— Ну что, Паша — промокаша, поедешь со мной, — усмехаясь, сказал он.

— В каком смысле? — не понял я, хотя уже начал догадываться, в чем дело.

— Ну, не на шее, конечно, — продолжал иронизировать Степан. — С моей ротой поедут три ваших расчета. А руководить будешь ты.

Так я и думал! Полная самостоятельность. Вот жаль только, что именно с Бандерой… Степана я недолюбливал. Были причины.

Бандера закончил Алмаатинское общевойсковое училище, и если не врет, отделение разведки. Странно, я думал, что в разведку берут только стопроцентно здоровых молодых людей, а у Степана от большого пальца на правой руке осталась только половина. Где он потерял две другие фаланги, лейтенант распространяться не любил, а только огрызался. Да мало кто и спрашивал. Не очень-то хотели связываться.

Степан умел съязвить, и никогда не останавливался, чтобы кого-нибудь стукнуть. Разведвзвод в нашем батальоне боялся его до смерти. А на роту он, само собой, пошел только потому, что карьеру надо делать. И ступенька ротного здесь нужна как воздух. Вот так и стал разведчик Бандера командиром обычной пехоты. На разведроту он не потянул. Там был свой командир — Сабонин, по кличке «Сабонис». Мрачный такой верзила. Когда мы с ним в карауле на усилении стояли, всю водку «Пепси-Колой» разводил. Еще больше по шарам бьет. Впрочем, мы там втроем тогда стояли, так что двое пили, а один спал.

В общем, Степан нас, «пиджаков», прямо скажем, не жаловал. Все хотел подколоть, оскорбить как-то. Чего кому хотел доказать? Не понятно.

У меня с ним вообще были сложные отношения. Вражды не было, но и дружбы тоже. Настороженно я к нему относился, а он ко мне — с легким презрением.

Вот такая петрушка получается… Буду вместе со Степаном, значит, взаимодействовать, как приданное подразделение.

А с другой стороны, с кем лучше-то? Первой ротой Тищенко командует, однокурсник Бандеры. Говорят, еще хуже, чем сам Бандера. Я его лично вообще не знаю, но по внешнему виду он мне не понравился. Небольшого роста, плотный такой, а глаза хитрые, с нехорошим прищуром. Знаете, такой ждет — пождет, а потом как прыгнет! И мертвой хваткой. Опасный человек.

Третьей ротой лейтенант Бессовестных командует. Вот если бы к нему… Нормальный парень. Расхлябанный немножко, но мне это как раз подошло бы. Все меньше в наши дела лез. Но не повезло. Бандера так Бандера!

Я тепло улыбнулся Степану:

— Сэр, я счастлив от оказанной мне чести сопровождать вас в боевом походе.

— Шутим, — скривился Степан, — ну — ну, шути. Но если чего напортачишь, я тебя сам лично пристрелю.

Ну вот! И что ему сказать? Драться кидаться? Или не обращать внимания? Или все в шутку обратить? Надоело уже все в шутки обращать. Пошел к черту!

Я просто промолчал, сделав пустое непроницаемое лицо. Не дождавшись моей реакции, несколько удивленный, Бандера отчалил.

Однако почти тут же вернулся назад.

— Вон ту машину видишь? — спросил он меня. Я кивнул.

— Вот за ней пристраивай свою технику. И давай быстрее.

В этот момент из кабины вылез разбуженный нами, недовольный и не выспавшийся Найданов. Впрочем, Бандере было глубоко наплевать на его вид. Он сразу прицепился к нашему командиру батареи со своими требованиями. Насколько я понимал, раз Найданов был на год, а, следовательно, и на курс младше Степана, то уже как бы являлся для Бандеры «духом», и его следовало гонять. Наверное, Найданов мог бы и ответить, но это стопроцентно означало драку, и возможно, не одну. Поэтому наш комбат на рожон лишний раз лезть не хотел.

— Так, — веско сказал Бандера, — давай объясни этому типу, (он имел в виду, естественно, меня), кто у него в расчетах, какие машины, и пусть за мной пристраивается… Да, кстати. Ты с Тищенко поедешь, так что вон его машины, давай тоже пристраивайся в колонну.

Несколько ошарашенный таким напором, Найданов тем не менее, сразу никуда с низкого старта не рванул, а набрал с земли снега, умылся им, и позвал меня за собой. Он хотел показать мне мою вторую машину, и познакомить заодно с расчетами. Видеть-то я их, конечно, видел, (на строевых смотрах), но даже по фамилиям толком не знал.

Как неожиданно выяснилось, на три расчета у меня было только две машины, да и то благодаря тому, что командование «конфисковало» у хозяйственников машину Старкова.

Вторым моим водителем оказался Сомов. Вид у него был крайне недовольный. Он-то был из первой минометной, а возить ему пришлось третью. Другими словами, «не своих». А с «не своими» надо было знакомиться заново. Знакомство, притирка, конфликты — все это, естественно, восторга у Сомова отнюдь не вызывало. Единственное, что могло утешить беднягу, так это то, что он был на полгода старше своего экипажа, а это давало ему немалые преимущества.

Я собрал Сомова и Старкова, объяснил им куда ехать и где пристраиваться. Они упилили по своим машинам, завели двигатели, и начали сложное маневрирование, чтобы выбраться из замерзших колдобин, никого не зацепить, и выстроиться в колонну за БМПэшками второй роты.

Я же остался стоять вместе с Бандерой, Бессовестных и Найдановым. Как я ни оглядывался, не мог разглядеть ни Васи Раца, ни Игоря Молчанова. В конце — концов я спросил о них у Степана. Конечно, я ожидал еще какой-нибудь язвительной реплики, но другого выхода не видел.

— Что, соскучился, Пашенька? — заржал Бандера. — Нет тут ни Раца, ни Молчанова. Они в часть уехали.

— Вот те на! — удивился я. — А зачем?

Степан счел мой вопрос неуместным, и вообще ничего не сказал, как будто я и не спрашивал. Ну и ладно, обойдусь.

