— Теодор!

— …разрешающего проблемы самостоятельно. — Валентин поправил монокль и замер, всем своим видом демонстрируя, что готов исполнить любую прихоть хозяина хоть здесь, хоть в далёком Линегарте.

Помпилио прекрасно знал эту позу, открыл рот, намереваясь привести слугу в чувство, но передумал. У него не было настроения ругаться.

— Теодор.

— Да, мессер? — Монокль многозначительно сверкнул.

— Упакуй двойной запас болеутоляющего, — негромко произнёс дер Даген Тур.

И камердинер обмяк, растерялся во второй раз за разговор:

— Вы говорили, что с ногами всё в порядке.

— Предыдущее путешествие показало, что серьёзные нагрузки вызывают… нездоровые ощущения, — неохотно ответил Помпилио, возвращаясь к созерцанию трости. — Я требую от тела больше, чем оно может мне дать сейчас. — Пауза. — Но у меня нет выхода.

Валентин тяжело вздохнул, но послушно склонил голову:

— Да, мессер, двойной запас болеутоляющего.

* * *


\"Восхитительная моя Этна!
Я снова вынужден извиняться за то, что не писал несколько дней.
Я молчал, потому что всё это время мною владело отвратительное настроение. И ещё потому что мне нечего было сказать.
Я получил оплеуху, Этна… Нет, не оплеуху, я получил жестокий удар. Я — хороший алхимик, досконально знаю возможности \"Азунд\" и умею эффективно их использовать, я почти научился управляться с нижними чинами, перестал допускать детские ошибки, путаться в армейском жаргоне и веду себя, как настоящий офицер.
Но я всё равно остался шпаком!!!
Я должен… Я обязан был догадаться, что землеройки устроили грамотную оборону и тщательно пристрелялись к наиболее удобным для расположения наших бронетягов площадкам. И плевать, что ошиблись все: разведчики, Лепке, Аксель… Плевать!
Плевать!!!
Я потерял людей! Две машины! Два экипажа!
Я видел, как взрывались бронетяги…
Я знаю, что ребята не мучились — взрывы были такой силы, что \"Азунды\" разорвало на куски, — но это не важно. Важно то, что они мертвы, а мне остаётся лишь молить святую Марту о прощении.
Они погибли из-за меня.
Ты спрашиваешь, почему я упомянул святую Марту?
Да, Этна, ты права: наша семья никогда не была религиозной, скорее, так сказать, современной, но в последнее время я всё чаще обращаюсь к заступнице. Я не молюсь… ещё не молюсь, но уже разговариваю. Я рассказываю святой Марте то, что не могу открыть Акселю и даже тебе. Прости, Этна, но даже у эпистолярной исповеди, как выяснилось, есть черта. У меня было о чём промолчать, было что скрыть, и сейчас, когда \"всё это\" накопилось, я вижу собеседником только святую Марту. Прости, Этна, прости, но мне нужно не понимание, а прощение. И не от человека прощение, потому что люди, которых я защищаю, моих мучений не понимают — ведь я для них герой; а люди, которых я убиваю, никогда меня не простят. И поэтому я обращаюсь к нашей святой.
А прощения у тебя прошу только за то, что не сказал об этом раньше.
Я убиваю, Этна, а люди, что идут рядом, — умирают. И кто-то должен дать мне прощение…\"

Из личной переписки фельдмайора Адама Сантеро
27-й отдельный отряд алхимической поддержки
Приота, Межозёрье, начало октября


— Ты как?

— Дерьмово.

— Всё еще?

— Да.

— Значит, порядок.

— Правда?

— Поверь.

Аксель отыскал Адама в \"гараже\", на поляне, отданной под стоянку бронетягов и битком набитую \"Азундами\", \"Ядратами\", \"Бёллерами\" и грузовиками снабжения — вперемешку. Здесь располагалась вся техника Двадцать седьмого отряда, образовав чудовищно путаный лабиринт из брони, бочек, цистерн, ящиков, инструментов и прочего барахла, неотъемлемо сопровождающего механизированное подразделение по фронтовым дорожкам. Сантеро сидел на земле, бездумно наблюдая за ковыряющимися с катками механиками, жевал жёлтую травинку и напоминал бы деревенского пастуха, если бы его \"овцы\" не были столь огромны. Несмотря на то что \"Азунды\" строились на облегчённой, по сравнению с \"Доннерами\", платформе и высота их гусениц не превышала двух метров, занимающиеся ими люди всё равно казались карликами, ползающими по бокам огромного дракона.

