Окрыленные внезапным спасением, «чумазики» исчезли в мгновение ока.

Я вернулся обратно как раз в тот момент, когда Армян, сделав в бампере два отверстия с помощью выстрелов из пулемета, заканчивал установку противотуманок. Все это выглядело красиво, но, увы, бесполезно.

— Они гореть будут? — спросил я у водителя.

— Нет, — ответил Армян, прикручивая фары и не поднимая головы. У меня проводов нет… Потом если достану, попробую сделать что-нибудь.

В этот момент ко мне пришел Трофимов.

— Ротный просил передать, что вас в штаб вызывают, — сказал он и ушел.

Я задумался. Насколько я знал Франчковского, он мог так идиотски подшутить. Вполне мог. Я бы приехал в штаб, меня бы там никто, естественно, не ждал, я бы вернулся обратно, а лейтенант долго ржал. Трудно понять над чем, но ржал бы. Наверное, у них в училище это считалось ужасно остроумным.

Поэтому я решил предварительно сходить к Франчковскому и посмотреть в его глаза. И если бы заметил в них хоть искру неискренности, то просто послал бы его, и никуда не поехал. Моя рация была настроена на Найданова, а частоту штаба я не знал. Спрашивать Найданова мне не хотелось. Если меня и правда вызывали, то на выяснение этого факта через Андрея наверняка ушла бы куча времени.

Внезапно меня прошибла мысль, от которой даже вступило в ноги. «А вдруг меня уже уволили!?», — подумал я, — «И пришел приказ»? Конечно, это было маловероятно — по срокам мне было еще служить и служить. Но вдруг?! Иначе, зачем я понадобился в штабе?

Я пришел в Франчковскому. Он со вздохом посмотрел на меня.

— Я тебе не доверяю, — честно сказал я. — Ты можешь меня обмануть.

Минуту Франчковский молчал. Наверное, хотел сказать — «Не веришь — не езди никуда!» — но передумал. В конце концов, при возможном выяснении впоследствии всех обстоятельств дела, я бы ни секунды не колебался, чтобы пояснить, почему именно я не приехал. И у меня также были друзья среди «отцов — командиров», а Франчковский не был всеобщим любимцем. И он знал это.

Вздохнув, ротный набрал связь со штабом и протянул мне наушники. Я узнал Санжапова.

— Вызывали, товарищ майор? — спросил я.

— Да, да! Давай приезжай.

— Сейчас буду, — ответил я, и вернул наушники ротному.

Я вернулся в машину и приказал Армяну выезжать.

— Куда мы? — спросил он.

— В штаб.

— Товарищ лейтенант! А можно мне к нашим заскочить?

Подумав, я кивнул:

— Хорошо, только не надолго…

Я прибыл к штабу, отпустил Армяна к «своим», и увидел Васю, такого же недоуменного, как и я.

Мы одновременно подошли к штабному кунгу, и обменялись рукопожатием.

— Ты чего здесь? — спросил я.

— А ты чего? — вопросом на вопрос ответил мне Рац.

В этот момент из кунга вышел Санжапов.

— Прибыли? — сказал он. — Заходите.

Мы прошли за майором. Я следовал за Васей.

Командир батальона взял со стола бумагу и зачитал.

— Приказом номер ноль три шестьдесят семь от двадцать пятого сентября тысяча девятьсот девяносто пятого года вам присвоено очередное воинское звание — старший лейтенант.

Санжапов взял со стола две пачки перетянутых бумагой погон, и вручил мне и Васе.

Это было очень приятно. Впервые за последнее время такое событие — очень приятное и ни к чему не обязывающее. Ну, так, относительно не обязывающее.

— Товарищ майор, — сказал Вася. — Вы же понимаете, мы сейчас не в состоянии «обмыть» это событие…

— Ладно! Ладно! — отмахнулся майор. — Потом сочтемся — после войны.

— Спасибо, — сказал я сердечно. — Большое спасибо. Как только представиться возможность, так сразу и проставлюсь.

— Ну, хорошо, хорошо… — забормотал комбат, и мы поняли, что наша аудиенция закончена.

— Как дела? — спросил я у Васи, когда мы вышли из кунга на воздух.

— Да ничего, — ответил Рац. — А тебя сильно потрепали, я слышал?

— Да, сильно, — воспоминания о массе неприятных минут прыгнули мне в глаза, — но со мной ничего. Цел и невредим.

Мы оба плюнули через левое плечо.

— Зайдешь? — спросил меня Вася.

Я заколебался, но долг взял верх:

— Нет, не могу. Надо водителя забрать, и двигать обратно. У меня там расчеты одни остались — мало ли что?

Вася пожал плечами и ушел, а я пошел разыскивать Армяна. Искал я его недолго. Он оказался у костра, вместе со всеми остальными нашими водителями. Здесь же сидел и Найданов.

Я не удержался, и похвалился своими новыми погонами, но особого впечатления на него это не произвело.

— Завтра батальон выступает к Центорою.

— Как так? — Я очень удивился. — Что, обратно пойдем? Мы уже были в Центорое.

— Да нет, — засмеялся Найданов. — Это другой Центорой, впереди. Тут их много — центороев этих. Почему одинаково называются — не знаю. Но что есть — то есть… Хочешь чаю?

Я собирался сразу забрать Армяна, и уехать… Но услышав заманчивое предложения, остался. Чай — это хорошо!

Я присел к костру и волей — неволей выслушал то, о чем втирал своим товарищам, пораскрывавшим рты, мой красноречивый водитель.

— Вот, я этим бабам говорю — «Вы здесь вдвоем жить не сможете, в этой комнате. Вам тут покоя не дадут»! Они мне не поверили, сказали, что обойдутся. Соплячки, только из дома! Ничего не видели, ничего не понимают. Ну, вечером к ним шобла и завалилась. Сожрали все, поизгадили. Я к ним на следующее утро захожу, и говорю: «Ну что, девчонки? Не поверили мне? А я предупреждал! Как можно в этой общаге без защиты жить? Любой, кто захочет, зайдет, и обидит… У меня комната есть своя, нормальная комната. Сами посмотрите, сходите, если не верите. Мне просто вас жалко. Давайте я с вами буду жить. Я не допущу тут беспредела! Обещаю… Ну, они поломались еще немного, а потом согласились. Короче, я к ним переехал.

Тут у одной бабы, Наташка которую звали, оказывается, хахаль есть. Здоровый такой кент! Ну, она ему, конечно, сказала, что «вот так и так». Он приехал, весь такой на понтах, и ко мне. Я ему вежливо объясняю. Я, говорю, не сплю с ними, ты не думай. Я исключительно их жалости взял их под свою опеку. Хочешь, ты переезжай к ним, и живи, если можешь! А одни они жить тут не смогут… Или пусть тогда квартиру снимают… Ну, чувак репу почесал, Наташка и Катька ему ситуацию обрисовали… В общем, ничего он не сделал, уехал в раздумьях.

