Ромэн Сарду

Далекие берега. Навстречу судьбе

ПРЕДИСЛОВИЕ

Имя Романа Сарду хорошо известно отечественным ценителям увлекательного чтения. И в этот раз автор не разочаровывает поклонников, открывая новые грани своего писательского таланта. В романе «Далекие берега. Навстречу судьбе» нет мистики и церковных тайн, скрываемых столетиями, нет леденящих кровь убийств. Но есть описание судеб, казалось бы, обычных людей, чья жизнь опаснее детектива и увлекательнее приключенческого романа. Любовь к ближнему и жажда наживы, самопожертвование и предательство, смирение и тщеславие — каждый герой выбирает свой путь и сам творит собственную судьбу. Тщательность, с которой автор подошел к написанию каждой сцены, поражает. Ни одного случайного слова, все они — точные, выверенные штрихи, из которых складывается поистине грандиозная литературная картина.

В центре романа — конфликт между двумя семьями, Бэтменами и Муирами. В основу сюжета автор вплетает рассказы о жизни других героев, создавая эпическое полотно об освоении Америки. Эта земля — богатая и опасная — словно зеркало отражает душу каждого, ступившего на ее берег. Пришедших с миром она щедро награждает, но тех, кого ведет злоба, рано или поздно настигнет заслуженная кара. Огромная страна, созданная трудом тысяч людей, по сути, является главным героем этой книги. Вторым, не менее важным героем, можно считать силу человеческого духа. Эта книга, как бы высокопарно это ни звучало, гимн человеку, сага о тех порывах и стремлениях души и сердца, которые превращают человека в личность.

Итак, 1691 год. После поражения Ирландской армии, опасаясь за свои жизни, многие католики покинули родные берега и отправились искать счастья в Америке. Среди них оказалась и юная семейная пара Лили и Гарри Бэтмен. Они не давали согласия на свой брак, не знали, куда идет корабль, отчаливший от берегов Зеленого острова. Все, чего они хотели, спокойной жизни. И судьба дала им шанс. В Новом Свете они сами станут хозяевами своей жизни, встретят разных людей и с честью выдержат все испытания. Благородный не по рождению, а по духу Гарри станет одним из успешнейших людей в колониях. Однако, по законам жанра, если в книге есть герой, должен быть и антигерой. Это Августус Муир — коммерсант, чьи жажда наживы и тщеславие не знают границ. В его жизни нет любви, кроме любви к деньгам, его сердце радостно сжимается, лишь когда он унижает другого человека. Власть и слава — вот вершины, которые он хочет покорить. Жизненные пути членов семьи Муиров и Бэтменов пересекутся не раз. На чьей же стороне окажется правда?

Эта книга — то, что нужно поклонникам вдумчивого чтения, понравится она и тем, кто стремится разгадать загадки человеческой души, тем, кто верит в любовь и справедливость. Даже перевернув последнюю страницу, вы не сможете вдруг расстаться с героями книги. Их переживания передадутся вам, и вы другими глазами посмотрите на привычный мир, а также, может быть, найдете ответы на самые главные вопросы.

Франческе
Некто, окрыленный бескорыстной прекрасной душой, Отправится, как Оглеторп, в большое плавание. Александр Поп Подражание сатирам и одам Горация


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Новые земли

1688–1712 годы

1688 ГОД

Обнаженному по пояс смуглому молодому индейцу с черными глазами и волосами, заплетенными в тоненькие косички и собранными на затылке так, что уши оставались открытыми, было лет тринадцать-четырнадцать.

Когда он родился, ему на шею нанесли небольшую татуировку в виде когтей медведя. По обычаю племени йео этот мотив означал, что индеец уже простился с детством, однако еще не достиг возраста мужчины.

Молодой охотник бесшумно вышел из леса. Красные кедры и гигантские сосны возвышались над берегами Саванваки. Воды реки блестели под лучами солнца. Утро пахло смолой и затхлостью тропических болот. Это было время различных сборищ и внезапных нападений.

Индеец обернулся, чтобы удостовериться, не преследуют ли его. Но его брат и трое их спутников йео, с которыми он отправился на рассвете выслеживать ланей, чтобы затем подготовить партию шкур, предназначенных для продажи бледнолицым, исчезли.

Оторваться от погони было для него детской игрой.

Молодой охотник прислонил к тонкому стволу можжевельника лук и колчан. Несколько минут он зачарованно смотрел на реку, посредине которой виднелось множество продолговатых островков. Немногие взрослые йео отваживались добраться до них вплавь, будучи так же уверены в своих силах, как и он. Подросток вошел в воды Саванваки, намереваясь преодолеть сотню саженей, отделявших его от одного из пустынных островков.

Добравшись до узкой полоски берега, индеец вскарабкался по крутому склону. Он прикинул, насколько густым был здешний лес и какие породы деревьев росли в нем, затем немного разрыл землю, чтобы понять, смогут ли на этом острове расти злаки.

Этот островок в форме полумесяца был самым большим по площади — шестьсот метров в ширину и два километра в длину — и по высоте, возвышаясь над поверхностью Саванваки на четыре-пять футов. Он порос кустарником, соснами, буками и черным орешником. Нигде не было заметно следов присутствия человека.

У подростка возникло ощущение, что он один на всем белом свете, и он чуть не задохнулся от опьяняющей радости.

Его тяга к одиночеству, постоянно растущая страсть к исследованию отдаленных мест вызывала у его братьев беспокойство. Этот еще совсем юный индеец не видел себя в будущем среди соплеменников.

Конечно, он был сыном мико, вождя племени йео, однако это не давало ему права на царственную избранность. Более того, он никогда не проявлял интереса к учению шаманов, которые могли бы — если он действительно был способным и посвященным — возвысить его над обыкновенными охотниками. Наконец, чтобы он смог блеснуть своими талантами, нужно было, чтобы распри между йео и народностью ямаси переросли в войну, но об этом подросток даже не мечтал. Точно так же он не мечтал стать полезным своему племени, выучив языки бледнолицых людей.

Мудрецы его деревни были единодушны в одном: им овладел хитрый демон, либо Тланува, либо Уктена, который любил развлекаться, делая подростков непослушными и слишком гордыми.

На самом деле сомнение в душу мальчика закралось год назад, когда он обнаружил новое шотландское поселение в устье Саванваки, на острове под названием Тиби, что на языке йео означает «соль», поскольку там речные воды смешиваются с сине-зелеными водами океана и становятся солоноватыми.

Там жила только одна семья: белый мужчина, родившийся на мысе Галлоуэй, его жена-полукровка, наполовину шотландка, наполовину чероки, и их дети — шестилетний мальчик и две маленькие девочки.

Между йео и этими бывшими обитателями недолго просуществовавшей колонии Стюарт-Таун сразу же установились сердечные отношения. Когда шотландец объявил о вступлении во владение островом согласно патенту, подписанному лордами-собственниками Каролины, он настоял на «возмещении ущерба», нанесенного белыми йео, и купил у них этот клочок земли, заплатив за него ожерельями, поясами и прекрасными английскими тканями.