Многогранная, корявая на первый взгляд башня, ощетинившаяся клювом огнемёта и многоглазыми \"Гаттасами\", тщательно забронированный кузель — паровое сердце бронетяга, и шесть цистерн на корме, также прикрытые пулемётными гнёздами. Мощь истинного дракона! Пусть и не летающего.

Ещё несколько дней назад Сантеро идеализировал бронетяги. Они казались Адаму наглядным воплощением победы разума над природой, а Войны — над Миром. Бронированные горы, изрыгающие огонь и свинец, не знающие преград и поражений…

Ещё несколько дней назад.

Теперь же Адам знал, что его прекрасные драконы-бронетяги вполне убиваемы. И вздрагивал, вспоминая огромные, до неба, костры, в которые превратились подбитые \"Азунды\". Крики, что быстро стихли, полные ужаса глаза механика, дрожащие руки наводчика и свой страх. Свой собственный страх Сантеро тоже вспоминал и не стыдился его. Со своим страхом Адам мирился, но ему было стыдно за то, что по его вине погибли люди.

— Рано или поздно ты должен был задуматься о смерти, — негромко произнёс Крачин, присаживаясь рядом с другом.

— Я всегда думал о смерти, — отрезал Сантеро.

— Ты всегда знал, что она где-то рядом. Ты нёс её другим, нёс издалека, а сейчас она щёлкнула тебя по носу, — размеренно объяснил эрсиец, проводя рукой по маленькой бородке. — Это принципиально разные вещи, Адам, считай, что сейчас ты сдаёшь последний экзамен на звание офицера.

— Я должен привыкнуть к смерти?

— Да, — подтвердил Аксель, но тут же уточнил: — Ты должен привыкнуть к смерти своих.

— Разрешите обратиться?

Сантеро покосился на подошедшего механика и кивнул:

— Обращайтесь.

— Ремонт окончен, синьор фельдмайор. Разрешите провести ходовые испытания?

— Разрешаю.

— Слушаюсь!

Механику едва стукнуло тридцать, и он в отличие от Сантеро был кадровым военным: армия оплатила парню обучение в Механической школе, взамен он подписал семилетний контракт. Адам слышал, что механик не собирается его продлевать, планирует после войны выйти в отставку и жениться. На одном из южных островов архипелага его ждёт девушка. И солидная должность на большом рыболовецком судне. Но уже завтра механик может погибнуть…

— Завтра он может погибнуть, — вздохнул Аксель.

— Читаешь мои мысли? — вздрогнул алхимик.

— Читаю твою физиономию, — ответил эрсиец. На Сантеро он не смотрел, уставился на механиков, однако уставился \"невидяще\", просто для того, чтобы куда-то смотреть. — Война предполагает и раны, и увечья, и смерть. Погибают враги, погибают друзья, и если рыдать над каждым трупом, рано или поздно пустишь себе пулю в лоб.

— Знаешь?

— Видел.

Аксель вновь погладил бородку, и Адам вдруг подумал, что в ней, в аккуратном клинышке, украшающем лицо эрсийца, гораздо больше седых волос, чем должно быть.

\"Как, впрочем, у всех военных\".

— Что же делать? Стать циником?

— Циники тоже стреляются, — негромко ответил Аксель.

— Неужели?

— Нужно смириться с тем, что мы на войне, Адам, а война — девочка жестокая.

— Глубокая мысль.

Любой другой на месте Сантеро немедленно получил бы от Крачина жёсткую отповедь, возможно, очень жёсткую — Аксель хамов не терпел. Но эрсиец понимал, что переживает Адам, и потому никак не среагировал на саркастическое восклицание.