— Ну а потом что? — спросил Армяна маленький Зерниев. — Ты что, так и жил с ними?

Армян прихлебнул из кружки — (то ли чай, то ли чифирь) — и спокойно ответил:

— Да, пожили еще немного, а потом они, и правда, на квартиру слиняли.

— Ну, и что? Не одной не вдул. — Солоха произнес это так, чтобы все поняли, что уж он-то вдул бы всей общаге по два раза.

— Ну как не вдул, — засмеялся Армян. — Обеим и вдул. Спал с ними по очереди. А когда и втроем.

— И той, у которой жених был?

Мой водитель откровенно засмеялся:

— Она больше всех и давала. Еще и уговаривала. Я ей сказал — «Презики сама покупай, у меня столько денег нет». Ну и покупала. А если не было… Тогда минет. Только так.

Мне почему-то казалось, что Армян врет. Нет, вряд ли он мог выдумать всю историю, (то же мне — Ги де Мопассан) — но, скорее всего, все было гораздо скромнее. На счет того, чтобы он двух девок каждую ночь «отоваривал», и они только пищали, да друг друга от постели отпихивали, мне верилось слабо.

Бойцы верили. У Зерниева завистливо блестели глазки.

Внезапно я подумал совсем о другом.

«Вот, наверное, далеко не все и с женщиной спали. И убьют в бою, и даже не узнают, как это бывает, как это бывает здорово, а бывает, что и нет. И кто-то женихов не досчитается. Убивают здесь женихов. Вот этот — Зерниев — вроде мелкий и наглый, но и он, может быть, был бы нормальным отцом. А Женя Попов? Хороший, добрый, работящий, безотказный и веселый был парень… Убили Женю. И не будет детей, похожих на него. И не будет он их качать на руках. И книжки читать, и счастливые глазенки видеть детские. И слово «папа» не услышит… А Шура Эйнгольц…».

Меня прошибла слеза. Каюсь, я сентиментален. Сентиментален и жесток. Когда я начинаю плакать от жалости, я зверею. Жалость во мне удивительным образом сочетается с ненавистью. Я подумал о милой малышовой улыбке, и мне захотелось кого-то убить. Убить того, кто мучает и обижает этих малышей… Нет, не просто убить. Медленно — медленно разрезать на маленькие кусочки. И улыбаться при этом… От злобы и бешенства я схожу с ума…

Меня передернуло. У меня на глазах выступили слезы. Это один из моих недостатков. Мне вовсе не хотелось, чтобы эти мои слезы увидели солдаты. Я наклонился над кружкой, и зашмыгал носом.

— Холодно чего-то! — сказал я Найданову, словно оправдываясь. — Как бы насморк не подхватить…

Глава 7

Батальон в пешем порядке ушел вперед, а я со своими расчетами остался на прежнем месте. Еще вчера вечером, от скуки, обошел окружающий нас лес. Нашел два родника, с очень вкусной водой, какие-то ржавые запчасти от сельхозтехники, не совсем понятно как здесь оказавшиеся, а более ничего. Даже пластиковых бутылок не нашел. Этого добра в Чечне было мало. Как-то не водились здесь любители «Пепси» и «Кока-Колы». Здесь все больше водились любители гранатометов и автоматов.

Кстати, на всякий случай я очень внимательно смотрел под ноги. Только на растяжку еще наступить не хватало. В лучшем случае что-нибудь оторвет… И это — в лучшем случае!

В данный же момент времени я сидел возле рации, и ждал указаний. Рота Франчковского укатила на БМП к штабу, там их и оставила, а дальше пошла пешком.

Армян, где-то позади меня, рассказывал очередную историю о своих похождениях — на этот раз бойцам из моих расчетов. Я его не слушал, мне было уже неинтересно. Я с нетерпением ждал сигнала о выдвижении. Как же так? Все самое интересное происходит где-то там, впереди! Без меня!

Но команда на свертывание и движение вперед поступила только где-то к трем часам дня. Мы тут же погрузились, (хотя минометы, на всякий случай, я заранее убирать запретил), и отправились догонять батальон. Впрочем, очень скоро моя передовая «шишига» уперлась в «василек». Найданов двигался впереди нас, вот мы его и догнали.

Еще несколько километров, и я увидел местность, почти полностью заполненную войсками. По правую сторону от дороги стояли внутренние войска, а по левую — наш батальон.

«ВВ» я увидел, как ни странно, впервые. Столько я уже прошел по Чечне, а внутренние войска мне все никак не попадались. Я смотрел во все глаза. Все было необычным: и эмблема на машинах — в виде двухцветного круга — красный сектор сверху и желтый снизу, с буквами «ВВ», БТР-80 — на колесах, и даже бойцы были какие-то более подвижные и суетливые.

Я заметил, как какой-то офицер из ВВ носится с видеокамерой. «Ну, вот», — подумал я, — «у меня даже фотографий не будет. А у кого-то будет целый фильм!». Однако времени на зависть не оставалось — мы свернули налево, в низину. Здесь и встали.

Позиция меня удивила.

— Привет! И что, здесь разворачиваться? — спросил я Найданова. — Куда стрелять-то будем, отсюда же не видно не хрена!

— Да, разворачиваемся, — сказал Андрей. — Ты развернись, а все остальное — потом. Ладно? Надо будет, сейчас точки наводки определим, минометы сориентируем…

Я отошел. Раз сказали — так сказали! Мое дело какое? Выполнять! Ну и все…

Я быстро забыл об этой мелкой проблеме, потому что место было необычное. Не было еще такого, чтобы наша часть располагалась в поселке. А здесь был именно поселок. Пустой, с брошенными, местами полуразрушенными домами. Но все-таки поселок.

Наверху, к югу от нашего месторасположения, я разглядел артиллерийские позиции… И Серегу! Точно — Серега! Ого, сколько я его не видел! А правда, сколько я его не видел? Я призадумался. Где-то месяца полтора, кажется.

Я огляделся, убедился, что личный состав уже полностью занят своими собственными делами, сказал Абрамовичу и Боеву, что иду наверх, к артиллеристам, и ушел. Уж больно мне хотелось увидеть Нелюдина, и узнать у него какие-нибудь новости. Все равно какие! Лишь бы что-нибудь новенькое.

Я не стал обходить по дороге, взобрался прямиком по круче, хотя это было и нелегко, и почти сразу наткнулся на Серегу.

— Ого! — воскликнули мы одновременно. И обнялись.

— Ну, какими судьбами? — спросил я. — Вы теперь вместе с батальоном будете двигаться?

— Наверное, — пожал плечами Нелюдин.

— Кстати, спохватился он. — Тебе старшего дали?