Вскоре подошел еще и Тищенко. Он быстро сообразил, что среди нас я один не кадровый, и от нечего делать всю свою энергию направил на мое осмеяние. Впрочем, ничем таким я среди других пиджаков не выделялся, и запас острот у Тищенко быстро иссяк. Наконец, им что-то всем срочно понадобилось, и они свалили. Я отправился к своим машинам. Залез в кабину и больше не выходил. Просто сидел и думал о всякой всячине, ни к войне, ни к армии вообще никакого отношения не имеющей: о родителях, о жене, об институте, о футболе, хоккее, шахматах, о рыбалке, о погоде, об арбузах. В общем, что в голову приходило, о том и думал.

Глава 2

Ну, все, мы тронулись. Помчались вперед БРДМ, затем тронулась первая рота, (я увидел, как за БМП Тищенко закачались на рытвинах «шишиги» Найданова с прицепленными сзади «васильками»), потом тронулись БМП Бандеры, а затем двинулись и мы. Оставляемый лагерь проплыл мимо меня, и остался позади. Впереди было шоссе, хорошая накатанная дорога, и путь в Чечню.

Ехать по асфальту было приятно. Мороз исчез, снова стало пасмурно, тепло и сыро. По сторонам мелькали хмурые, голые стволы лесопосадок. Эти минуты были самыми приятными во время службы. Ни о чем не надо думать, просто езжай себе и езжай. Ну а если нас в кабине всего двое, то это получается не поездка, а одно сплошное удовольствие.

Ни останавливаясь, даже не тормозя, мы проехали мост через широкую, но, как и почти все горные реки, очень мелкую речушку, и въехали в какой-то поселок. Никто мне, естественно, ничего не говорил, но как-то сразу возникло чувство, что мы уже ТАМ. Почему? Отчего? Непонятно. Но было здесь что-то не то. Что-то чужое и враждебное.

А! Вот, наверное, в чем дело. В глазах. Во взглядах. Злобные это были взгляды. Враждебные, нехорошие.

А от этих взглядов как будто всех нас окутывала зловещая дымка.

Честно говоря, в чеченском поселке я был впервые. На перевале Харами ничего такого не было. Там были только горы, да одинокие кошары, разбросанные на много километров друг от друга. Местное население попадалось на перевале редко. Да и то, оно относилось не к чеченцам, а к разным дагестанским народностям. Теоретически, мы их защищали, а не оккупировали. Согласитесь, это совсем разные вещи.

Здесь же нас прямо считали оккупантами. Вот промелькнула автобусная остановка, разрисованная под ичкерийский флаг с воющим волком. Кому-то не жалко было краски. Рисунок был сделан очень крупно, от души. Трудно не заметить.

Но это все ладно. Меня беспокоило совсем другое. Я никак не мог сообразить, в чем состоит наша задача. Вот вошли мы сюда, и что дальше? Что надо делать-то?

Вот едем мы по этому поселку. Его нужно занять? А зачем? Его обороняют? Вроде бы нет. Никто не стреляет. Ни намека на сопротивление. Ночью нападут? Так где мы будем ночью, кто его знает. Странно все это. Ну ни кататься же мы сюда приехали, в самом-то деле?

Однако пока получалось так, что именно кататься. Во всяком случае, останавливаться вроде бы никто не спешил. Мелькали низкие деревянные дома, заборы из сетки-рабицы, кухни, фруктовые деревья. Да внешне ничем они не отличались от домов на моей родине. Я легко мог представить себе точно такой же поселок недалеко от Дона. От многих других, таких же, он и не отличался бы.

А вот и все. Мы выехали на околицу. Здесь был перекресток сразу нескольких дорог. Так, Тищенко отправился в одну сторону, Бессовестных — в другую, а Бандера — в третью. Мы, разумеется, отправились за ним.

Наконец, Степан остановился. Я увидел, что он, на ходу отдавая приказания сержантам, направляется в мою сторону. Не дожидаясь, пока Бандера начнет, в свойственной ему манере, вытаскивать меня из кабины, я выбрался сам и огляделся.

Недалеко располагалась приличных размеров свалка. Справа темнела какая-то рощица, по левую сторону были разбросаны одинокие домишки, впереди находилось что-то вроде большой силосной ямы. По крайней мере, мне так показалось. И опять холодало. Небо начало светлеть, появилась голубизна, подсвеченная снизу розоватым цветом уходящего солнца, и морозец начал брать свое.

— Все, здесь разворачиваемся, — деловито сказал Степан. Его тон несколько изменился, видимо, шутить и зубоскалить ротному уже не хотелось. Момент был серьезный. Ведь, что ни говори, а мы находились на территории противника, и ожидать можно было чего угодно.

— Пойдем на рекогносцировку, — приказал мне Бандера, и я безропотно зашагал за ним.

— А что мы тут, собственно, делаем? — осмелился я поинтересоваться.

— С этой стороны блокируем село, а завтра утром вэвэшники пойдут на зачистку.

Ага, понятно. Ну, блокировать, это не впервой, это мы научены.

Мы подошли к яме, о которой я уже говорил. Да, действительно, очень похоже на силосную. Она была хорошо забетонирована, и настолько велика, что в нее могли поместиться обе мои машины. Видимо, мы со Степаном одновременно подумали об одном и том же, потому что он сразу же мне и сказал:

— Свою технику загоняй сюда. Ее отсюда и не видно с земли будет.

Перед ямой находился небольшой курган. Мы поднялись на него.

— Ого! — изумился я. — А здесь уже поработал кто-то до нас.

Мое удивление вызвало то, что на кургане уже были оборудованы огневые позиции, правда, только для стрелков. Так что копать степановым солдатам необходимости не было. А чего это я поражаюсь? Как — никак, а второй год войны идет. Здесь еще до нас кто-то прошел, а мы по второму кругу ходим.

— Располагай свои минометы здесь, — посоветовал мне ротный. — И обзор хороший, и возвышение. И со мной рядом.