Индейцы спросили, почему он решил поселиться так далеко от фортов и городов Каролины, на что тот ответил:

— Мой дом сожгли испанцы. Все мои соотечественники либо погибли, либо бежали. Сейчас я хочу жить в спокойствии, кормить свою семью собственным трудом, ничего ни у кого, кроме Бога, не прося.

Индейцы сочли его сумасшедшим.

— Охотники первым ловят животное, отбившееся от своего стада! — сказали они на это шотландцу. — То, что плохо для зверя, плохо и для человека!

И только юный сын мико понял шотландца, и с тех пор он не переставал в душе завидовать тому.

Юный индеец тоже хотел расстаться со своим племенем, выбрать себе спутницу жизни, уйти подальше от деревень, забыть обо всех дрязгах и торговле с бледнолицыми, самому удовлетворять свои потребности и жить со всеми в мире.

Несколько месяцев назад он решил, что этот остров на Саванваки будет для него, его жены и детей надежным и спокойным прибежищем. Рыба водилась в реке в изобилии, бухточка позволяла разводить устриц, в любое время года здесь было много водоплавающих птиц. Наконец, сюда доходили волны больших морских приливов. Иногда даже случалось, что воды Саванваки причудливым образом текли вспять, образуя смертоносные водовороты, что делало островок неприступным.

На севере раскинулся город бледнолицых Чарльзтаун, основанный лет двадцать назад англичанами. Этот город, в котором жили около двухсот поселенцев, был назван в честь их короля или бога, индеец точно не знал.

Довольно далеко на юге находился Сент-Августин, испанский город во Флориде, где стоял большой гарнизон.

Французы же селились в долине Миссисипи, за грядой Аппалачей, откуда вытекала Саванваки.

Молодой индеец был убежден, что его остров достаточно удален от мест расселения бледнолицых и таких индейских племен, как бакри и аппалачи, слишком воинственных, по его мнению.

Один из старейшин говорил, что у этого острова никогда не было названия. Несколько минут подросток смотрел по сторонам, потом торжественно решил, что даст острову свое имя.

— Это будет остров Томогучи, — сказал он. — И пусть Великий Дух проследит, чтобы он всегда носил это название.

И вдруг индеец, несмотря на то что предался мечтам, услышал какой-то свист. Он не успел понять, что произошло, как до его ушей снова долетел свист, и он рухнул на землю.

Голубое небо, переливы вод Саванваки, разлетавшиеся в разные стороны птицы, сосны, его остров — все исчезло.

На северном берегу реки появился белый человек.

Этому высокому, крепко сложенному мужчине было лет сорок. Плоский подбородок скрывала густая борода, а черные волосы были взъерошены. В руках он держал мушкет. Мужчину звали Джон Ламар. Он владел шестнадцатью тысячами акров земли к северу от Саванваки. За ним, в зарослях драконова корня, стояли его оробевший шестнадцатилетний сын, Томас Ламар, и Пат Колволлейдер, переводчик из Чарльзтауна.

Джон Ламар похвалил себя за меткий выстрел. Он осмотрел еще дымившийся мушкет — английский спусковой механизм, прилаженный к испанскому стволу:

— Это новое оружие не знает себе равных. Надо будет поговорить с лордами колонии.

С этими словами он бросил мушкет в реку вместе с оружием, из которого выстрелил первый раз, к великому сожалению переводчика, с горечью смотревшего, как под водой скрылось целое состояние.

— Никаких следов, — отрезал Джон Ламар. — Они очень хитрые, разве нет?

Ламар внимательно осмотрел окрестности.

— По-прежнему никого. Пойдем-ка взглянем!

Трех англичан сопровождал осел, тащивший на спине мешок с разнообразным скарбом.

Джон Ламар решил переправиться через Саванваки на остров Томогучи на старой сосне, упавшей на отмель. Своему сыну он велел держать на мушке трех аллигаторов, лежавших поблизости, и ждать его на берегу.

— Если эти плоскоголовые зашевелятся, стреляй.

Высокий и костлявый, юный Томас вскинул голову и прижал приклад к плечу. Направив на животных дуло мушкета, укрепленное на деревянной сошке, он пристально смотрел на них.

Ламар и переводчик с трудом добрались до тела Томогучи.

Свинцовая пуля пробила ему левый бок, прошла через ребра и вонзилась в сердце.

— Вам о чем-нибудь говорит эта татуировка? — спросил Ламар, склонившись над своей жертвой.

— По прическе понятно, что он йео, — ответил Пат Колволлейдер. — Как я вам и говорил, когда мы его заметили. Уши оставлены открытыми, чтобы было удобнее стрелять из лука. Он охотник.

Переводчик внимательно рассмотрел татуировку внизу шеи:

— Когти медведя, обращенные вверх, свидетельствуют о том, что он принадлежит к царской семье своего клана.

— Хорошо. Очень хорошо.

Несмотря на радость Ламара, переводчик бросал тревожные взгляды на южный берег.

— Только бы нас никто не видел! И не слышал.

— Мальчик был один. Он хотел быть один, это чувствовалось. Ну, не будем медлить.

Джон Ламар взвалил тело Томогучи на плечи, а потом вместе с переводчиком переправил его через Саванваки.

Ламар положил тело Томогучи на осла. И без того тяжелая поклажа стала еще тяжелей.

— А где обитает это племя йео? — спросил он.

— В добром часе ходьбы вверх по реке. Оно насчитывает человек сто и не больше восьми воинов.

— Пошли к ним.

Трое англичан двинулись вверх по течению Саванваки.

Переводчик объяснил, что река получила свое название от названия племени шауни, но англичане провинции Каролина переделали его в Саванну.

Когда трое англичан вошли в деревню йео, расположенную на возвышенности, господствующей над рекой, все мужчины племени окружили своего вождя Сквамбо, преисполненные решимости защитить его.

Стоявшему на помосте Сквамбо было за пятьдесят. На плечи он накинул медвежью шкуру. Его смуглое тело казалось черным от татуировок. Прическа походила на прическу Томогучи, но косички были заплетены более аккуратно.

Деревня состояла из двух десятков хижин, каждая из которых могла вместить человек пятнадцать. Недалеко от хижин простирались два участка возделанной земли. На одном из них росли кукуруза, тыквы и фасоль, второй участок, посыпанный известью, оставался под паром.

Джон Ламар насчитал десяток столов, покрытых плесенью, на которых чистили скребками шкуры животных. Потом шкуры окуривали и раскладывали по партиям.

Джон Ламар подошел к вождю.

Переводчик вполголоса предостерег его:

— Они способны подражать звукам природы. У них необыкновенно тонкий слух. Они гораздо быстрее усваивают азы английского языка, чем мы их диалект маскоги, однако виду не подают. Следите за своей речью…

Сквамбо и Ламар обменялись приветствиями, как и полагалось.

Демонстрируя свои миролюбивые намерения, англичанин положил на землю мушкет, а также мешок из змеиной кожи, в котором он хранил порох и свинцовые пули.

Великий вождь йео, со своей стороны, приказал, чтобы в качестве ответного жеста на землю положили длинную оперенную стрелу с медным наконечником.

Ламар начал говорить. Колволлейдер переводил его слова:

— Идя сюда, мы обнаружили труп одного из ваших соплеменников.