— Да, конечно! — ответил я.

— А ты обмывал? — хитро прищурился Серега.

Я горько усмехнулся:

— Издеваешься… Откуда у меня есть пойло на проставление?

— Да нет, — искренним тоном ответил мне свежеиспеченный старлей. — Я тоже не обмывал. Нечем. Вот вернемся в Темир-Хан-Шуру, там и поговорим.

— Где Вовка? — перевел я разговор на другую тему.

— Вовка ек, — ответил Нелюдин. — Не выдержал Вовка. Достало его все. Особенно вши.

Меня передернуло от этих слов. Серега это заметил.

— И тебя мучают?

Я вздохнул, огляделся заговорщески по сторонам, и шепнул:

— Еще как!…

— Ну, так вот, Вову вообще заели, — продолжил Нелюдин, и я так и не понял, есть вши у него самого или нет.

Скорее всего — есть. Иначе обязательно похвалился бы. А раз промолчал — значит, хвалиться нечем.

— Вовка сказал, что в гробу он все это видел, лучше в карауле посидит… Ну и заменили его. Приехал Поленый, Куценко тут — опять же. А на хрена куча офицеров на четыре орудия? Правда?

Я кивнул в знак согласия.

— Куда стрелять будете? — Я подошел к буссоли.

О! На ней — сверху — был закреплен ЛПР. Небольшая, но страшно полезная вещица! Находится прямо на буссоли: снимаешь дальность и угол до ориентира, берешь обратный угол — и вот, пожалуйста, твое место нахождения на карте! Просто, элегантно, удобно! Отклонения разрывов можно точно измерять…

Я посмотрел в буссоль. Направлена она была прямо на минарет. Я снял показания с ЛПР — четыре километра.

— Что там? — спросил я Серегу.

— Центорой. Завтра пойдут туда. Надо будет артподготовку провести. Чтобы чехи заранее ушли.

Я кивнул. Что тут особенного? Постреляем, чехи смоются, пехота спокойно займет поселок — без потерь. Всем хорошо! Мир, дружба, балалайка!

Однако на следующий день ничего не произошло. Никто никуда не стрелял, никто никуда не выдвигался. Тишина и спокойствие. Выглянуло солнышко, и так припекло, что бушлаты как бы сами собой расстегнулись, и на свежий воздух выглянула белая, (можно сказать, бледная), измученная зимой, кожа. Все, кто мог, подставляли лицо, спину и грудь солнечным лучам. И хотя с гор порой налетали порывы холодного как снег, ветра, все равно предвкушение теплого времени года не ослабевало.

Я выполз из кабины на свет Божий, и решил побродить по окрестностям, найти какое-нибудь приятное, укромное местечко, раздеться, насколько возможно, и подавить вшей в своем обмундировании. А заодно и позагорать.

Для начала, правда, надо было набрать себе воды. Тут, недалеко, можно сказать, посреди лагеря, находился колодец. Самый настоящий — обустроенный, с крышей, цепями и ведрами. Вода в колодце, к сожалению, особым вкусом не отличалась, но по сравнению с лужами это был огромный прогресс.

Внезапно я увидел, как к колодцу идет женщина. Причем местная — чеченка. Я остолбенел. Безбоязненно и равнодушно прошла она мимо солдат, набрала ведро воды, потом второе, и отправилась к себе домой. Бойцы, конечно, обращали на нее внимание, но так — без особого интереса. Не старуха, не «крокодил» — чем-то, наверное, даже и симпатичная… Вот только взгляд у нее был смесью надменности, презрения и злобы. От такого взгляда уйти хочется, куда глаза глядят, а желание общаться исчезает напрочь.

По дороге мне попался Найданов.

— Слушай, — спросил я его. — Тут что — местные живут? Прямо среди нас?

— Ты про бабу что ли? — сразу догадался Андрей.

— Ну… Да! Именно. Почему все убежали, а она осталась?

Найданов почесал в затылке:

— А я откуда знаю?!

Вот и поговорили. Командир батареи ушел по своим делам, а я по своим.

Место для работы я нашел у какого-то свежего пенька. Видно, росло дерево, но для каких-то нужд его недавно спилили. Может, наши спилили, может, чехи спилили. Не очень тут было почему-то с деревьями. Каждое на счету. И не жалко было?

Закончив со вшами, я вырезал на пеньке дату моего пребывания здесь и написал — «Волгоград». Кто-нибудь увидит, и задумается — «Кто здесь был? Зачем? Для чего? Куда ушел? Что с ним сейчас?». Ну и пусть думает. Думать — полезно!

Глава 8

Духи на высотах Центороя дрались отчаянно. Свидетельством тому были горы гильз в окопах, лужицы крови, окровавленные бинты, и наша сгоревшая «Шилка». Костина «Шилка». Сам Костя спасся, сумел выбраться под огнем из горящей машины, и счастливо избежал пули. Но как зенитчик он теперь кончился. Остался без боевой техники.

Потерь у нас было на удивление немного. Сначала была хорошая артподготовка, а потом пехота, БМП, и «Шилки» пошли вперед. Однако чехи никуда не ушли, и первая же машина — (вот Костя торопыга!) — была ими уверенно подбита. После этого атака сразу прекратилась, пехота отползла на обратный скат, а артиллерия снова начала обстрел. Потом подошли «вертушки», еще раз обработали высоту, и чехи не выдержали, ушли, забрав с собой убитых и раненых… А может, только раненых. На счет убитых, это можно было только гадать, а вот количество крови в окопах наличие раненых у чехов подтверждало стопроцентно.

Пехота ушла куда-то вперед, а высоты над поселком заняли мы — артиллерийская и минометная батареи, зенитчики, и ПХД.

Мы с Васей бродили по вражеской позиции, и рассматривали ее конфигурацию. Вскоре мы бросили это никчемное занятие, так как наткнулись на остатки турецких сухпайков, а также на большие металлические, (но, увы, пустые), банки из-под масла. Какое там было масло, сказать я затруднился, так как надписи на таре было исключительно на арабском языке. Даже по-английски нигде ничего продублировано не было.

— Странно, — удивился Рац, — обычно же пишут…

— Значит, это точно к сухому пайку относится, — решил я. — Не предназначено для продажи. Только для своей армии. У нас же на сухпае тоже английских слов нет!

Вася подумал, и закивал головой.

— Чего они так тут упирались? — продолжал я размышлять. — На высоте, место голое, хорошо простреливаемое… Неужели думали удержаться? Смяли же мы их. Одним обстрелом смяли!

— Ну, «Шилку»-то они нам сожгли, — значительно поправил меня Рац. — За «Шилку» им большие бабки заплатят.

Но я все-таки не отступал, чувствуя, что мои слова звучат убедительнее:

— Все равно все очень странно. Ведь не все деньги получат. Тому, кого убили, деньги уже не нужны.