Ну, на счет рядом, это он зря. Если он имел в виду, что я без его указаний и шагу ступить не смогу, то это он заблуждается. Не такой уж я и тупой. Не надо так обо мне думать.

— Хорошо, — кротко ответил я Бандере, дабы не вводить никого во искушение, и отправился за своими расчетами…

Все устроилось как нельзя лучше: машины мы без труда загнали, позиции под минометы скоренько оборудовали, (копать песчаную почву оказалось совсем нетрудно), я осмотрел в прицел панораму поселка, (большую его часть мы могли накрыть контролируемым огнем), и отправился к водителям.

У меня было с собой две рации. «Арбалет», маленький и относительно удобный, который я намеревался таскать с собой, и Р-107, тяжелая квадратная бандура, которую я оставил в машине у Старкова. Мы подсоединили ее к автомобильному аккумулятору, и оставили на приеме. Так как Старков никуда из машины отлучаться не собирался, то я приказал ему сидеть возле рации и слушать эфир. Впрочем, на самом деле, я больше полагался на Степана. У него в штате был радист, который постоянно сидел в наушниках, и никуда больше не дергался. А если и отходил куда, то должен был сначала заставить надеть наушники кого-то другого. Как-то раз он этого не сделал, и получил от ротного по почкам. Так что за дисциплинированность радиста теперь можно было не бояться.

После того, как вроде бы все устаканилось, я попытался воспользоваться «Арбалетом». Не тут-то было! Ни звука! Но ведь перед тем как его забрать, я сам слушал эту рацию, и она работала!

Я помчался к Старкову, подсоединил «Арбалет» к автоаккумулятору… И ничего. Такая же мертвая тишина. Р-107 работала, а эта гадость — нет. Теперь, вместо необходимого оборудования, рация превратилась в обузу. Делать из нее нечего, а выбросить нельзя — я за нее отвечаю. Расстроенный, я бросил «Арбалет» под сиденье, и отправился из ямы на позиции без связи.

— Так, — сказал я Абрамовичу, Боеву и Абрамову — трем командирам моих расчетов. — Дежурите на позиции по очереди. Сначала ты, потом ты, потом — ты. Все понятно?

Они закивали головами.

— Часы есть? — спросил я.

— Да, — ответил Абрамович, — у меня есть.

— Хорошо, тогда по четыре часа стоите, потом меняетесь. Я, если буду не здесь, то ищите меня у Старкова в кабине. Ясно?

Проинструктировав личный состав, я отправился к Бандере.

— Как будем дежурить, — спросил я его. — Кто первый?

Видимо, спать Степану еще не хотелось, а может быть, и по какой другой причине, но он вызвался стоять с вечера. Я побрел к месту своего ночлега.

Глава 3

В кабину кто-то застучал. Я проснулся.

Тихо шипела рация, сопел водитель, а за стеклом маячила чья-то невысокая фигура.

Я открыл дверцу:

— Чего тебе, боец?

— Товарищ лейтенант сказал, что ваша очередь дежурить.

А-а!… Ну, ясно. Самому прийти в падлу, Степан солдата прислал. Ну и ладно. Мы не такие гордые.

Я посмотрел на часы. Два часа ночи. Но делать нечего. Боец уже исчез, я выполз на свежий воздух, и после теплой кабины меня начало не по-детски колотить. Пришлось немного попрыгать и помахать руками. Изо рта у меня валил пар.

Ух! Размявшись, я поднялся к своим расчетам. Боев со своими бойцами были на месте. Наверное, прониклись. Я ведь уже успел рассказать им, как опасно спать в машине, напичканной боеприпасами, и что при прямом попадании в нее от спящих там бойцов даже подошв не найдут. И потому находиться на позиции на дежурстве, пусть даже на морозе, гораздо безопаснее для жизни.

Вот бойцы и сидели у своего миномета. Костров разжигать нам не разрешили, а потому мои минометчики мерзли, сопели, кряхтели, и тихо ругались. Но я с ними не остался. Я ведь отвечал за весь ротный опорный пункт. Мне надо было посмотреть еще и пехоту.

Расстояние от одного взвода до другого оказалось не таким уж и маленьким, как мне думалось. Пробираясь по ямкам и кочкам, я тратил достаточно времени, чтобы обойти всех. Так, перемещаясь между взводами, я и провел несколько ночных часов.

Наконец, запел муэдзин. Пел он красиво, я даже заслушался. На одной стороне неба появилась розовая полоска зари, на другой еще отлично различались звезды, ветра не было. Стояла необыкновенная тишина. Даже собаки, непрерывно брехавшие на кого-то полночи, заткнулись. Это были прекрасные минуты, и я не торопился выходить из чувства легкого очарования, которое меня окутало. А зачем? Неприятности никуда не денутся — они сами придут.

Хотя все, пора опять обходить посты. Мало ли… Обычно на рассвете, когда все спят, и нападают. Как немцы, в четыре часа утра.

У самого края наших позиций, в одиноком окопе, спал с открытым ртом солдат. Что-то у меня в голове щелкнуло. «Ага, Бандера! И твои солдаты спят!». Я тихо подошел к спящему бойцу, осторожно забрал у него автомат, и неторопливо зашагал к БПМ Степана. Хватит дрыхнуть! Пусть встает, и полюбуется, как его доблестные пехотинцы службу несут.

Если бы это все было бы в части, я бы автомат не забрал. Я не службист. Ну, устал солдат, ну, уснул. Ну и что? Но только не сейчас. Здесь, в Чечне, из-за одного сонного дебила нас всех могли элементарно убить. А погибать вот так, будучи зарезанным во сне… Нет, это глупая смерть, я так не хочу. А потому хоть к этому несчастному бойцу я не питаю ни капли зла, но проучить его, в назидание другим, надо… Надо, Федя, надо!

Я постучал в командирскую БМП. Высунулась чумазая водительская морда.

— Ротного давай, — сказал я.

Морда исчезла. Через две-три минуты из люка показалась взъерошенная со сна голова Бандеры.