Все сразу узнали молодого Томогучи. Вождь, кому Томогучи приходился одним из сыновей, и бровью не повел. Когда братья Томогучи собрались унести тело, Джон Ламар сделал жест, удививший всех:

— Подождите.

Ламар вытащил нож и наклонился над покойником. Он вонзил лезвие в рану, пробитую выпущенной им пулей, повертел ножом во все стороны и вытащил кусочек металла. Пройдя через ребра, пуля деформировалась.

Ламар взял пулю и протянул ее Сквамбо.

— Испанская, — заметил он. — Несмотря на уничтожение их миссий англичанами, войска испанцев продолжают топтать вашу землю. Выстрел был сделан недавно. Они где-то неподалеку.

Он прижал руку к сердцу:

— Я, Джон Ламар, помогу вам защититься от них.

Ламар вдохновенно произнес эти слова, уверенный, что его «благочестивые намерения» немедленно вызовут индейцев чувство благодарности.

Вождь индейцев оставался невозмутимым — сохранял достоинство. Он лишь внимательно осмотрел пулю.

Индейцы начали покупать огнестрельное оружие лет сорок назад, и Ламар знал, что вождь племени считает своим долгом уметь распознавать различные виды оружия и боеприпасов. Ламару во что бы то ни стало следовало убедить вождя, что пуля была испанской, что она была выпущена из испанского мушкета.

Сквамбо засунул два пальца под кожаный пояс и вытащил другую свинцовую пулю, тоже деформированную.

— Три года назад, — сказал он, — один из наших соплеменников был убит точно таким же образом. Испанцы принесли его труп и показали нам эту пулю, уверив нас, что его убили англичане из Чарльзтауна.

Колволлейдер перевел его слова. Пуля была действительно английской.

— Кто ты такой, чтобы быть хитрее их? — спросил вождь индейцев.

Джон Ламар плюнул на землю, пытаясь скрыть свое разочарование. Затем ответил нравоучительным тоном:

— Меня зовут Ламар. И все земли по ту сторону реки, которые вы можете окинуть взором, от берега до водного потока, называемого вами Оготочи, теперь принадлежат мне. Я получил их в соответствии с договором о разделе земель, заключенным прошлой зимой между лордами-собственниками Каролины, племенем ямаси и мной.

И Ламар показал документ, составленный на английском языке и на диалекте маскоги, на котором изъясняются ямаси, самое крупное племя на юге Каролины, союзник белых людей.

Сквамбо покачал головой, потом заметил, что этот договор, действительный он или нет, нисколько его не касается, так как их племя занимает другой берег реки, за пределами владений ямаси.

— Я пришел к вам вовсе не за тем, чтобы заявлять о своих правах на ваши земли, — признался Ламар. — Я хочу предложить вам сделку.

Уроженец Барбадоса, откуда он уехал с пятьюдесятью чернокожими невольниками, Ламар обосновался в Каролине два года назад, надеясь найти в новой английской колонии бескрайние пахотные земли, в отличие от требующих огромных затрат узких полосок земли на его острове, расположенном на юге Антильского архипелага.

— Мы соседи, — степенно сказал Ламар, обращаясь к Сквамбо. — Наши земли граничат на протяжении более пятидесяти миль, и поэтому очень важно, чтобы мы с вами наладили отношения, основанные на взаимном доверии. Этому могли бы помочь кое-какие договоренности, коих нам следует достичь не позднее сегодняшнего дня.

Сквамбо смотрел на тело своего сына. Его несли в сторону вигвама, где вскоре все будет готово к погребальному ритуалу.

— Что вы хотите предложить? — спросил Сквамбо.

— Все очень просто. На данный момент все мое состояние — это руки моих негров. Мои земли начнут давать доход лишь через несколько лет. Надо вырубить тысячи деревьев, прорыть оросительные каналы, испытать семена различных сортов риса. Я нуждаюсь в рабах. Но вот только когда я пытаюсь обратить их в истинную веру в единого Бога при помощи пастора, которому щедро плачу, всегда находятся те, кто предпочитает свободу!

Сквамбо ничего не ответил. Его отца заживо сожгли испанские миссионеры, тоже желавшие, чтобы тот спас свою душу, приняв их веру.

— Мое предложение таково, — продолжал Ламар. — Если один или несколько моих рабов ступят на ваши земли, чтобы затем бежать к испанцам во Флориду, йео поймают их и приведут ко мне. За каждого живого негра я заплачу две бочки рома, а за мертвого — одну бочку. А что касается испанцев, то, если вы поймаете их вблизи моего берега Саванваки, я дам вам за каждую новость, которую в Чарльзтауне посчитают достоверной, шесть ружей и два комплекта боеприпасов.

Ламар обернулся и пальцем показал на осла.

— Сегодня я дарю вам этот драгоценный груз как свидетельство моей доброй воли. Смотрите сами!

Впервые слова Ламара, казалось, заинтересовали Сквамбо и его людей. Йео развязали мешок и начали распределять между собой его содержимое. Англичанин преподнес им в дар бисер и другие дешевые товары, пользовавшиеся большим спросом у краснокожих. Кроме всего прочего там были ножницы, молотки, топорики и дюжина старых английских мушкетов.

Ламар заметил, что Сквамбо сначала посмотрел на инструменты и огнестрельное оружие и только потом на безделушки. Сквамбо казался ему менее безрассудным, чем вожди племен, с которыми ему доводилось встречаться прежде. Те больше всего на свете любили украшать себя брелоками, отражавшими свет. Как наивные женщины!

Джон Ламар показал на шкуры, развешенные по всей деревне.

— Продано?

Сквамбо кивнул в знак согласия.

— Вот уже восемь сезонов мы ведем торговлю с представителем одного из ваших лордов, Питером Колетоном.

— Начиная с сегодняшнего дня, — сказал Джон Ламар, — я и только я буду покупать у вас все шкуры, которые вы добудете за сезон. И за каждую партию я буду платить на вельту рома больше, чем Питер Колетон.

Сквамбо благосклонно отнесся к повышению цены на товары.

— Послушайте: я плачу авансом!

Индейцы подумали, что этот бледнолицый сумасшедший, раз он платит за шкуры еще не убитых животных!

— Что он за торговец? — прошептал, обращаясь к своим друзьям, Таори, племянник Сквамбо, будущий мико йео.

Ламар добавил:

— И вот еще что: если у вас есть рабы, я готов купить их. Чернокожие незаменимы при работе в поле, но что касается перевозки товаров, осмелюсь сказать, что в этих краях никто не может сравниться с индейцами.

Сквамбо заметил, что йео не воины и поэтому не торгуют человеческой плотью. А вот о набегах шауни, которые жили дальше на севере, всем было хорошо известно. У них Ламар наверняка найдет беглых вестосов, горных чероки, шато с берегов Мексиканского залива и даже уиньев с севера Каролины и аппомагоксов из Виргинии. Их охотно обменяют на английские товары.

Было решено, что Ламар, его сын и переводчик останутся в деревне до завтрашнего дня, чтобы у них было время по всем правилам составить договор о сделке между индейцами и новым производителем английского риса и отпраздновать ее.

— Все идет как по маслу! — сказал сам себе довольный Ламар.

И все же переводчик Колволлейдер заметил несколько враждебных взглядов, брошенных на них индейцами из окружения Сквамбо.