В этот момент я услышал крик Гришина.

— Офицеры, по местам! Батареи, к бою! — кричал он.

Мы, со всех ног, кинулись к своим расчетам. Артиллеристы открыли огонь первыми. Стреляли они на другую сторону долины — кажется, там уже начинался Белготой. Огонь был сосредоточен на домике возле дороги. Когда я прибежал на свою огневую позицию, Андрей крикнул мне:

— Видишь, куда артиллерия бьёт?

— Да, вижу.

— Давай туда же!

Три мои «подноса» были наведены на цель прямо через прицел, я скомандовал установку на дальность, (довольно приблизительно), и мы дали залп. Я не рассчитал, мои мины не долетели до цели. Они врезались в откос, и фонтаны земли на мгновение закрыли всем этот домик.

Слава Богу, артиллеристы обошлись без меня. Как только земля опала и пыль рассеялась, все увидели, что дом уже горит. И вот был сделан самый удачный выстрел… Доски и бревна полетели во все стороны.

— Цель поражена! — закричал Серега Нелюдин. (Я узнал его голос, хотя он и доносился издалека).

— Прекратить огонь, — скомандовал Гришин, и я указал Восканяну, чтобы он положил на место уже было приготовленную к выстрелу мину.

Мы еще немного постояли на огневой позиции, ожидая, не поступит ли каких новых приказаний, но, так как ничего не происходило, все постепенно и потихоньку разбрелись по своим делам. От нечего делать я еще раз прошвырнулся по вражеским окопам, но, естественно, ничего нового и интересного не обнаружил. Что оставалось делать? Повернуться, и пойти в кабину родной «шишиги».

Однако нечто новое и необычное обнаружили наши бойцы. Совсем неподалеку, внизу, они нашли разбитый белый «Мерседес». Кто точно его первый увидел — я не знаю. Да и не важно. Когда я сам увидел объект, он был уже облеплен водителями всех наших подразделений как муравьями. Около «Мерседеса» также крутились зампотех батальона, Найданов и Куценко. И даже отсюда я видел, что больше всех суетился, махал руками и возбужденно кричал Армян. «Ну, этот своего не упустит», — с удовлетворением подумал я. С удовлетворением — потому, что все, что мой водитель притаскивал в кабину, было, как бы, и моим тоже. Пусть временно, пока я езжу именно на этой «шишиге», но все-таки…

Когда я подошел к автомобилю, Армян уже экспроприировал с «Мерседеса» руль. «Себе поставлю», — сказал он, и пронесся мимо меня. Остальные водители лазали по машине с ключами, отвинчивая и разбирая, все, что было можно, и что уцелело. Вот именно — уцелело. Ведь машину здесь не просто так бросили. В нее что-то попало. Только я никак не мог сообразить — что? Впечатление было такое, что на «Мерседес» сверху упал огромный молоток. Кузов был поврежден очень сильно. А с другой стороны: кому из наших он мог понадобиться, этот кузов? Сняли сиденья, зеркала, колеса, забрали все из багажника и из-под капота… Через несколько часов от блестящего и красивого изделия западногерманского автопрома остался голый скелет.

А я все думал — кому и какого черта мог понадобиться «Мерседес» в этих горах? Здесь же ни дорог, ни сервиса, ни бензина нужной марки. Они что, чехи, думали, что такая машина будет ездить на их самопальном бензине? Да по камням и кочкам? Это же машина асфальта! Да еще, кстати, клиринс у «Мерседеса» был маловат. Как он тут вообще передвигался? Пока в него не попали?

Сгустилась тьма. Я стоял на огневой позиции и рассматривал в бинокль окрестности. Нигде не огонька! Только продолжал гореть тот дом, который мы сегодня так удачно расстреляли. И тишина…

Глава 9

Как оказалось, прямо за нашей спиной было большое местное кладбище. Утром, после завтрака, я отправился посмотреть на него. Вообще, люблю походить по погостам, посмотреть на портреты, оценить даты. Вдруг попадется что-нибудь необычное? Так, когда я еще учился в школе, на нашем старом местном кладбище, в самом заброшенном углу, я наткнулся на могилу 1884 года. На памятнике, наполовину ушедшем в землю, было написано, и кто здесь лежит, и кто были родители, и что, и как, и почему. М-да… Информативный памятник. Так сейчас не пишут. Я еще тогда подумал: «Вот, сто лет назад человек умер, и даже не знает, что у нас революция была и царя свергли».

Однако местное мусульманское кладбище меня очень сильно разочаровало. Каменные памятники, почти все, пестрели надписями на арабском языке. Над некоторыми стояли шесты с флажками. Солдаты говорили друг другу, что здесь похоронены погибшие в бою, и еще не отомщенные воины. Версия, конечно, интересная, но мне верилось в нее что-то очень слабо.

Христианской могилы я не нашел ни одной, было несколько памятников на русском языке, но и там были похоронены чечены. Тогда почему на русском? Это осталось для меня загадкой. Я прошел все кладбище вдоль и поперек, устал, ничего интересного не обнаружил, и отправился обратно в машину.

А вот личный состав, между тем, ночью зря времени не терял, и, как оказалось, (и как я проспал?), наведался в Центорой. Солдаты, так же как и в Новогрозненском, обшарили все брошенные дома, и приволокли еды. Так что обед обещал быть нерядовым. Данилов же приволок газету. Он полистал ее, и выбросил. Я подобрал этот листочек. Ого! Да это же местная пресса! Боевой листок чеченских боевиков, но на русском языке. Чтобы и мы читали? Да, наверное…

На весь лист шла статья «Крестоносцы». О том, как в Грозном бородатые федералы ходят в трусах и шлепанцах, с большими крестами на голой груди, для развлечения стреляют в мирное население, и вообще, ведут себя как подлые колонизаторы и оккупанты. Занятная была статейка. На оборотной стороне был напечатан душещипательный и жизнеутверждающий рассказ о том, как юный горский юноша удачно помогал дудаевцам — защитникам родины в борьбе с русскими. Он, типа, разжигал на горе костры, а федеральная авиация бомбила пустую гору, зря расходую боеприпасы и сжигая керосин.

Из рассказика так и вырисовывался «юноша бледный со взором горящим». Я вспомнил, как эти «юноши» отрезают пленным ровесникам разные части тела, и появилось желание забить эту газетку в рот тому, кто ее печатает.

Очень, очень скоро выяснилось, как неудобно находиться около нашей «кухни». Всегда советуют — держитесь подальше начальства и поближе к кухне. Подразумевая при этом, что начальство и кухня находятся в разных, достаточно удаленных друг от друга местах. А если они вместе располагаются? Как тогда?