— Чего тебе? — грубо и недовольно спросил он.

Я издевательски усмехнулся.

— Угадай, — сказал я неторопливо, предчувствуя эффект, — откуда у меня два автомата?

Степан все понял. Он молча и быстро вылез из машины, и без излишних церемоний просто спросил:

— Где?

Я повел его к провинившемуся пехотинцу. Даже когда мы пришли, он все еще спал. На губах играла мечтательная улыбка. Должно быть, во сне ему снилось что-то приятное. Я неожиданно увидел, какой это, в сущности, еще мальчишка. Просто мальчишка! Мне даже стало на мгновение жалко его. Может быть, надо было просто разбудить?

Но тут я представил себе, как моя мама получает на меня похоронку, и жалость из меня словно выдуло ветром. Я сжал зубы. Бандера вообще был в ярости. Он размахнулся, и ударил бойца ногой по голове, хотя в последнее мгновение ногу все-таки придержал.

Солдат стремительно вскочил, заметался в окопе, кинулся за оружием… А его как раз и не было. Оно было у меня в руках.

— Ну, что? — спокойно спросил я у метавшего глазами молнии Бандеры. — А ты все говорил — твой взвод! Твой взвод! А твой?

Я отдал автомат Степану, а тот молча и пристально рассматривал своего солдата. У того дрожали губы. Вряд ли от боли. Скорее от осознания того, что он натворил.

— Я тебя под трибунал отдам, животное! — процедил Бандера, повернулся, и уже не обращая на нас никакого внимания, отправился к себе…

Поселок этот назывался Герзель-Аул. Все утро мы, как полные идиоты, проторчали у минометов.

Правда, Бандере по рации сообщили, что к нам движется какая-то колонна, и Степан приказал нам готовиться к открытию огня, но вскоре оказалась, что колонна эта наша, и прошла она вообще мимо нас.

А потом я подумал, что мы с Бандерой вообще как «тупой и еще тупее», потому что боевики колоннами по Чечне в дневное время точно не передвигаются. Господство в воздухе, знаете ли, никто не отменял.

Где-то с обеда напряжение спало, (да и сколько можно в нем находиться? человек ко всему привыкает), и бойцы, при нашем молчаливом попустительстве разбрелись по своим делам.

Я сидел на ящике с минами, обозревал окрестности, и ждал развития событий.

К вечеру Бандера получил приказ сворачиваться.

— А что мы тут стояли? — спросил я так, из чистого любопытства.

— А все уже, — ответил мне Степан, — зачистка закончилась. Мы уезжаем на новое место.

— Так мы что, типа передвижного блокпоста что ли будем?

Ротный немного подумал, потом кивнул головой:

— Да, что-то вроде этого.

Глава 4

Так оно и получилось. Насколько я понимал ситуацию, наша бригада выполняла функцию устрашения. Мы окружали поселок с нескольких сторон, разворачивались к бою, и ждали пока внутренние войска пройдут по нему, и, может быть, даже кого-то обыщут. Если все проходило нормально, а чаще всего так оно и было, то мы снимались с одного места и переезжали на другое.

Постепенно все привыкли к кочевому образу жизни, приспособились, и начали потихоньку волынить.

Если поначалу мы окапывались почти по полному профилю, то вскоре стали копать только ямки под опорную плиту, да и боеприпасы вынимать не все, а по паре ящиков на расчет.

Конечно, это было неправильно. Но как я мог заставить делать бойцов то, что даже мне начинало казаться излишним, не говоря уж о них. Зачем полдня долбить замерзшую землю, (спасибо, что погода стояла теплая и сырая, и копалась почва еще относительно неплохо), если завтра утром мы почти наверняка с этой позиции свалим?

Да и тот, кто будет летом убирать урожай, (а тут, как ни странно, были посеяны какие-то озимые), нам за ямы спасибо не скажет.

Вот Бандера, тот своих бойцов заставлял закапывать БМП. Для чего? Зачем? Он думал, бой будет? Мы по поселку едем, по нам никто не стреляет, хотя вот, пожалуйста, выскакивай из-за забора с гранатометом, и стреляй в упор! Куда же мы с этих узких улочек денемся-то? Нет, не стреляют. Стоят молча кучками у домов, разглядывают, ничего не делают.

Иной раз подумаешь: «Твою же мать! Ведь совсем недавно, и пяти лет не прошло, были советскими гражданами, в одной стране жили, в одной армии служили, одни книги читали и телевизор смотрели. А сейчас едешь по этой Чечне, и ясно чувствуешь — чужая это земля, враждебная нам. Нехорошо тут. Домой хочется… Но и так, чтобы этой национальности у нас тоже никого не было. Мы у себя будем жить, а они пусть у себя. Мы к ним ни ногой, но и они к нам — тоже»…

Я проснулся. Как обычно, в одиночестве, Сомов спал в кузове, вместе с бойцами. Он как-то быстро нашел со всеми общий язык, и ему было интересно поболтать. Со мной особо не поговоришь. Не о чем.

Да, у меня поменялся водитель. Старкова у меня куда-то забрали, мне передали другого — Бичевского. Но я предпочел перейти в машину к Сомову — с ним мне было проще.

Вокруг царила мгла — ни одного огонька вокруг. Где-то бухала дальнобойная артиллерия. Но это не она меня разбудила. К ее гулу я давно привык, уже и внимания никакого не обращал. Нет, тут что-то другое. Я посмотрел на часы: светящиеся стрелки показали два часа ночи. За стенкой кабины кто-то возился.

«Надо посмотреть, есть ли кто на посту?» — подумал я. — «А то вообще нюх потеряли».

У меня было три расчета, так что времени на ночное дежурство каждому доставалось не так уж и много. А если еще учесть, что бойцам и днем-то делать было, прямо скажем, нечего, то постоять на часах они могли и без особых затруднений. Так что никаких послаблений я им давать не собирался.

Конечно, впереди стояла пехота Бандеры, и я ни минуты не сомневался, что у Степана часовые несут службу как надо. И тем не менее.