Подождал, пока отремонтированная \"Азунда\" вырулит в сторону отведённого под полигон поля, и продолжил:

— Ты должен понять, что смерть, при всех толкованиях, верованиях, определениях и страхах, что вокруг неё накручены, такая же часть нашей жизни, как жалованье: рано или поздно она случится. И никто не знает когда. Ты смотришь на молодого механика и думаешь: \"Завтра он может погибнуть!\" А вдруг он должен был погибнуть вчера? Утонуть, попасть под поезд, оказаться в разбившемся цеппеле?

— Хочешь сказать, что война не так уж сильно влияет на численность людей?

— Война повышает вероятность умереть, — согласился Крачин. — Однако сейчас я говорю о принципе: отсутствие войн не означает отсутствие смертей. Люди погибают в окопах, люди умирают в мирное время — это нормально. И ещё людям свойственно ошибаться, что тоже нормально. Так же как получать опыт на этих самых ошибках, становиться умнее, не допускать их впредь. А вот терзаться — глупо. Терзаниями ты не вернёшь ребят, зато помешаешь себе тщательно обдумать произошедшее, не получишь опыта и в конечном счёте допустишь следующую ошибку, угробишь других ребят и вновь займёшься терзаниями.

Вот так: коротко и ясно. Поражение в бою, то есть смерть солдат, это лишь урок, который необходимо тщательно усвоить. С какой-то точки зрения мысль правильная, и Адам даже знал эту точку:

— Если я тебя послушаю, Аксель, то стану настоящим военным.

— А если не послушаешь, можешь не успеть им стать, — в тон другу произнёс эрсиец. — Следующая ошибка, даже выдуманная, станет для тебя последней.

Холодная, бездушная логика… Интересно, а логика может быть иной? Мягкой, податливой, понимающей? Наверное, нет. Во всяком случае, не на войне.

— После победы я собирался вернуться к мирной жизни. — Сантеро отшвырнул изжёванную травинку.

Он не был уверен, что хочет становиться настоящим военным.

— Мирная жизнь может показаться серой.

— Тебе показалась?

— Я с детства знал, что буду офицером. — Крачин повернулся и посмотрел Адаму в глаза. — Быть военным — не значит убивать, хотя это и является обязательным. Быть военным — значит защищать то, что ты любишь и чем дорожишь, даже ценой самого себя. И речь не только о смерти: ты можешь заплатить тем, что никогда не станешь прежним. Именно поэтому так важно быть уверенным в том, что ты любишь и что защищаешь.

— Я пришёл в армию, чтобы убивать, — после длинной паузы признался Сантеро.

— Знаю, — кивнул Аксель. Он был слишком опытен, чтобы не разглядеть истинные мотивы алхимика. — И поэтому учу тебя быть военным.

— Если бы не учил, мне не было бы сейчас так погано.

— Если бы не учил, ты уже погиб бы.

* * *

Когда-то трактир \"Ячменное зёрнышко\" был местом сбора богатых фермеров, как местных, ильвеньгенбурских, владельцев знаменитых табачных плантаций, так и приезжих, а также проезжих, направляющихся в Линегарт по делам или развеяться. В \"Зёрнышко\" важные, большей частью — массивные в теле, фермеры, приходили исключительно в парадном, демонстрируя положение и богатство. Заказывали много, сидели долго, а вот выпивали мало, предпочитая винам и бедовке светлое пиво и длинные разговоры. И даже открытие железнодорожного сообщения не ударило по \"Зёрнышку\": проезжие исчезли, но местные никуда не делись, а их табачные плантации привлекали в Ильвеньгенбур множество гостей, которые обязательно оказывались в трактире.

\"Зёрнышко\" процветало.

И даже теперь, во время войны, не оставалось без клиентов.

Торговых гостей, правда, не стало. Местные фермеры, те, что остались присматривать за плантациями, предпочитали сидеть в превращённых в крепости имениях, а трактир облюбовали офицеры, как приотцы, так и наёмники. Самая, по нынешним временам, денежная публика. И самая разноцветная. Панцирники из бронебригад являлись в чёрных мундирах, алхимики в бордовых, лётчики в синих, стрелки, артиллеристы и сапёры в зелёных. И тут же менсалийские панцирники, алхимики, лётчики, стрелки, артиллеристы и сапёры: цвета те же, но крой мундиров иной, галанитский.