А тогда не очень хорошо. И бойцы нашей минометки это поняли очень скоро. Когда к нам по очереди стали захаживать старшина Чорновил и замполит батальона. Как-то эти оба товарища сдружились между собой. Хотя, что между ними общего, я понять не мог. Майор и прапорщик — какая связь еще страннее может быть? Шекспир. Ну, это не нашего ума дело, да только Чорновил теперь бывал у нас постоянно, лазал по кузовам, рассматривал накопленное нечеловеческими трудами личного состава трофейное имущество, и только хмыкал. Увидел, например, что вместо стандартного, «родного» руля у моей «шишиги» теперь красуется шикарный руль от «Мерседеса», и скривился.

Несколько дней подряд он появлялся и читал занудные лекции о пользе дисциплины и порядка, о гибельности греха мародерства для души и тела. В глаза при этом никому не смотрел, устремляя свой взгляд куда-то в пространство, но зудел непрерывно, и как по писанному. Уж насколько я терпелив, но он достал и меня. Что же говорить про остальных бойцов! Армян был в настоящем бешенстве. Когда он видел приближающегося папоротника, то прятался. Не потому что боялся его. Нет! Он боялся себя. Он сказал мне, что скоро не выдержит, возьмет автомат, и застрелит этого «вонючего старого козла»! Я, конечно, всячески смягчал ситуацию, но и сам начал откровенно опасаться за исход всего этого дела, так как Армян стал явно неуправляем.

Майор — замполит начал доставать нас с другой стороны. Местные аборигены, оказывается, накатали жалобу, что мы их ежедневно грабим. Да, я был в курсе, что бойцы периодически наведываются в Центорой в поисках продуктов. Но ведь это были не только наши бойцы! В смысле, не только из нашей минометной батареи. Однако почему-то, по крайней мере, со слов Чорновила, выходило так, что это мы с Найдановым были чуть ли не единственными организаторами и вдохновителями грабежей и погромов. Не потому ли, что однажды папоротник видел, как мы с Найдановым в окружении бойцов ели курицу? А бедному старшине не досталось? Не досталось, потому что он поздно пришел. Пришел бы раньше — выделили бы и ему кусок. Хотя, честно говоря, все были уверены, что хитрый папоротник и на ПХД далеко не бедствует.

Во всяком случае, и у бойцов, и у нас с Найдановым, как-то одновременно и очень быстро возникла мысль, что, чтобы избежать прямо на глазах надвигающихся неприятностей, надо дернуть отсюда в Белготой. Солдат откровенно достал Чорновил, а мы с Найдановым как-то неожиданно начали всерьез опасаться замполита. Мало того, что он высказывал нам, (пусть и опосредованно), но ведь он еще и начальству докладывал — по инстанции! Я мог себе представить, какая репутация складывалась у нас двоих у командования бригады! Не батальона — Санжапов был «свой» человек, а именно у бригады. Скажем, у подполковника Дьякова. Он и раньше-то иногда называл нас «мародерами», но теперь…

В общем, Найданов на свой страх и риск пошел к замполиту, о чем они там говорили, не знаю, но Андрей вернулся весьма довольный, и сказал, чтобы батарея сворачивалась — мы едем в Белготой! («Правда, есть ложка дегтя», — тихо проинформировал он меня. — «Старшина едет с нами. Но без него не отпускали. Вот так!»).

Ну ладно! Черт с ним! Главное, покинуть это унылое место. В Белготой!

Часть 7. Белготой

Глава 1

Если бы подполковник Дьяков знал, если бы он чувствовал, что наша минометная батарея, снявшись с господствующих высот над Центороем, приближается неспешно к Белготою, он обязательно что-нибудь предпринял. Вскочил бы, в крайнем случае, на свой МТЛБ, погнал бы нам навстречу, перегородил дорогу и заорал так, что «шишиги» от испуга присели бы на задние колеса, да и разбежались в ужасе кто куда. А Найданов снова получил бы по рогам. Да и мне бы тоже досталось — для профилактики.

Но Дъяков был совершенно поглощен управлением огнем по Дарго, на мелочи не отвлекался, и потому колонна наших машин беспрепятственно въехала в поселок и затряслась развороченными улицами по направлению к центру.

Я со смешанным чувством любопытства и тревоги рассматривал заборы, приземистые домишки и голубой небосвод, который портили султаны дыма, подымавшиеся над горящими строениями Дарго, где укрылись не только чехи, но и похоже, все население Белготоя, способное взять ноги в руки и дать деру.

Ветви садовых деревьев так далеко свешивались за ограды, что цепляли борта машин и шуршали со злобою на нас — незваных пришельцев. Все вокруг выглядело вроде бы и неповрежденным, лишь одинокий дом на самой окраине быстро превращался в головешки, пожираемый прожорливым пламенем. Как выяснилось позже, вэвэвшники нашли здесь взрывчатку, и в назидание коварным аборигенам взорвали ее вместе с жильем к чертовой матери. Наверняка с противоположной стороны ущелья развели пропаганду, указывая пальцами на пожар, что эти злобные «рыжие псы» жгут дома мирного населения и вновь призвали к беспощадному джихаду.

Дарго располагалось за глубоким ущельем; единственная дорога, которая вела туда, вне всякого сомнения была нашпигована минами, как любительская колбаса салом, и простреливалась во всех направлениях. Наступать по ней было чистейшим безумием, и не таков был, на наше счастье, подполковник Дьяков, чтобы посылать бойцов на верную смерть ради какого-то задрипанного населенного пункта. Вместо этого наша артиллерийская батарея методично пыталась превратить его в руины, что ей и удавалось (частично) благодаря осколочным и зажигательным снарядам.

Я знал, что наш командир батареи тоже очень хотел бы принять участие в обстреле. По крайней мере, это была «официальная» версия нашего отбытия из Центороя и прибытия в Белготой. Слово «мародерство» и «трибунал», надеюсь, нигде не прозвучало.

Что подумал Дьяков, когда увидел Найданова у себя на командном пункте, я представил по звуку, похожему на звон оборвавшейся струны. Я уже ждал, что сейчас и меня поволокут пред светлые очи, и даже заранее вжался в сидение, будто это могло что-то изменить. Но людоедство обошлось одним Найдановым, он примчался взмыленным, но не таким расстроенным, как я ожидал, и приказал заворачивать направо, в большой двор, который был таких размеров, что кроме нашей, там, пожалуй, могла разместиться и еще одна батарея.

Пространство по периметру было засажено фруктовыми деревьями. Почки уже набухали, и стоял такой запах… Ну, скажем, не пьянящий запах весны, как любят выражаться поэты, но тоже, в общем, ничего.

Я был совершенно уверен, что сейчас мы развернемся, и откроем огонь, но вместо этого, как раз наоборот, стрельба прекратилась, и в наступившей тишине командиры минометов как один повернули недоуменные лица на Найданова, а он пожал плечами, и помчался на командный пункт к Дьякову, снова выяснять обстановку.

