и было.

* * *

Руперт развалился в кресле перед телевизором и хотел устроить себе уютный вечер Хамфри Богарта. Начать с «Касабланки», потягивая виски, слушая, как снаружи бушует шторм, и надеясь, что крыша выдержит.

Но все произошло совершенно иначе.

Позвонила соседка, но это не помешало Руперту – он и так ее терпеть не мог. Она была подругой его жены Беаты. Из-за шторма у них по-прежнему гостила теща, и Руперт не собирался вставать с кресла, чтобы открыть дверь этой садовнице-евангелистке.

К его радости, женщины оставили его в покое. Но потом, когда Руперт ненадолго остановил фильм и отправился в туалет, он услышал из кухни странные звуки. Громкие стоны, нарастающие, словно женщина приближалась к оргазму. А потом крики: «Да! Да! Мой жеребец! Быстрее!»

Руперт бросил беглый взгляд на бутылку виски. Нет, дело точно не в этом. Он выпил всего на два пальца.

Либо жена со своей матерью и нашей соседкой устроили на кухне безумную оргию, либо, что практически столь же невероятно, – они смотрят порнофильм.

Он подкрался к кухонной двери, как воришка к семейным драгоценностям. Дверь была только прикрыта. Теперь среди общего гомона четко слышался голос его жены. Она издавала звуки вроде: «Фу!» и «О боже!».

Потом вступила теща:

– Типично! Типично!

Руперт открыл дверь. На кухне жена, теща и соседка вместе склонились над его компьютером. Они соприкасались головами, и их прически возвышались над монитором как большой парик.

Они медленно подняли головы. Ему было видно лишь заднюю часть монитора. Все трое смотрели на него как судьи на уголовном суде, которым позволено выносить смертные приговоры и которые как раз собиралась это в данном случае сделать.

У него перехватило дыхание. Он сразу почувствовал себя виноватым, хотя сам не знал, в чем.

Он перешел в наступление:

– Я сошел с ума или вы тут смотрите порно?

Все трое выпрямились. Беата возвышалась в середине. Она никак не могла подобрать слов и первой разразилась ее мать:

– Мужчины – просто свиньи!

– Кто тут смотрел порно? Вы или я? – бойко отразил атаку Руперт.

Жена молча протянула ему какую-то бумажку.

Руперт взял листок и прочитал.

– Мой муж тоже получил такое предупреждение, – колко сообщила соседка.

– Потому что все мужчины одинаковы, – назидательно заявила теща Руперта.

Он прочитал и возмутился:

– Я должен заплатить двести пятьдесят евро этой адвокатской конторе? Но за что?

Беата повернула экран в сторону Руперта – почти с наслаждением.

– Давай же, грязная сучка! – требовал кто-то.

Руперт даже не взглянул.

– За то, что ты смотрел эту порнуху! – ехидно объяснила Беата.

– Но… Но просмотр фильма не может стоить двести пятьдесят евро!

– Значит, ты признаешься? – констатировала Беата.

– Нет! Ни в чем я не признаюсь!

Соседка хлопнула в ладоши.

– Прямо как мой муж! Тоже все отрицает. Ну что за люди! Не хотите отвечать за свои поступки!

– Уж простите, что я родился на свет, госпожа великий инквизитор! Или лучше сказать, госпожа гестаповец? – огрызнулся Руперт.

Соседка издала шипящий звук и пожаловалась:

– Двести пятьдесят евро за эту дрянь, а денег на новую газонокосилку так и нет.

Самые большие суммы в чеке шли на услуги прокурора и определение IP-адреса.

Он попытался подключить все свои познания в юриспруденции и с видом знатока заявил:

– Во-первых, даже если я был на этом сайте, что я активно отрицаю, и потом они установили мой IP, хотя на самом деле это невозможно, потому что я не был на этом сайте… Но даже если все это было бы правдой, прокурор все равно не смог бы получить мой адрес. Чтобы узнать его, необходимо соответственное судебное постановление. У нас в стране есть такая штука, как защита личных данных…

Руперт вздохнул. По его меркам, он произнес перед женским трибуналом очень длинную речь. И ему постоянно приходилось конкурировать со сладострастными стонами, не слишком совпадающими с движениями губ. Теперь они ускорились, перейдя в быстрое стаккато.

Эдельтраут не выдержала:

– Может, кто-нибудь это выключит?

Беата нажала на кнопку.

– И вообще, еще существует тайна переписки, а письмо было адресовано мне! – разошелся Руперт.

Соседка погрозила ему указательным пальцем и принялась обороняться:

– У вас никого не было дома. Поэтому почтальон отдал все нам. На нашей улице так поступают всегда. У нас принято помогать соседям!

– Помогать соседям? – простонал Руперт.

– Да, помогать соседям!

– Возможно, – заговорила теща, – женщины этой улицы должны преподать наглядный урок и съехаться вместе. Пусть мужья живут в домах с большими винными подвалами и большими телевизорами, а жены – в домах с…