— Вы не должны были убивать этого йео, — сказал он. — Это было ни к чему. Вам не удалось их обмануть.

— Ба! Так было угодно Господу. Зачем он встал на моем пути? Что касается этих дикарей, я знал негодяев из Брайтона, которые дурачили их и не по таким пустякам. Тебя ослепил нелепый наряд их царя. Если бы мы жили в библейскую эпоху, Бог уже давно бы стер это отродье с лица Земли!

— Вы их недооцениваете… Что касается меня, этой ночью я ни на минуту не сомкну глаз. Они способны снять с нас скальп, когда мы меньше всего будем ожидать этого.

На закате солнца началась церемония погребения Томогучи. Сквамбо уединился на краю мрачного болота, от которого исходил пар. Здесь он, как вождь и кудесник, беседовал с духами. Назад он вернулся с приказом, полученным от духов. Те велели сжечь тело Томогучи на священном огне, чтобы «его душа всего получала вдоволь».

Был сложен костер. Мужчины племени раскрасили лица и тела в желтые, красные и белые цвета. Женщины прикрепили к бедрам и щиколоткам погремушки. Все дули в раковины и свирели, сделанные из козьих костей. Белыми погребальная церемония воспринималась и как траурный ритуал, и как праздник, прославляющий освобождение Томогучи и его возвращение к Великому Духу.

Сожжение сопровождали пляски — причудливое смешение ритмичной грациозности и мучительной борьбы, порой прерываемое криками и боем барабанов. Тела танцоров извивались вокруг огромного костра. На фоне пламени их раскрашенные потные тела казались трепещущими черными силуэтами.

Равнодушный к этому кощунственному для христианина зрелищу, Джон Ламар все же съел жирного дикого гуся, ловко орудуя пальцами и ножом.

А вот сын Ламара Томас, впервые сопровождавший отца в его разведывательных экспедициях по землям индейцев, был зачарован плясками и молитвами йео.

Шестнадцатилетний мальчик, нежданный ребенок, долговязый, нескладный, чудовищно заикался, что служило его родственникам поводом для насмешек. Он настолько стеснялся своего порока, что крайне редко открывал рот. Но, общаясь с индейцами, он, казалось, избавился от природной застенчивости. Хотя Джон Ламар и переводчик отказались попробовать напиток, сделанный на основе крови кугуара, Томас мужественно выпил его, что произвело хорошее впечатление на йео.

Экзальтация индейцев достигла кульминации, когда повеял легкий ночной ветерок. Это был знак, что духи прилетели, чтобы забрать освобожденную душу Томогучи. Песни и пляски возобновились с удвоенной силой. Томас Ламар поддался общему буйному веселью.

Для ночлега индейцы отвели белым хижину, рассчитанную на небольшую семью. Вытянувшись на лежанке, устроенной около закругленной стены, Джон Ламар прохрапел до утра. Переводчик не выпускал мушкета из рук, а Томас думал о легендарных предках йео которые встретили душу Томогучи.

На рассвете был заключен договор между Ламаром и Сквамбо. Он был написан на английском языке и на диалекте маскоги и датирован, по христианской традиции днем, месяцем и годом, а именно 15 июля 1688 года.

Чтобы скрепить сделку, Сквамбо счел необходимым соблюсти обычай, который требовал отдать Джону Ламару в жены одну из юных индианок племени, в данном случае одну из его многочисленных дочерей.

Ничто другое не могло вызвать столь сильного раздражения у уроженца Барбадоса.

С момента приезда Ламара в Каролину это племя было пятым и последним, с которым он должен был провести переговоры, чтобы зафиксировать границы своих обширных владений. Ламар уже обзавелся тремя «супругами» — индианками, что шло вразрез с христианской моралью. Что уж говорить о приступах ярости, которые охватывали его законную жену Мэри при появлении каждой из них в его доме. Он позволял Мэри действовать по своему усмотрению, отдавая ей индианок в рабыни. Мэри Ламар была святошей и заставляла молодых женщин дорого платить за их дикарское поведение.

Раздраженный Ламар принялся обсуждать с переводчиком, есть ли у него возможность избежать свадьбы, не оскорбив йео. Но в этот момент заговорил Томас. Он видел молодую красавицу Китги, которую Сквамбо определил в жены его отцу. Китги была маленькой, робкой, с бедрами красивой формы, с более светлой, чем у ее сестер, кожей, с огромными глазами. Наделенная необыкновенным изяществом, она пришлась ему по вкусу. Более того, он нашел ее совершенной и предложил взять ее себе в жены вместо отца.

— Это решает все! — воскликнул Колволлейдер. — Сквамбо жертвует вам свою дочь, вы отдаете ему своего сына. Это чудесно!

— Пусть будет так, — согласился Ламар и тут же предупредил Томаса: — Но содержать эту аборигенку и ее детенышей будешь сам!

— Хо-хорошо, отец.

Это предложение понравилось Сквамбо. Тем же утром сыграли свадьбу.

Вождь йео повел Томаса и Китги к священному болоту, чтобы там провести брачную церемонию.

Робкий молодой бледнолицый заика уверенно повторил слова и жесты вслед за Сквамбо. Китги была одета в белое платье из луба шелковицы, а ее руки и груди были натерты душистой сытью. Чтобы показать, что она будет хорошей женой, Китги преподнесла Томасу чашку вареной молотой кукурузы, которую приготовила сама. Томас не был охотником и поэтому не мог подарить Китги убитого кугуара, что свидетельствовало бы о его отваге. Но вождь разрешил ему подарить Китги английскую монету. Такое подношение доказывало, что он в состоянии удовлетворять потребности своей жены. Сквамбо заметил, что лицо юноши светится от счастья, и с удовольствием благословил новобрачных.

В это время в деревне индейцы развлекались, играя в раскрашенные камешки и стебли тростника, которые заменяли им карты и кости. Проиграв в чанки и бонто, Джон Ламар решил показать свою силу и ловкость. Он вскинул один из мушкетов, подаренных им йео, и принялся демонстрировать меткость стрельбы и скорость перезарядки. Он прицелился и выстрелил в шкуру животного, висевшую в пятидесяти метрах. Пять раз попав в цель, он, сияя от гордости, предложил индейцам полюбоваться шкурой, в которой появилось пять маленьких дырочек.

— Вам с вашими луками никогда не удастся сделать нечто подобное!

Таори, племянник Сквамбо и его законный правопреемник, высокий, мускулистый индеец, весь покрытый татуировками, взял в руки свой лук-фетиш — огромный лук, сделанный из древесины гвоздичного дерева. Он встал на то же место, что и Джон Ламар, направил лук на натянутую шкуру и выпустил пять больших стрел с медными наконечниками. Белый человек не поверил своим глазам: индеец стрелял так быстро, что все пять стрел оказались в воздухе одновременно! И все пять достигли цели, разорвав шкуру в тех местах, где свинцовые пули Ламара пробили лишь маленькие дырочки.

Когда Томас и Китги вернулись с болота, племя йео продолжало дерзко насмехаться над Ламаром. Уязвленный Ламар воскликнул:

— Ты женился? Тогда уходим! Я больше не могу выносить общество этой своры аборигенов!