Я вышел из кабины, расправил плечи, и радостно огляделся. Нет, ну, в самом деле. Здесь было гораздо веселее и интереснее, чем где бы то ни было до этого. Это не лес, это не степь, это не гора… Это поселок! Довольно большой поселок. Здесь наверняка масса интересного! Вот разберемся с организационными делами, и отправимся на поиски приключений!

Глава 2

Чуть погодя, личный состав неудержимо, как песок сквозь пальцы, рванулся на изучение окрестностей. Их было не остановить, да и с какой стати мне было их останавливать, если меня самого раздирало неугомонное любопытство — внутри чеченского поселка, по-настоящему, «без дураков», мы были впервые. А то все так — вокруг да около. А здесь такой случай…

Прямо перед нашим расположением стояла хибара — обшарпанная и кривая. Она и при строительстве-то выглядела явно не лучше, а со временем превратилась вообще в некое убожество. Я зашел внутрь, и сразу стало ясно, что здесь мы далеко не первые: весь жалкий скарб был перевернут с ног на голову, разбросан, истоптан сапогами, а посреди комнаты смачно разлеглись отходы человеческой жизнедеятельности, размерами своими начисто опровергавшие представление о голодающих солдатах. На пустой желудок столько не наложишь.

Запах выгнал меня из помещения на свежий воздух. И сразу под ногами попалась книжка. Мне как в голову ударило: книги! Здесь же наверняка есть книги! Я ничего не читал уже несколько месяцев, а читать хотелось, очень хотелось. Свободного времени было море, а заняться совершенно нечем. А я, между прочим, читать люблю. Очень люблю. Родители приучили. Так что книги…

Книжка оказалась учебником литературы на чеченском языке. Мне захотелось плакать от злости.

«Ни на что ты больше не годна», — подумал я, — «как на растопку костра. Но и за это спасибо»…

Мешанина частей в Белготое была страшная. Но все мы мирно сосуществовали, никто никому не мешал. А подполковник Дьяков, ранее называвший бойцов нашей бригады бандой грабителей и мародеров, наконец-то, смог убедиться сам, что никакие мы не мародеры, а по сравнению с другими частями даже и не грабители, а так — мелкие воришки.

Я шел по улицам поселка в сопровождении сержанта Адамова и рядового Имберга. Адамов — хоть и сержант — был округлым, курносым и доброжелательным коротышкой, а вот Имберг — флегматичный жлоб, высокий, заросший бородой, черный как негр, и с пудовыми кулаками. Однако слабость характера заставляла его подчиняться значительно более мелким, но обладавшим железной волей товарищам. Если Адамов был относительно аккуратен, (командир расчета все-таки!), и даже его песчаный бушлат не выглядел таким грязным, как темно-зеленый у Имберга, то немец даже не удосужился заправить в воротник бушлата башлык, и он грязной тряпкой болтался у него на спине.

Я сказал ему:

— Ты, Имберг, не немец, а киргиз — кайсак какой-то. Приведи себя в порядок, боец!

На что солдат только мрачно хмыкнул.

Оба были несказанно рады, когда я взял их с собой: Адамов откровенно боялся старшины, и старался как можно реже попадаться тому на глаза, а Инбергу иначе пришлось бы пахать сейчас на старослужащих, а кому это хочется?

Во дворах стояла боевая техника, в домах обустроились солдаты, неслась музыка, блеяли овцы, кричали недобитые куры, и мычали недоенные коровы. Иногда их мычание прерывалось милосердным выстрелом — так как доить все равно никто не умел, и я сильно сомневаюсь, чтобы большинство понимало, почему вообще они орут дурным голосом.

А когда мне послышался звук трактора — (Да- да! Именно трактора, который я не мог спутать ни с чем — да он и прокатил вскоре мимо нас — славный МТЗ) — я ощутил временную потерю реальности. Вместо военного лагеря мне почудилась ожившая деревня. (Вот и кавалерия несется на лошадях, а вот под гомерический хохот сослуживцев солдат осваивает езду на ишаке).

Мы свернули с главной улицы и углубились в переулки. Здесь уже занятые предприимчивой пехотой дома попадались через раз, а то и через два на третий. Перед нами возник дом в два этажа, пустой — на втором этаже болталась на одной петле сломанная дверь. Мои спутники отправились искать вход в нижнюю половину, а я поднялся по лестнице в верхнюю, зашел безбоязненно внутрь и обомлел. Я ощутил себя кладоискателем, нежданно — негаданно добившимся цели, не успев даже толком помучиться. Все пространство большой комнаты занимали книги. Огромное количество книг. Я перевесил автомат на грудь, и принялся внимательно осматривать богатство. Результат осмотра меня поразил — кто жил тут, куда он исчез, и откуда в этом нищем горном селе такое собрание?

Адамов и Имберг, поднявшиеся ко мне, и намеревавшиеся найти «что-нибудь почитать», были разочарованы. Начиналась библиотека книгами по шахматам — хорошими книгами, но, не имея при себе шахмат, что я мог извлечь из них? — ничего. Второй слой литературы составляли книги по философии — огромные толстые тома. Такого количества я не видел даже у себя в районной библиотеке. История философии, различные энциклопедии, справочники и учебники, все было перемешано в кучу — мы не первые открыли этот дом — но даже сваленное в кучу — это потрясало. Третью часть собрания составили издания по медицине, с уклоном в психологию. Я наклонился и вытащил книгу «Шизофрения». Мне подумалось, что Игорю Молчанову это понравится: он давно хотел подарить Поленому что-нибудь эдакое, так как иначе, чем «шиза» в последнее время его просто не именовал. Подарок книги с таким названием составил бы тему для приколов на долгое — долгое время. Уж будьте уверены.

Я подумал, и засунул книгу себе в бушлат, на грудь, отчего стал выглядеть как накачанный монстр, еще раз огляделся вокруг, напоследок, и отправился вниз, где меня давно ждали подчиненные, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Пока мы удалялись от таинственного дома, меня не покидали вопросы: так кто же проживал здесь — философ — отшельник? Психиатр? Ученый с мировым именем, скрывшийся для поисков истины в глухом горном селе? Кто он? И где сейчас? Лечит раненых чехов? Сбежал в более спокойные края? Убит, как Архимед, во время научных изысканий?

За размышлениями я и не заметил, как наша тройка выбралась на лужайку между усадьбами. Имберг остановился и присвистнул. Адамов тупо ткнулся ему в спину. Я вышел из задумчивости, и огляделся.

Всю поляну занимал результат работы нашей славной артиллерии — десятки коровьих туш рыжими буграми украсили зеленый ковер, вытянув печальные морды в последнем предсмертном движении. (Надо будет Сереге рассказать о проделанной им работе).