Я со вздохом открыл кабину. Выпрыгнул, под ногами чавкнула грязь. Вообще-то, что садиться в «шишигу», что высаживаться — одинаково неудобно. Но я уже столько раз это все проделывал, что выполнял этот гимнастический трюк не задумываясь — одним стремительным движением. Кстати, если движение не будет достаточно стремительным, в кабину хрен попадешь.

Обогнув кузов, я откинул полог, и присмотрелся. Было темно, все спали.

— Боев, — негромко, но внушительно позвал я. — Боев!

В самом углу кто-то завозился.

— Я тут, — отозвался сержант.

— Боев, кто сейчас должен стоять?

— Адамовский расчет должен, — сонным голосом ответил мне Боев. И снова затих.

Надо было идти к другой машине. По дороге я прошел вдоль минометов. Никого. Спят, падлы!

Теперь я откинул полог у другой машины.

— Адамов! — крикнул я в темноту.

Там молчали. Притворялись.

— Адамов! — уже громче позвал я командира расчета. — Сейчас залезу к вам и начну бить все подряд. Я вас, блин, не трогаю, но это не значит, что на меня можно забить.

Лезть мне, слава Богу, не пришлось. Я, честно говоря, брал на понт. Я даже не знал, чем их бить-то, раз обещал. Разве что прикладом от автомата? Так у меня складной, еще сломается, не дай Бог! У нас тут недавно предохранитель от двойного заряжания сломался, так я полночи просидел, так ничего и не смог сделать. Согнули бойцы какую-то пружину, уж не знаю как ухитрились, и как я ее не пытался распрямить, все не так получалось. В конце — концов, я бросил предохранитель в бардачок, и сказал расчету Абрамовича: «Ну, теперь пеняйте на себя. Коли две мины сразу забросите в ствол, то домой вас отправят в виде полуфабрикатов». Не знаю, проняло или нет. По их грязным лицам ничего не поймешь…

Адамов высунулся наружу.

— Так Боев же должен стоять! — сказал он.

Так, начинается.

— Он мне только что сказал то же самое в отношении тебя, — злобно прошипел я. — Хорошо. Сейчас я поднимаю все расчеты, и начинаем немедленно разбираться, кто сейчас должен быть на позиции.

Это подействовало. Разбираться затем с самим Боевым Адамову совсем не хотелось. Он вернулся в кузов и начал расталкивать свой расчет.

Минут пять они выползали. Показался высокий и нескладный Имберг, затем «трансвестит» Мелешко. Это я его называл про себя «трансвеститом». Но, по большому счету, так оно и было. Вот достался мне подарочек!

Этот тонкий, нервной организации паренек из Сочи, как оказалось, работал в одном из салонов парикмахером. Ох, чует мое сердце, не зря он туда пошел. Не зря. И голос у него был какой-то тонкий, и весь он из себя был чувственный и гламурный. Ну нельзя таким в нашу армию. Здесь же затопчут.

Поначалу ему крупно повезло. Его приметили, и взяли в штаб писарем. Рисовал он отменно, писал каллиграфически, чертил сносно.

Но вот беда — попал он в третий батальон, а там постоянно черти что творилось. То все местные офицеры и прапорщики как один писали рапорта на увольнение, то всех бойцов оттуда разбрасывали в другие части, то на его базе какие-то новые подразделения формировали… Короче, в одну из таких компаний по реорганизации сочинца из штаба вымели в связи с ликвидацией самого штаба как такового. Да и людей не хватало. И забросили гламурного паренька к нам в минометку.

Думаете, наши рабоче-крестьянские красноармейцы не сообразили, кто есть кто? Раньше меня еще сообразили. И сделали соответствующие выводы.

Мне пришло в голову собрать всех сержантов и довести до них свои, не совсем приятные, соображения.

— Парни, — сказал я по-простому. — Предупреждаю. У таких людей тонкая душевная организация. Если вы тут с ним устроите мужеложество, то он может потом что-нибудь нехорошее выкинуть. Выстрелить в кого-то, или поджечь что-нибудь. Я — против. Я доступно излагаю?

— Хорошо, мы будем осторожны, — сказал мне Боев. (Ну самый активный сержант! Ну просто энергию девать некуда!).

Мне сильно не понравилось, как именно он это сказал.

— Ты в смысле, что во время секса предохраняться будешь? — спросил я. — Вы не поняли, наверное. Я предупреждаю, что если что-то подобное произойдет, то я ничего скрывать ни от кого не буду. Мне это не нужно. Мне влетит, но некоторые половые гиганты пойдут под трибунал. Между прочим, если кто забыл, мы на войне. И трибунал тут судит по законам военного времени.

Это я приврал. Не было у нас никакого трибунала военного времени. Ушло это все вместе с Красной Армией. А с ней вместе ушла и воинская дисциплина. У нас как в банде стало: может главарь держать всех в узде, будет порядок. А не может — не будет. Вот Бандера мог заставить. У него взгляд такой — сразу видно, что может убить не задумываясь. И его бояться. Я так не могу, и мне на порядок труднее.

Может быть бойцов и проняло, так что сексуальных поползновений вроде бы не было. Но гоняли его, бедолагу, все равно по черному.

— Так, — сказал я построившимся бойцам. — Заступаем на пост. Будем сидеть, как положено, до утра. И я с вами. Так уж и быть, сегодня подежурю.

Мы расселись на ящиках от мин и предались молчанию. Потом, чтобы не заснуть самому, я начал расспрашивать бойцов о личной, гражданской жизни.

Сегодня тон задавал наш парикмахер. Он чуть не со слезами описывал свой салон красоты, как он здорово делал прически, как его хотели отправить на конкурс парикмахерского искусства, и все сорвал этот дурацкий призыв.

Он затронул тему, как много бабла удавалось ему срубить с отдыхающих баб за сезон, и я недружелюбно спросил:

— А как же ты сюда-то попал? Бабла не хватило откупиться?