Юная Китги успела шепнуть своим родным и друзьям, что испытывает огромное облегчение, поскольку ей удалось избежать замужества с этим несносным Ламаром и сочетаться браком с его сыном, конечно, еще неотесанным, но, судя по всему, добрым и ласковым.

Томас Ламар был на седьмом небе от счастья: эта поездка к йео оказалась более плодотворной и приятной, чем он ожидал.

— Если вы хотите, я научу вашу жену говорить по-английски, — предложил Колволлейдер.

— Нет, — пробормотал Томас, — лучше научите меня говорить на ее наречии.

В полдень трое белых и индианка покинули деревню, увозя с собой подарки йео. Они переправились через Саванваки и двинулись в сторону английской колонии Каролины. Джон Ламар был доволен тем, что сделал более надежными южные границы своих владений; Томми радовался тому, что приобрел юную супругу, а Колволлейдер, довольный тем, что остался в живых после убийства Томогучи, клялся никогда больше не иметь дела с этим охотником за черепами Ламаром.



После их ухода в деревне йео собрался Совет. Те, кто до этого момента воздерживались критиковать решение Сквамбо, теперь заявляли во всеуслышание:

— Этот бледнолицый — коварный мошенник. Мы ни за что не должны были соглашаться заключать с ним договор.

— Он убил Томогучи, а мы должны считать его своим союзником?!

— Сквамбо, Великий Дух хотел, чтобы ты их сжег перед телом твоего сына!

Вождь подождал, пока не установилось продолжительное молчание. Соплеменники испытывали к своему вождю огромное уважение. Все хвалили его за мудрость, за то, что его взгляды были, как они говорили, «выше любых заблуждений». Сквамбо не был ни лжецом, ни жестоким человеком, ни деспотом. Когда он впадал в гнев, его без труда удавалось урезонить. Он всегда мирился с теми, кого обидел. Во время его правления главным принципом стало равенство, и он никогда не пренебрегал мнением самою последнего из своих собратьев.

Отвечая своим хулителям, Сквамбо напомнил им о достопочтенном Пасакованаи, индейском вожде, который удостоился небывалой чести быть одновременно вождем племени и его духовным лидером. Наделенный волшебной силой — Пасакованаи мог поджечь воду, заставить деревья танцевать, передвигать горы на расстоянии, превращаться в языки пламени, — он был вынужден признаться соплеменникам, что его таланты не помогли ему сдержать все возраставший приток бледнолицых в провинцию Массачусетс. «Когда появились англичане, я был самым лютым их врагом и я использовал все возможности, чтобы уничтожить их, но мне это не удалось. И я советую вам: никогда больше не убивайте их и не ведите с ними войну», — говорил он.

— Пасакованаи дал мудрый совет, — продолжал Сквамбо. — Мы, йео, последуем ему, чего бы нам это ни стоило. Нас слишком мало, чтобы противостоять белому землевладельцу. Убить и сжечь Джона Ламара? Как вы думаете, что тогда с нами стало бы?

Сквамбо набил свою глиняную трубку табаком.

— Бледнолицые подобны детям. Они невежественные. Любой пустяк возбуждает их, любой пустяк пугает их. Когда мы имеем с ними дело, нам следует проявлять такое же терпение, с каким мы относимся к детям. Напрасно негодует тот, кто слишком близко к сердцу воспринимает промахи и ошибки, допущенные детьми. Точно так же дело обстоит и при общении с бледнолицыми.

— А когда они «вырастут», — возразил Таори, племянник Сквамбо, — не станут ли они более опасными? Единственное, что я охотно приемлю в детях, — так это то, что они безобидные. Но останутся ли безобидными бледнолицые?

Сквамбо улыбнулся:

— С возрастом чувства притупляются, кровь остывает, человек становится менее воинственным. Однажды мы станем свидетелями того, как к нам придет один из таких «повзрослевших» бледнолицых. Ошибки, допущенные в прошлом, будут похоронены глубоко в памяти, и начнется эра доброго согласия. Никто не заинтересован связывать нас со своими причудливыми выходками и грехами.

Сквамбо заговорил о мико Авдуста, который в свое время встретил идеального белого человека. Этот индейский вождь хранил столь добрую память об их беседах, что приказал похоронить себя на месте их первой встречи.

— Придут другие белые люди, похожие на того, кого встретил Авдуста.

— Сквамбо, ты уверен в этом?

Вождь кивнул и даже рискнул предположить, что золотой век наступит еще при его жизни. Затем он подвел итог:

— Утешьтесь. У нас есть оружие против этого Джона Ламара. Великий Дух любит мою дочь Китги, как прежде он любил ее мать и бабушку. Я видел, как горели глаза молодого бледнолицего. Китги сумеет передать ему свои прекрасные чувства, и этим она защитит йео лучше, чем наши воины. Нежность тоже может передвигать горы.

Члены Совета сделали вид, будто удовлетворены его объяснениями, но Сквамбо не питал на этот счет заблуждений. Он знал, что йео, воодушевляемые Таори, хотят подражать своим горным соседям и стать деревней воинов. Он закончил собрание мудрецов, чтобы нанести визит своей второй жене, матери Томогучи. Несчастная женщина собрала в горшок еще не остывший прах их юного сына. Сквамбо осыпал ее словами любви и утешения, потом взял горшок и вышел из вигвама.

Сквамбо покинул пределы деревни и спустился к реке Он сел в небольшую пирогу и поплыл по Саванваки в сторону острова, где англичане, как они утверждали, нашли тело Томогучи.

Вождь индейцев узнал колчан со стрелами и большой лук, которые его сын прислонил к можжевельнику.

На песчаном берегу острова еще сохранились следы его юного сына.

Томогучи обошел весь остров. Что он искал?

На земле Сквамбо заметил черное пятно.

Это была кровь Томогучи.

И отпечатки подошв белых людей, которые топтались вокруг, что, по его мнению, было непристойно.

Открыв погребальный горшок, Сквамбо развеял прах своего сына по пустынному острову. На веки вечные этот клочок земли, омываемый водами Саванваки, стал островом Томогучи.

Прежде чем сесть в пирогу, старый индеец немного постоял на восточном мысе острова, вглядываясь в горизонт.

В детстве он видел, как в широком устье Саванваки появился первый корабль европейцев. Он и его братья приняли тот корабль за «двигающийся остров». Для них мачта была деревом, паруса — белыми облаками, а пушечные выстрелы — раскатами грома.

Это был французский корабль, который потом потопили два испанских галеона. Сквамбо до сих пор помнил, какое волнение его тогда охватило. Он не терял надежду когда-нибудь увидеть, как с востока появится посланный провидением белый человек с открытым сердцем и дружески протянутой рукой.

На огромном чистом голубом небе солнце перекатилось через зенит. Животные спрятались, чтобы отдохнуть от летнего зноя, аллигаторы погрузились в илистые воды. На поверхности остались лишь их ничего не выражающие глаза, внимательно наблюдавшие за происходящим. Огромное дикое пространство между рекой Саванваки, рекой Алтамаха и горами Аппалачи сбросит с себя оцепенение лишь при наступлении вечера. Старый вождь индейцев чувствовал, что рядом витает дух его мальчика. Усиливалось ощущение его присутствия, которое становилось почти осязаемым, словно Томогучи обрел форму в обжигающем воздухе.