Имберг постучал грязным сапогом по ближайшему трупу:

— Эх, сколько мяса зря пропало!.. Зачем они кому, когда вокруг свежатины столько бегает?

Действительно, словно на Диком Западе, во времена тупой и бессмысленной охоты на бизонов, можно было выйти из занимаемого дома, побродить минут пять, и пристрелить одну голову крупного рогатого скота.

Я не хочу сказать, что животных я люблю больше людей, но коров мне было жалко, да ведь война, как говорил Швейк, и лучше принять все как есть, чем мучиться угрызениями совести… Плюнуть, и не обращать внимания.

Зашли в очередной дом. Проклятье одноного мамонта! Бедность и нищета лезли изо всех щелей. Какого черта они затеяли войну за независимость, когда и в лучшие времена здесь жили плохо, по крайней мере, по нашим, по городским меркам?

Бойцы нашли жилище местного Самоделкина, починявшего телевизоры — все комнаты были заставлены старьем еще семидесятых годов выпуска. Ни «Шарпов», ни «Самсунгов» не наблюдалось. Со злости переколотили все, и ушли. Господи, как глупо…

В этом домике мы были первыми: не видно следов разгрома, и на пол никто не нагадил. А то взяли привычку — метки ставить. Животные что ли?..

Адамов и Имберг искали продукты. Нашли банки с закрутками — помидоры и огурцы какого-то осклизлого вида, но посовещались, и решили, что идти с банками в каждой руке неудобно, потому находки припрятали здесь же — до худших времен. Я посмеялся над их ленью, и мы отправились в обратный путь — на базу.

Адамову приспичило заглянуть еще в один двор — вот натуралист юный! — но здесь оказались люди. Вышла женщина, средних лет, молча уставилась злыми черными глазами, мы глупо поздоровались, и быстро ретировались. На моих бойцов эта встреча произвела странное и неожиданное впечатление. На некоторое время они даже заткнулись.

Мне было совершенно непонятно, почему жители так сразу бросили все и убежали. Такое встретилось мне впервые. Исколесив почти всю восточную Чечню, я еще не разу не сталкивался с таким обстоятельством. Даже в Новогрозненском, где бои шли в самом городе, жители домов не бросали. По крайней мере, большинство. А тут…

Глава 3

Ночное дежурство досталось мне вместе с расчетами Джимми Хендрикса, Ослина и Ситникова. Мы сидели на стульях около костра, подбрасывали в жадное пламя новые порции топлива, в котором — о счастье! — теперь не было никакого недостатка, и спорили.

Мне не слишком улыбалось это дежурство. С этими сержантами и в части было нелегко сладить, а здесь они, особенно в последнее время, словно с цепи сорвались. Это были бойцы из батареи Найданова — вот пусть бы он с ними и дежурил, а то у меня от их язвительных вопросов и соображений уже голова начала пухнуть. Видимо Андрей и сам от них устал, и решил, что настала моя очередь помучиться.

Конечно, расчеты из первой минометной были самыми подготовленными сержантами в нашей батарее, потому Найданов и перевел их на «Васильки» — самое лучшее из того, что стояло у нас на вооружении. Да они и сами стремились к этому. Только вот ведь незадача: разборные «Подносы» оказались значительно нужнее и удобнее в боевых операциях, чем более мощные «Васильки». Я со своими расчетами то на броне, а то и пешком, периодически отправлялся на операции, где мы стреляли, приносили какую-то пользу пехоте, и прочее…

Странно, но тот единственный бой, около фермы, где нашим «Василькам» досталась работа, еще только больше углубил недовольство этих сержантов. Немного постреляли, а потом прятались от огня, чтобы самих не перебили. Я-то думал, что после такой переделки охоту к боевым столкновениям у них отшибет надолго… Но я ошибся! Наверное, потому, что я, глядя на их бородатые физиономии, постоянно забывал, что им всем не больше двадцати лет — это же вчерашние школьники!

Они считали, что их недостаточно ценят, плохо используют… Им, видно, все еще хотелось подвигов и славы! Периодически эту троицу душила злость и зависть к моим расчетам, которых постоянно куда-то тягали, и им потом было что рассказать, в отличие от расчетов Найданова. И поэтому они так нервничали, и высказывали свои обиды и Андрею, и мне. (Хотя я-то тут причем)?

Вот и сейчас.

— Товарищ старший лейтенант, почему Дьяков так нас не любит? — начал Ситников, помешивая палкой костер.

— Кого нас?

— Ну, батарею нашу… И сюда не хотел пускать. А что мы там должны делать, в Центорое?

Он не раз слышал ответ, но это была лишь затравка к очередным жалобам на несправедливое командование и судьбу.

— Тыловые службы бригады охранять, — со вздохом, уже сам себе не веря, ответил я.

— Как мы их будем охранять без боевых машин? Мы же артиллерия, а не пехота! Я нигде не слышал, чтобы артиллерия кого-то охраняла.

Логично! Я молчал, так как и сам не слышал, чтобы артиллеристы кого-то охраняли. Но я же не мог так уж явно обсуждать, а главное — осуждать, приказы командования! Да еще с подчиненными. (Ладно, Васе можно было все высказать, и даже Найданову! Хотя ему — не все).

Тут подал голос Армян, сидевший на этот раз с нами.

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите я в пехоту уйду?

Если бы не стул, я бы упал в обморок — это было что-то новенькое. Армян — в пехоту!

— Что тебя здесь не устраивает? — спросил я изумленно, и почему-то у меня перед глазами сразу возник руль от «Мерседеса» в нашей родной «шишиге».

Лучше бы я не спрашивал — Армяна прорвало. Он рассказал мне обо всех своих друзьях в пехоте, о том, что у них полная насыщенная жизнь, что его достал наш старшина, и многое другое. Но я вынес из его монолога впечатление, что его расстраивает конкретно только то, что пехота первой входит в поселки, и все самое интересное достается ей, а он — водитель минометки — питается «объедками с барского стола». Я не думал, чтобы он не понимал, что у пехоты намного больше шансов нарваться на огонь противника. Машина Армяна была продырявлена со всех четырех сторон. А что случилось с пехотой Урфин Джюса у фермы, все видели сами. А с ротой Бандеры? Господи! Ну откуда такая тяга к стяжательству? А?

Я горько усмехнулся.

— Друзья мои! Бросьте нести чушь! Какая пехота!.. У вас в кузовах полно добра. У каждого в машине по автомагнитоле. Вы месяц можете обходиться вообще без прапорщика с его кухней. Есть это в ротах? А?.. А почему?.. Потому что у нас техника! У нас есть место для хранения всего этого добра, а у них… Есть у них место в БМП, а, Григорян?

Ответа я не услышал, и продолжил.