Даже в темноте я определил, что Милешко потупил голову и пробурчал:

— Не хватило.

Суровый Имберг, который обычно молчал, неожиданно добавил:

— А он военкому, наверное, изменил. Тот его в отместку и отправил в армию.

Это было так неожиданно, что я просто заржал. И больше не от того, что сказал Имберг, а от того, что именно Имберг это и сказал. Кто же мог ожидать от него такого?!

Сочинец обиженно замолчал и надулся. Тогда заговорил Адамов.

— Долго мы так кататься будем, товарищ лейтенант? — спросил он.

— Тебе что? Плохо? — ответил я мрачно. — Или ты хочешь опять в часть? В расположение?

— Нет. Совсем не хочу! Здесь лучше.

Не знаю, в чем тут было дело, но кроме Милешко обратно действительно никто не хотел. Несмотря на все неудобства, здесь было свободнее, и интереснее. Кормили нас плохо, но зато можно было много спать. А как говорится, «солдат спит, а служба идет».

Да, кормили нас не только плохо, но и странно. У нас с Бандерой были разные источники обслуживания. Наш огневой взвод кормил и поил старшина первой минометной батареи прапорщик Чорновил. У пехоты был свой старшина. Вместо того, чтобы как-то там на ПХД договориться, к нам на позиции гоняли две машины. И нашу, и ротную. Иногда старшина не мог нас разыскать, (или якобы не мог нас разыскать). Тогда нам просто элементарно было нечего жрать. И даже пить. Ведь мы частенько стояли в таких местах, где до воды было как до Луны… пешком.

У Степана на нашего старшину было огромный зуб еще со времен осады Первомайского. Он должен был снабжать питанием подразделения Бандеры, но почему-то не стал этого делать. В результате двое суток пехота Степана не могла не только поесть, но даже воды попить. Бандера грозился убить нашего пронырливого папоротника, прямо заявляя, что тот не появлялся на позиции исключительно из-за трусости. Боялся, как бы в него не попала шальная пуля. А там, где тогда находился Степан, пули летали достаточно часто.

В общем, старшина Чорновил об этом знал, и предпочитал Бандере на глаза не попадаться. Во избежание…

Да и то, что он привозил, назвать полноценной едой, конечно, было затруднительно. Какой-то странный суп, в виде однородной массы, полусухая пшенка, похоже, без масла, и чай без сахара.

«Вылить бы тебе, сволочь, все это за пазуху», — частенько думал я. — «Но проблем будет!… Вообще еду возить перестанет, совсем».

Ну, это я мягкость проявил. Бандера бы, наверное, вылил. Не знаю, что там им их старшина привозил, но раз они со Степаном расставались по-дружески, то, наверное, что-то получше, чем у нас. А может и так быть, что он ротному вообще отдельно что-нибудь привозит. Я как-то раз заметил, что Степан не очень много ест, и совсем мало выпивает. Мне показалось, что у него нелады с желудком…

— Пострелять бы! — мечтательно сказал Адамов.

Да, последний раз мы стреляли, наверное, с неделю назад. Это были осветительные мины. Их у меня было всего-то несколько ящиков, и, как я не экономил, кончились они весьма быстро. С тех пор Бандера постоянно требовал от меня привезти еще. Сначала мне было просто лень. Это ведь нужно мне было всю ночь не спать, лазать по грязи, готовить эти мины к стрельбе, (они настраиваются специальным ключом, который у меня, к счастью, был), а потом слушать претензии ротного, что я или слишком высоко их зажег, или наоборот — слишком низко.

Потом я созрел, но тут как раз приехал начальник артиллерии бригады Гришин, с инспекцией, и я спросил его, можно ли мне подбросить осветительных, на что тот сообщил, что на складе таких мин нет, и не предвидится. Есть осветительные для 120-миллиметровых минометов, но у нас в батальоне таких минометов нет. «Потому они и есть», — рассудительно добавил начальник артиллерии о минах.

Мне все стало ясно, и я принялся клянчить гораздо более ценную для меня вещь — лучевой прибор разведки, попросту называемый ЛПР. Тем более что на груди Гришина именно такой и висел.

«Что мне делать с одним биноклем?» — попытался я разжалобить подполковника.

Тот посмотрел на меня как на больного, и вместо этого, словно в насмешку, предложил мне подбросить обычных мин.

«Мне эти-то девать некуда!» — зло сказал я.

Еще бы! За все это время мы не произвели ни одного боевого выстрела! Все то, что я таскал в своих машинах с Хасавюрта, оставалось в целости и сохранности. Хоть бы для тренировки расчетов дали пострелять! Куда там… Ротным минометам пока применения не было. Пехота в огневой контакт не вступала, ну и мы, соответственно, помалкивали…

— Нет, дружище, — ответил я Адамову, — нельзя нам пока стрелять… Да ты и не рвись, настреляешься еще, не дай Бог! По самое не хочу…

Глава 5

— Где палатки? — спросил меня прапорщик Чорновил.

Блин, откуда он вообще взялся, в этом Дагестане с такой западенской рожей и фамилией? Говорят, уже пару десятков лет тут служит. Ему и правда, меньше пятидесяти дать трудно. Такой весь из себя морщинистый, но глаза живые. Хитрые такие глаза, цепкие. Бандера его «жидом» называет. А я его называю на «вы». У меня просто язык не поворачивается на «ты» к нему обратиться. Мне все кажется, что он мне в отцы годится… А может, так и есть? Я в паспорт ему не заглядывал.

— Где палатки? — повторил свой вопрос наглый папоротник.

Вот ведь липучий какой! Сказать что ли? А то ведь не отстанет.

— Я их временно лейтенанту Бандере отдал. У них в БМП холод собачий, а мы все равно в кузове живем. Вот они попросили, и мы отдали.

Ага! К Бандере он не пойдет. Это точно. И связываться побоится… Хотя нет, из-за имущества не побоится. Этого у него не отнять. Но, пока он замолчал, надо разрядить обстановку.

— Я их в любой момент заберу. Да вон они стоят!