Уезжая с острова, Сквамбо пообещал:

— Я еще вернусь, сын мой.

Бэтманы

Михаил Шишкин

1691 год

Урок швейцарского

Всю ночь с востока Ирландии мчались гонцы, стремившиеся как можно быстрее преодолеть пятьдесят лье, отделявшие их от Дублина. Время от времени они останавливались, чтобы утолить жажду, но не спешивались, настолько срочное сообщение они везли:

“Итак, я уже в Швейцарии, в стране живописной натуры, в земле свободы и благополучия! Кажется, что здешний воздух имеет в себе нечто оживляющее: дыхание мое стало легче и свободнее, стан мой распрямился, голова моя сама собою подымается вверх, и я с гордостью помышляю о своем человечестве”.

— Вчера около деревушки Огрим последняя армия ирландцев вступила в бой с англичанами.

Н. М. Карамзин. “Письма русского путешественника”.

— Она победила?



— Нет.

“Скука здесь страшная. Место, в котором я обитаю, называется одним из прекраснейших в стране; и в самом деле, здесь совмещены все возможные, так называемые, красоты природы. Для поэта, для художника здесь, я думаю, раздолье. Для меня мука: сколько я ни заставлял себя восхищаться закатами и восходами солнца, ничего не выходит. Все кажется глупо, бессмысленно”.

— Потерпела поражение?

С. Г. Нечаев. Из письма Наталье Герцен 27 мая 1870 г.

— Да что ты мне толкуешь о поражении! Она была разбита в пух и прах, и теперь мы все потеряли…

Гонцы, которым удавалось добраться до Дублина, сразу же устремлялись в таверну «Старый Норруа», последний оплот католиков столицы.



Один из очевидцев разгрома прибыл в удручающем состоянии. Молодой человек был весь в крови и с ног до головы забрызган грязью. Его обмыли и перевязали, после чего он смог говорить. Молодой человек сорвал с себя нагрудник, и все увидели, что он был не солдатом, как они думали, а дьяконом.

Рай и скука. Между двумя этими полюсами раскинулся мир, в котором что-то не так.

Странно все здесь русскому путешественнику.

Он принялся рассказывать о том кровавом дне, 12 июля.

Нет шири, но есть горы. Земли мало, а молока много. Начальства не ждут, а улицы чисты. Национальный герой — убийца, а граждане законолюбивы. Исправно платят налоги, правительства не боятся и живут не от войны до войны.

— А ведь все началось как нельзя лучше, — заметил он. — Новый генерал нашей армии, французский маркиз де Сен-Рют, избрал местом будущего сражения теснину между болотами и торфяниками, над которой возвышается длинный хребет высотой метров в шестьдесят. Вчера английские войска под командованием генерала Гинкела подошли к нам, еще не осознавая, что их ждет. Из-за густого тумана ничего не было видно и в двадцати шагах. Тридцать тысяч солдат-протестантов вслепую приближались к двадцати тысячам солдат-католиков в полнейшей тишине. В первых атаках мы одерживали верх. Кровь отступавших англичан скапливалась в низине и смешивалась со стоячей водой. Наши солдаты пинали поверженных протестантов сапогами и топили их в болотах. Их засасывало в трясину под чудовищный грохот канонады. В тот момент нам казалось, что мы победили. Гинкел уже готов был сдаться, но удача дерзко улыбнулась ему. Внезапно канонада наших пушек стихла. Все оцепенели от ужаса. Поставленные нам новые английские боеприпасы не соответствовали калибру наших артиллерийских орудий! Сен-Рют, видя, что наши артиллеристы растерялись, бросился к ним на помощь, уверенный, что наступила решающая минута. Скача во весь опор, он кричал: «Это наш день!» Буквально через минуту вражеским ядром ему оторвало голову. Соотношение сил изменилось.

Что это вообще такое, Швейцария?

В таверне «Старый Норруа» стояла гробовая тишина. Три десятка католиков, находившихся в зале, слушали дьякона, испытывая невероятные душевные муки.

Ожившая витрина игрушечного магазина? Набор почтовых открыток вместо пейзажа? Послушание законам, собой же и придуманным? Святая уверенность деда, что его лужайка достанется внуку? Государство, скроенное по фасону гоголевской шинельки? Накопленный труд поколений, перед которым бессильны все революции и идеи? Россия наоборот?

— Бог свидетель, — продолжал дьякон, — что только ночь спасла то, что осталось от пехоты маркиза Сен-Рюта. Англичане бросили поверх уже погребенных тел более сорока тысяч наших солдат на съедение бродячим собакам и воронам. Тем, кто остался в живых, удалось окопаться в местечке Лимерик. Но о победе нечего и заикаться. Они вскоре сложат оружие. Англичане ликуют. Мы потерпели поражение…

На берегах альпийских озер тесно от русских теней.

Дьякон перекрестился.

Швейцарская география сцепляет русскую историю в самых непривычных комбинациях.

— В настоящее время Бог на стороне протестантов.

Скрябин спешит по женевской улице навстречу бегущему за акушеркой Достоевскому, а потом оба отпевают в церкви на рю Родольф-Тепфер своих дочерей. Пансионерка Муся Цветаева скачет к маме вприпрыжку по набережной Уши мимо задумавшегося Азефа. Герцен и Солженицын печатаются в одной газете. На вершине горы Риги встречают восход плечом к плечу Тютчев и Бунин.

Во время его рассказа зазвонил колокол собора Святого Патрика. Вскоре раздался звон колоколов и других церквей. Протестанты Дублина праздновали победу над сторонниками Папы. Были слышны выстрелы из мушкетов и бой барабанов.

Замусоленные достопримечательности превращаются в зеркало, отражающее всякого, кто заглядывает. Не русские путешественники рассказывают о Рейнском водопаде, но водопад о них. В падении Рейна отражается русский мир.

Разгром при Огриме поставил крест на годах борьбы ирландцев против захвата их земель соседями англичанами, годах вооруженного сопротивления и духовной борьбы — ирландцы отказывались обратиться в протестантскую веру оккупантов.

Чтобы полюбоваться рейнским чудом, Карамзин проделывает весь путь от Цюриха до Шафхаузена — без малого 50 километров — пешком. “Феномен действительно величественный! — заключает Карамзин свое знаменитое описание. — Воображение мое одушевляло хладную стихию, давало ей чувство и голос: она вещала мне о чем-то неизглаголанном!”

В «Старом Норруа» среди католиков, которых рассказ дьякона заставил содрогнуться от ужаса, были Гарри и Лили Бэтманы.

Мощь падающей реки производит на Александра l такое впечатление, что победитель Наполеона заказывает картину, изображающую его на фоне чуда природы. Полотно пишет художник Сильвестр Щедрин, подгоняя размеры водопада под рост царя. После большевистского переворота этот вид на падение Рейна будет запрещен для публичного показа и проведет долгие десятилетия в запасниках Русского музея.

Ему было шестнадцать лет, ей — девятнадцать. Молодые люди, накануне тайно обвенчанные по католическому обряду, сидели за столом в углу. Перед ними стояла непочатая бутылка вина. Потрясенные, растерянные, они держались за руки.