— Будешь питаться кухонной похлебкой, мерзнуть, и кидать тоннами землю… И ни один ротный по доброте душевной не сравниться с Найдановым, не говоря уже обо мне.

Бойцы засмеялись. Я перевел дух. Раз засмеялись, значит, теперь будет легче общаться — пускай расслабятся.

— Все, что достанет пехота, она потом приносит к вам… Так что, дорогой Григорян, не говори ерунды. И выбрось из головы эту муть.

Два бойца притащили новую порцию дров. Выдохшийся от споров Ситников ушел за чаем сам.

Мы говорили о чем — то еще, но уже так — несерьезно.

— Хотите чифиря, товарищ старший лейтенант? — спросил Джимми Хендрикс.

— Конечно, хочу, только давай! — ответил ему я.

Глава 4

На следующий день небо заволокло тучами, заморосил мелкий холодный дождик, а под ногами зачавкала мерзкая грязь. Я не выходил из кабины, слушал музыку «Наутилуса», и мечтал попасть куда-нибудь в цивилизацию, где можно принять ванну, выпить чашечку кофе, встретиться с девушкой, (не обязательно же с женой?), а еще лучше — с двумя, и можно еще многое — многое другое… Но не здесь.

Дверца распахнулась. С немым вопросом я воззрился на своих вчерашних попутчиков.

— Товарищ лейтенант, — жалобно сказал Адамов, — давайте еще совершим экспедицию. Чего здесь высиживать — то?

Я на секунду задумался, а потом пожал плечами: почему бы и нет? Можно и пойти. В одной стороне мы уже были, а другую сторону тоже не мешает посмотреть. Вдруг что найдется интересное? Может, книги попадутся…

Мы отправились на противоположный конец Белготоя. Дорога шла под уклон, и я подумал, что возвращаться будет труднее: и тяжелее, и скучнее. Впрочем, это всегда так: в начале пути человек полон надежд и предвкушений, а в конце — одна горечь и разочарование… «Во многих знаниях есть многия печали»…

Имберг и Адамов вошли в дом раньше меня, но покинули его быстрее, чем я успел до него добраться. Они уже шарили по сараям, а я зашел в комнату и уставился на фотографии, разбросанные по всему полу. Я обнаружил партийный билет, и долго разглядывал фотографию на нем. Наверное, эта молодая и симпатичная женщина и в страшном сне не могла представить себе, до каких времен она доживет. Где партия, а где завтра?

Я присел на голую кровать, и принялся разглядывать подобранные мною с полу фотографии. Сюжеты такие же, какие обожают запечатлевать по всей нашей бывшей великой державе — гости за столом, заставленном салатами и бутылками, дети в разных видах и позах, портреты. Так странно держать в руках осколки чужой жизни, к которой ты не имеешь ни малейшего касательства…

Подлая вошь проявила признаки активности на ступне, и я вернулся от философских размышлений к практике. Носки мои давно изгнили, и я пользовался портянками, которые вообще-то больше ассоциируются с сапогами, чем с берцами, но такова уж была моя печальная планида. Как ни жаль, но эта партия портянок уже пропиталась грязью, кровью и вшами. Я разулся, горестно оглядел материал, выбросил его, после недолгих поисков нашел простыню, оторвал кусок, переобулся, и забрал еще две свернутые простыни с собой. На год войны, как минимум, теперь я себя обеспечил. А через год или война закончится, или носки привезут, или, не дай Бог, со мной что… Но об этом не надо.

В дверях споткнулся Адамов, рот до ушей, счастливый:

— Товарищ старший лейтенант! Что мы нашли! Пойдемте скорее!

Я легко поднялся с панцирной сетки, и побежал за ним — подумал, чего серьезного. Да… Нашли… Полную кастрюлю сметаны нашли… Не испортилась. Я попробовал… Чудо! Просто чудо…

Мы втроем умяли эту кастрюлю за пятнадцать минут.

— Пойдемте, еще что покажу, — Адамов подмигнул мне как заговорщик, а Имберг изобразил на своем мрачном лице подобие улыбки.

В сарае нашелся сыр — круглый и соленый до невозможности.

— Вот что, — сказал я мрачно, — нечего жрать все самим да самим. Изыщите тару, погрузите сыр, и отнесем в батарею. Пусть и другие попробуют.

Пока бойцы занимались упаковкой продуктов, подошла другая партия кладоискателей. Не из нашей бригады, их я точно раньше не видел. Эти сразу полезли на чердак, а когда вылезли, то я начал кусать себе локти. Они вытащили с десяток книг. Но каких! Приключения, детективы, фантастика! Отбирать у них добычу мне и в голову не пришло, я просто молча переживал. Оставалась надежда: если нашлось в одном доме, то найдется и в другом… Надо просто облазить все чердаки Белготоя, и тогда все будет в полном порядке…

Имберг тащил сыр, и мы направлялись дальше. Расстояния между домами увеличивались, значит, близились окраины. Дом на бугре произвел впечатление богатого, и Адамов с Имбергом, вновь опередив меня, побежали бегом. Я не торопился. Они галопом проскакали через жилую часть, и традиционно обшаривали кухню и надворные постройки.

Я же рассматривал дом. Хороший, светлый, красиво сложенный, с ухоженными дорожками, с клумбами. Но с выбитыми окнами, разбросанными шмотками, разбитой посудой, и загаженный. Осторожно обходя «мины», я подошел к трюмо — мое внимание привлекла красивая деревянная шкатулка. Повертев ее в руках, я определил, что она не пуста. Открыл замочек…

Сволочи! Падлы! Так аккуратно наложить дерьма в шкатулку, и не полениться поставить ее обратно! Ну и ну… Я швырнул со злобой шкатулку в зеркало, и под звон осыпающегося стекла побрел искать личный состав.

Адамов стоял в милицейской фуражке и изображал регулировщика.

— Ты что, Адамов, баран?! Сними сейчас же!

Адамов обиженно надул губы:

— А мы вот сахар нашли. И молоко кислое.

— Ну и забирайте, раз нашли…

Теперь уже и Адамов тащил сумку в левой руке. Мы возвращались…

Глава 5

Прапорщик нашел чемодан денег. Старых, советских денег. Зачем он припер это добро в расположение батареи, он и сам не мог объяснить. Просто тупо рассматривал разноцветные бумажки с водяными знаками и молчал.

Раньше машину можно было купить, — пробормотал Чорновил, и дернул острым кадыком.

— Вы что, товарищ прапорщик, бонистикой увлекаетесь? — осторожно спросил я его.

Папоротник недоуменно воззрился мне в лицо, как будто впервые увидел:

— Чем?

— Бонистикой. Люди коллекционируют старые бумажные денежные знаки, — коротко объяснил я ему. — Всю жизнь собирают.

— А-а… Нет, не увлекаюсь.

— Тогда зачем они вам?