Да, впереди, в линии пехоты, стояли наши казенные палатки, наполовину зарытые в землю. Степан не только БМП в землю закапывал, но и свое временное жилье. Впрочем, это вполне разумно. Не дай Бог обстрел какой, так в земле гораздо больше шансов выжить. У нас вот, например, шансов ноль. Если вдруг попадут в нашу хоть одну «шишигу», то накроемся мы все, так как у нас в кузовах боеприпасов куча. Сдетонируют, и будут наши ботинки за три километра искать. Блин, ложишься спать, и не знаешь, проснешься утром или нет.

— Ладно, хорошо, — пробормотал прапорщик, и устремился к своей машине. Нам он опять привез несладкий, бледный чай, и сухую кашу, которая как ни пихай, в горло все равно не лезет. И это с учетом того, что страшно хочется жрать.

Я папоротнику намекнул, что еда хреновата, так он мне сказал, что после войны и такой не было. Неужели и правда, помнит, что было после войны? Да врет он все. Не может быть, чтобы такой старый был! Не верю!

Хорошо, что Чорновил как-то забыл про буржуйки, которые он нам привез недели две назад. Мы их установили прямо в кузовах. Стоит машина, из нее труба, и дымок идет. Терем-теремок, мать вашу!

Тут ведь и порох, и боеприпасы… Я сначала нервничал, а потом привык. И внимание перестал обращать. А вот если бы старшина увидел!.. Вот визгу-то было бы! И наверняка начальству нажаловался бы. Он-то сам в кунге живет, ему наши проблемы не ведомы.

Позади меня послышался звук подъезжающего БМП.

— Э, Паша, давай сюда!

Я обернулся. Ну точно, Степан.

— Чего тебе?

Я не очень дружелюбно ответил. Редко можно было ждать от ротного чего-то хорошего. Или начнет наезжать, что я свои машины не закапываю, или вообще вызовет к себе, и начнет что-то втирать не в тему. По-моему, ему просто скучно, вот он так, типа, и общается со мной. И все-таки… Мне же то же скучно.

— Поедем на ПХД. Может быть, еще и спальники остались. Молчанова встретишь.

— Какие спальники? — Я удивился.

— Какие- какие! — Передразнил меня Бандера. — Самые обычные. Вчера офицерам раздавали. А ты, небось, дрых, как обычно?

На мгновение меня обожгло: как же так, раздавали, а мне? А как же я? А потом мне самому стало стыдно. Вот ведь выработался рефлекс в армии, хватать все, что дают. Нужно, не нужно… Какая разница?! Дают — хватай! А мне спальник и не нужен. Я в кабине сплю, не разуваясь. Не мерзну, слава Богу, и этого достаточно.

Однако обстановку, хоть ненадолго, но сменить хотелось. Я залез на броню, мотор взревел, и мы двинулись.

Земля днем оттаяла, и вся грязь из-под гусениц полетела мне прямо в лицо. Я начал ругаться. Степан засмеялся.

— Ты что, специально? — обиделся я. — Чего ржешь?

Степан даже не ответил. Правда, и смеяться перестал.

На ПХД спальники кончились. Впрочем, меня это не огорчило. Зато сильно расстроился Бандера. Он, видите ли, углядел на ком-то горный свитер; естественно, поинтересовался — «откуда», и получил ответ, что «вчера давали». А Степан-то и не знал! Ага! Как-то он посмурнел. Зато у меня нашелся повод позлорадствовать. Не все же надо мной насмехаться, правда? Ощути себя лохом! Может, человечнее станешь?

С Молчановым поговорить толком мне не удалось. Опять он чем-то траванулся, и каждые полчаса нырял в кусты на оправку. Какая уж тут беседа, если у собеседника на самом интересном месте вдруг вылезают из орбит глаза, и он несется куда-то вдаль, боясь расплескать свое внутреннее «богатство» раньше времени.

Вообще-то, здесь все неплохо устроились. Кунг в машине связи чем-то похож на купе, только без верхних полок. А вот нижние есть, и столик посредине. Опять же, радио, карты, компания вечером. Что ж так не жить? Так жить можно.

Я позавидовал, и пошел искать Бандеру. А то еще уедет без меня, с него станется. Что ж мне тогда, пешком топать до расчетов? В принципе можно дойти, но ведь сколько времени уйдет на это? Да и не хочется, если честно, одному тут ходить. Опасно.

Вдруг я увидел, как возле машины связи показался кутенок. «Интересно, чей?» — подумал я. — «Где-то у местных стырили? Или сам прибился?».

Впрочем, мне это было по барабану. Что-то не видел я БМП господина Бандеры. Вот это было серьезно. Я обошел почти весь ПХД, но не видел нашей машины. Пришлось вернуться к Молчанову. И тут я заметил, что Степан стоит около машины связи, и на чем свет стоит, клянет меня.

— Где ты был? — заорал он.

— Да я весь лагерь обошел, тебя искал, — заорал в ответ я. — Ты где сам был?

Внезапно ротный сделал кислое лицо, перестал визжать, и спокойно сказал:

— Поехали.

Я запрыгнул на броню, и мы помчались обратно. Среди лязга гусениц, и рева движка мне послышалось какое-то повизгивание. Очень похожее на собачье. Я сразу все понял.

— Чего, Степа, — с усмешкой сказал я. — Спер собачку-то!

Бандера самодовольно усмехнулся. Он крикнул в люк:

— Дайте сюда Рекса.

Кто-то из бойцов снизу передал ему скулящую зверюшку. Степан устроился поудобнее, и принялся почесывать у щенка за ухом. Отчего тот, хотя и не сразу, но успокоился.

— Ну, теперь тебе будем с кем побеседовать среди гиббонов и пиджаков, — с сарказмом произнес я.

— Да — да, — рассеянно ответил мне лейтенант. Моего сарказма по поводу гиббонов и меня он не понял. Ну и ладно.