Греч чувствует себя оскорбленным за унижение уникального явления природы, которое человек заставил банально крутить колесо табачной фабрики.

Из-за одного из столов встал человек. Это был епископ Уайт Оглеторп, прелат, обвенчавший Гарри и Лили. Ризу священнослужителя он сменил на одежду лодочника.

То, что побуждает Жуковского оставить восторженное романтическое описание, дает повод Толстому остаться равнодушным к месту обязательного восхищения и записать в дневнике: “Ненормальное, ничего не говорящее зрелище”.

Уайту Оглеторпу было сорок пять лет. Его волосы уже тронула седина, под глазами были темные круги, что говорило о крайней усталости. Хотя Оглеторп родился в семье англичан, он был воплощением совести католической Ирландии. Великий борец за правое дело ирландцев, преследуемый протестантскими парламентариями, он был во Франции другом Боссюэ, в Англии — доверенным лицом Стюартов, оставшихся верными Папе, в Америке — наперсником Уильяма Пенна.

В 1902 году, совершив нашумевший в свое время побег из киевской тюрьмы, десять искровцев, в том числе Бауман и Литвинов, будущий сталинский министр иностранных дел, договариваются о встрече не где-нибудь, а в Швейцарии, в ресторане над водопадом, откуда отправляют телеграмму в Россию шефу жандармов: “Все вместе мы празднуем удачный исход нашего побега в ресторанчике у Рейнского водопада, о чем посылаем телеграфное извещение за всеми нашими подписями генералу Новицкому”.

— На рейде Рингсенда, — сказал он, — стоит корабль «Бюсантор». Его экипаж состоит из наших людей. Сегодня в полдень он отплывает в Нант. Во что бы то ни стало постарайтесь попасть на него!

Через год в перерыве между заседаниями учредительного совещания “Союза освобождения” сюда придут отдохнуть от споров о судьбах империи основатели “партии профессоров”: Сергей Булгаков, Владимир Вернадский, Семен Франк, другие будущие пассажиры “философского парохода”. Здесь, на берегах Рейна, скажет Петрункевич, будущий эмигрант из большевистской России, нашедший убежище в Швейцарии, свои роковые для русской истории слова: “У нас нет врагов слева”.

Перед тем как уйти, католики целовали прелату руку.

В апреле 17-го здесь переедет мост через Рейн “пломбированный” вагон, но его пассажирам будет не до красот природы.

— Снимите с себя кресты, — продолжал Оглеторп, — спрячьте образа Пресвятой Девы и святых. Ничто не должно указывать на вашу принадлежность к Римской католической церкви!

Русскому путешественнику чужд музейный пиетет. Он ощущает себя, вдыхая альпийский ветерок, законным наследником, хозяином, вступающим в права владения своей долей мирового наследства. Он подгоняет эту страну по своей фигуре.

На улице все громче звучали радостные крики.

Местные святыни пробуются русским зубом на фальшивость. Люцернский лев, знаменитый памятник швейцарским солдатам, погибшим при защите Тюильри от революционного народа, если и поражает, то своими размерами. “В Люцерне есть памятник, — пишет Жуковский, — которому нет подобного по огромности”. Уже Александр Тургенев ставит под сомнение смысл монумента: “Мне все что-то больно, когда думаю, что этот памятник воздвигнут швейцарам и, конечно, за прекрасный подвиг, но этот подвиг внушен не патриотизмом, а только солдатским point d\'honneur и швейцарскою верностью. Они умерли за чужого короля, защищая не свою землю, не свое правительство, — не за свое дело, — а в чужом пиру похмелье”. А Салтыков-Щедрин, не стесняясь, так интерпретирует латинскую надпись на памятнике “Helvetiorum virtuti ас fidei” (“Доблести и верности швейцарцев”): “Любезно-верным швейцарцам, спасавшим в 1792 году, за поденную плату, французское престол-отечество”.

Русский путешественник чувствует себя в Альпах как дома. Гоголь выцарапывает свое имя на камнях шильонской тюрьмы. Белый сжигает Гетеанум, как бунтующий мужик помещичью усадьбу. Розанов усаживается в кресло Кальвина. Вольтер опускается на колени перед образованной русской гостьей — мучимый геморроем философ, принимая княгиню Дашкову, не может даже присесть по-человечески. Под строгим взглядом автора “Города Глупова” гордый символ Швейцарии — гора Юнгфрау — поднимается с насиженного места и отправляется на поселение в Уфимскую губернию. Монтрё приобретает рождественские очертания, набоковский карандаш рисует силуэт вершины Маттерхорна, а получается профиль Пушкина. Шагал пригоняет в Цюрих витебских коров, и они молчат о чем-то в витражах Фраумюнстера.

Больше всего католики Ирландии боялись повторения Варфоломеевской ночи, но Варфоломеевской ночи наоборот, когда протестанты, жаждущие реванша, станут врываться в дома католиков и убивать их, как некогда в Париже католики безжалостно предавали смерти протестантов. Разгром армии Сен-Рюта мог побудить протестантов Дублина совершить непоправимое на, так сказать, законных основаниях.

Одна шестая часть суши и поднебесный пятачок связаны невидимой натянутой жилой. В стране-курорте происходят события, внешне незаметные, но влияющие самым роковым образом на судьбу страны-империи. Здесь в головы приходят идеи, которые потом претворяются за сотни и тысячи верст от Базеля и Лугано: и в книги, и в картины, и в расстрелы заложников. В тиши женевских и цюрихских библиотек составляются рецепты, по которым будет заварена кровавая каша на поколения едоков.

Дверь распахнулась. В таверну вбежал мальчишка одиннадцати лет, сын ткача, приверженца папства. Он крикнул:

После Карамзина этот край становится неотъемлемой частью русского литературного ландшафта. Крик базельского осла разбудит князя Мышкина, Тургенев заставит говорить даже альпийские вершины, Бунин будет посылать своих героинь умирать на Женевское озеро, Ходасевич в 1917 году напишет стихотворение “В этом глупом Швейцерхофе…”. Знаменитый отель на набережной Люцерна станет именем нарицательным. Швейцерхоф — мир, в котором все постояльцы.

— Англичане вооружаются факелами! Они говорят, что сожгут «Старый Норруа» дотла!

День, проведенный отставным русским офицером, тридцатилетним севастопольским ветераном, в курортном городке на берегу Фирвальдштетского озера, становится днем суетной истины и мучительного бессмертия. “Проснулся в 9, пошел в пансион и на памятник Льва. Дома открыл тетрадь, но ничего не писалось. “Отъезжее поле” — бросил. Обед тупоумно-скучный. Ходил в privathaus. Возвращаясь оттуда, ночью пасмурно — луна прорывается, слышно несколько славных голосов, две колокольни на широкой улице, крошечный человек поет тирольские песни с гитарой и отлично. Я дал ему и пригласил спеть против Швейцерхофа — ничего, он стыдливо пошел прочь, бормоча что-то, толпа, смеясь, за ним… Я догнал его, позвал в Швейцерхоф пить. Нас провели в другую залу. Артист пошляк, но трогательный. Мы пили, лакей засмеялся, и швейцар сел. Это меня взорвало — я их обругал и взволновался ужасно. Ночь чудо. Чего хочется, страстно желается? Не знаю, только не благ мира сего. И не верить в бессмертие души! — когда чувствуешь в душе такое неизмеримое величие. Взглянул в окно. Черно, разорванно и светло. Хоть умереть.