Минут пять мы пребывали в меланхолии. Меня бесила грязь, застывшая на лице, и я молча размышлял, чем ее убрать. Степан возился я собакой. Я уже было наделся, что мы вернемся без приключений в наше расположение, но не тут-то было.

— Так, — внезапно заорал Бандера. (Да так, что я аж вздрогнул). — Форсируем водную преграду.

Да, где-то уже ближе к нашим позициям что-то протекало. Ручей не ручей, река не река. Нечто среднее. Между прочим, я как-то добрел сюда в одиночестве, и неожиданно увидел в воде рыбку! Это было так удивительно! Среди зимы в реке плавает рыба. Правда, и зима здесь очень мягкая, и вода не замерзла, так что ей можно было спокойно плавать. И все-таки…

Так, Степан решил заняться полевыми учениями. Очень вовремя! Нет, их надо проводить, я не спорю. Но только без меня!… А-ап!!!

Блин, ну я так и знал, что добром это все не кончится. Мы застряли.

Я смотрел на ротного, и с удовлетворением заметил, что лицо Бандеры заливает краска стыда. Наконец-то проняло! Он сам нырнул в люк, выкинул оттуда водителя, и попытался выбраться из воды самостоятельно. Ничего подобного! Участок оказался какой-то неудачный. И низина, и яма, и воды много. Завязли мы хорошо.

Впрочем, крайнего Степан нашел очень быстро. Как-то даже удивительно, но это оказался не я, а водила.

Именно ему пришлось сползать с брони в воду, выбираться на берег, а потом бежать в расположение за помощью.

Пока он, пыхтя и отдуваясь, поскакал за второй машиной и тросом, мы со Степаном присели на броню, и погрузились в ожидание. А что делать-то? В ботинках прыгать в воду? Нет уж! Даже Степан, покрутившись на месте, смирился с неизбежным бездействием.

— Ты когда женился? — спросил он меня.

— В девяносто третьем, в июле.

Вопрос меня не удивил. Надо же о чем-то разговаривать. Так почему и не об этом?

— Сколько же тебе было?

— Двадцать один.

Мои короткие, сухие ответы его не смутили.

— А что так рано?

Тут я усмехнулся:

— А сам-то! Ты же тоже ведь женат. А лет тебе не больше, чем мне.

Странно, но лицо у ротного стало каким-то задумчивым и спокойным.

— Ну, мы же военные, нам положено рано жениться, — ответил он.

— И кто же это так решил? — Мой вопрос прозвучал несколько недоуменно, хотя я, в принципе, догадывался, что хочет сказать Степан.

— Просто служба сейчас стала такая опасная, хочется после себя кого-нибудь оставить. Чтобы дети были… Чтобы не пропасть просто так, как в воду кануть.

— Подожди, — спросил я осторожно. — Так у тебя же, вроде бы, нет детей.

— Ну да, — уже как-то печально ответил он. — Сначала возможности не было, а сейчас что-то не получается.

— Подожди, — сообразил я. — Ты, небось, переживаешь, что сюда поехал, и мало ли что, а детей нет?

Судя по мимолетной мимике лица, я попал в точку. Но Бандера не признался.

— Да нет, — сказал он. — Ничего со мной здесь не случится.

— Да ладно тебе, — начал настаивать я. — У меня вот тоже детей нет. И знаешь почему?

— Почему?

Тут я замешкался: стоит ли рассказывать об этом Степану. Но потом решил, что хуже не будет. И что в этом такого?

— Она не захотела. Сказала, вот в армии отслужишь, тогда и поговорим. Типа, вдруг с тобой что случится, и я буду мучиться. И одной с ребенком тяжело будет… Я так думаю, она считает, что если что, то без детей и второй раз можно легко замуж выйти. Ей ведь только двадцать лет всего.

— Даже так, — ротный несколько повеселел. Наверное, мои неприятности несколько скрасили его собственные.

— Ты где с женой познакомился? — продолжил я тему. Все равно приближающейся помощи не было даже и видно.

— А… В школе. У нас, типа, подшефная школа была. Вот я раз в третий класс и пришел. И она там. Дети эти бестолковые, наглые. И ничего не сделаешь! Так хочется заехать по ушам, а нельзя. Я еще подумал: «Как она, бедная, все это выносит?»… Посочувствовал. Потом пригласил в кафе вечером. А дальше все само собой уже пошло. И как-то быстро я и женился. Скоро выпуск был. Я ей сказал: «Вот скоро придется уезжать. А расставаться не хочется». Она говорит: «А и не надо расставаться. Хочешь, я с тобой поеду?». Я спрашиваю: «Это как? В качестве кого?». Она смеется: «Ну а в каком качестве я могу с тобой поехать, угадай». Тут до меня дошло.

— Получается, это она тебе предложение сделала, — несколько невежливо перебил я Степана.

— Что? — запнулся он. — А… Ну да! Получается так. Я, в общем, согласился. И расписались быстро. Прямо перед выпуском и расписались.

— Она теперь не жалеет?

Бандера задумался.

— Нет, наверное, — наконец сказал он. — По-любому ей жалеть не о чем.

— В смысле?

— Ну, что бы она там, в Казахстане делала-то? Оттуда русские все равно валят — так и так… Что за радость — училкой в казахской школе работать?

— А… Ну да, — согласился я. Спорить с этим было не о чем. У меня дома в соседях тоже переселенцы из Казахстана поселились. Продали все и дернули в Россию. Говорят, вовремя дернули. Сейчас уже сложнее переселиться.

— Ну, а ты чего так рано женился? — В свою очередь задал мне вопрос Степан.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — произнес я задумчиво. — Причин несколько. Самая главная, наверное, что предчувствие у меня было какое-то. Вот я так почему-то и предполагал, что окажусь на войне. Не знаю почему. Только я думал, что в Таджикистане воевать придется. А оказалось, что тут — в Чечне. Только хрен редьки не слаще… Во-вторых, жена мне нравится. Мне казалось, что если я ее упущу, то ее обязательно кто-нибудь перехватит. А как девчонку намертво к себе привязать? Проще всего жениться.