Возникла всеобщая паника, и лишь Гарри и Лили Бэтманы, по-прежнему сидевшие за столом, казалось, сохраняли спокойствие. Они были так молоды, что походили скорее на брата и сестру, чем на супружескую пару. Не зная, что делать, они чуть не плакали от страха.

Боже мой! Боже мой! Что я? и куда? и где я?”

Епископ подошел к ним:

Почему московский дворянин и душевладелец падает на колени на берегу Рейна под Базелем и восклицает: “Счастливые швейцары! Всякий ли день, всякий ли час благодарите вы небо за свое счастие, живучи в объятиях прелестной натуры, под благодетельными законами братского союза, в простоте нравов и служа одному Богу?” Некое недоступное швейцарскому скотоводу русское знание заставляет “генерала русских путешественников”, как окрестит Карамзина Греч, обозначить это пятнышко на карте земным парадизом. “Письма” Карамзина — не только удивительный односторонний договор об аннексии ничего не подозревающей страны, своеобразный акт о включении Швейцарии в русскую культуру, это и генеральная диспозиция с установкой ориентиров и цели, план движения, закодированный завет блуждающей русской душе. Будущий автор многотомной русской истории, пропитанной кровью, пущенной для высших необходимостей, ставит своим читателям вешки обыкновенного земного счастья.

— Если вас ничто не удерживает в Дублине, побыстрее отправляйтесь в деревушку Дандол, что на юге Белфаста. Это надежный католический бастион, о котором еще не известно английским оккупантам. Там вы окажетесь в безопасности, под защитой наших братьев во Христе.

Карамзин задает новый для тоталитарной системы вектор движения — к приоритету ценностей частной жизни.

— А вы, монсеньор? — отважился спросить Гарри. — Куда вы пойдете?

Как Карамзин ехал сюда с томиком Руссо, так после него поедут с томиком Карамзина. Как Карамзин, будут смотреть на альпийские прелести, а видеть отечественную свистопляску. Гельветический пейзаж протыкают то и дело “проклятые русские вопросы”. Поскачет от Веве в сторону Кларана и дальше по всему миру бричка с Чичиковым. В горном обвале привидится Жуковскому “бессмысленный и беспощадный”. Швейцарские впечатления будут толкать под локоть автора “Философических писем”.

— Я отправляюсь во Францию. Каким бы слабым ни был изгнанный король Яков II, он — наш единственный союзник. Необходимо подбодрить его.

Чаадаев после знаменитой отставки мечтает поселиться в Швейцарии. Увы, поездка в любую страну оказывается поездкой в Россию. В Берне, на чае у Свербеева, желчный отставник набрасывается с пылкостью на родную империю: “…обзывал Аракчеева злодеем, высших властей, военных и гражданских — взяточниками, дворян — подлыми холопами, духовных — невеждами, все остальное — коснеющим и пресмыкающимся в рабстве. Однажды, возмущенный такими преувеличениями, — вспоминает Свербеев, — я напомнил ему славу нашей Отечественной войны и победы над Наполеоном и просил пощады русскому дворянству и нашему войску во имя его собственного в этих подвигах участия. “Что вы мне рассказываете! Все это зависело от случая, а наши герои тогда, как и гораздо прежде, прославлялись и награждались по прихоти, по протекции”. Говоря это, Чаадаев вышел из себя и раздражился донельзя”.

Зал постепенно пустел. Все уходили через потайной ход. А в это время в дверь таверны летели камни. В окно Оглеторп увидел какого-то фата в митре, увешанной набитыми соломой крысами, пародировавшими атрибуты Папы. В угрожающем свете факелов к таверне подходили трое мужчин.

Лозанна дает повод Жуковскому вспомнить отечество, где “в провинциях грубое скотство, в больших городах грубая пышность”. При виде обвалившейся горы, похоронившей под собой деревушку Гольдау, у учителя будущего императора-освободителя рождается “горная философия”: “Проезжая сюда через кантон Швиц, я видел на прекрасной долине, между Цюрихским и Ловерцким озером, развалины горы, задавившей за двадцать лет несколько деревень и обратившей своим падением райскую область в пустыню. Это место называлось тогда Goldau (Золотой луг). За двенадцать лет перед сим я уже видел его: с тех пор ничего не переменилось; те же голые, набросанные грудами камни, немногие покрылись мхом; кое-где пробиваются тощие кусты, но еще почти нет признаков жизни: время невидимо работает, но разрушение в полной еще силе. Рядом с этим хаосом камней простирается холмистая равнина, покрытая сочною травой, пышными деревьями, селениями, хижинами, садами; но бугристая поверхность ее, согласно с преданием, свидетельствует о древнем разрушении: за несколько веков и на этом месте упала гора, задавила несколько селений, и надлежало пройти сотням лет, дабы развалины могли покрыться слоем плодоносной земли, на которой поселилось новое поколение, совершенно чуждое погибшему. Вот история всех революций, всех насильственных переворотов, кем бы они производимы ни были, бурным ли большинством толпы, дерзкою ли властью одного! Разрушать существующее, жертвуя справедливостью, жертвуя настоящим для возможного будущего блага, есть опрокидывать гору на человеческие жилища с безумною мыслью, что можно вдруг бесплодную землю, на которой стоят они, заменить другою, более плодоносною. И правда, будет земля плодоносная, но для кого и когда? Время возьмет свое, и новая жизнь начнется на развалинах: но это дело его, а не наше; мы только произвели гибель; а произведенное временем из созданных нами развалин нимало не соответствует тому, чего мы хотели вначале. Время — истинный создатель, мы же в свою пору были только преступные губители, и отдаленные благие следствия, загладив следы погибели, не оправдывают губителей. На этих развалинах Гольдау ярко написана истина: “Средство не оправдывается целью; что вредно в настоящем, то есть истинное зло, хотя бы и было благодетельно в своих последствиях; никто не имеет права жертвовать будущему настоящим и нарушать верную справедливость для неверного возможного блага”.

— Уходите! — приказал епископ Бэтманам.

От восторгов по поводу красот природы, чистоты улиц и порядочности гельветов пухнут описания путешествий, дневники и письма.

Гарри и Лили похватали свои незамысловатые пожитки и выбежали наружу через заднюю дверь «Старого Норруа». Они следовали по пятам за прелатом по улицам Дублина.

Но чу! Альпийский эдем в больших дозах вызывает у русских путешественников рвотный рефлекс. “Что тебе сказать о Швейцарии? Все виды да виды, так что мне уже от них наконец становится тошно, и если бы мне попалось теперь наше подлое и плоское русское местоположение с бревенчатою избою и сереньким небом, то я бы в состоянии им восхищаться, как новым видом”. Это Гоголь.

Воздух был пропитан ощущением катастрофы и жуткими предчувствиями. Куда ни глянь, из своих домов выбегали протестанты. Некоторые из них ставили перед домами столы и предлагали выпить — отпраздновать победу.