Изменилось и ещё кое-что. Несмотря на то что в \"Ячменном зёрнышке\" расслаблялись товарищи по оружию, драки между ними давно стали обыденным явлением. По самым разным поводам: косой или слишком прямой взгляд; презрительное замечание о Приоте или Кардонии, высокомерное замечание о раздираемой бесконечной гражданской войной Менсале; благосклонность женщин… Кстати, о женщинах. С тех пор, как в Ильвеньгенбуре разместились военные, в \"Ячменное зёрнышко\" зачастили женщины определённого сорта, а потому явление Орнеллы и Эбби вызвало у вояк нездоровый интерес.

— Я отрежу язык тому, кто спросит, сколько за ночь, — пробурчала Колотушка, мрачно отвечая на откровенные взгляды офицеров.

— Не требуй от сволочи слишком многого, Эбби, — усмехнулась Орнелла. — Их рожают, чтобы они убивали, а не удивляли приличных женщин благородными манерами.

— Все мужики — животные.

— Иногда их скотство возбуждает.

— Вот этого я никогда не могла понять, — поморщилась Колотушка. — Почему тебе нравятся мужланы?

— Иногда.

— Они омерзительны.

— Не всегда, — рассмеялась Григ, опускаясь на стул.

Уверенные жесты, высокомерные взгляды, военная форма, хоть и без знаков различия, но очевидно дорогая, офицерская, — Орнелла рассчитывала, что даже самые тупые из упившихся вояк разглядят признаки высокого положения девушек и остерегутся с выступлениями. Но нет, не разглядели. Или не захотели разглядывать.

Едва девушки уселись, едва осведомились у подскочившего официанта:

— Птица есть?

Как тут же услышали с соседнего столика:

— Вы сюда пришли объедаться?

И молча посмотрели на шутника: черноглазого красавчика в зелёной форме стрелкового лейтенанта. А три его дружка подарили Орнелле и Колотушке многозначительные ухмылочки.

— Попросите, накормим, — продолжил остряк. — Не обидим.

— Только не спрашивай, сколько за ночь, — попросила Григ.

— Почему? — притворно растерялся лейтенант. И тут же \"нашёлся\": — Работаете даром?

Остальные стрелки встретили шутку дружным гоготом.

— Моя подруга пообещала отрезать язык тому, кто задаст этот вопрос, — объяснила Орнелла, кивнув на Колотушку. — А так отделаешься побоями.

— Что?!

Остряк допустил стандартную ошибку: отметил только выдающуюся грудь Эбби, не обратив внимания на широкие плечи, мускулистые руки и в целом на то, что Колотушка была слишком крепкой для женщины. И ещё остряк не верил, что кто-то способен придать ему мощное ускорение, ухватив за грудки всего одной рукой и резко рванув на себя. И уж тем более не мог представить, что второй рукой грудастая девица способна нанести настолько тяжёлый удар в челюсть, что, придя в себя, он сравнивал его с тычком разъярённого быка. Но это потом. А тогда сознание стремительно оставило лейтенанта, он мешком повалился на пол, а Григ навела пистолет на подскочивших дружков и прошипела:

— Я не дерусь в кабаках.

Возникла многозначительная пауза, во время которой военные старательно прикидывали, сумеют ли они добраться до наглой сучки? А разрядил обстановку громкий голос из-за стола галанитских инструкторов.

— Наши приотские друзья не привыкли видеть женщин в военной форме, — сообщил тощий майор в чёрном мундире панцирника. Хлебнул пива и добавил: — Но они быстро учатся, знаю по опыту.

— Это так? — осведомилась девушка, продолжая разглядывать приотцев.

— Всё в порядке, — выдавил один из офицеров. — Нам не нужны проблемы.

— Вот и хорошо. — Орнелла вернула пистолет в кобуру и перевела взгляд на прижавшегося к стене официанта: — Две порции утки и белое линегартское урожая прошлого года.

— Слушаюсь.

Официант исчез, посрамлённые приотцы утащили бесчувственного остряка за дверь, а оставшиеся в зале офицеры дружно перестали замечать Орнеллу и Эбби, вернувшись к разговорам, вину и податливым девицам.

— Тем не менее тут полно приличных самцов, — заметила Григ, с интересом оглядывая зал.

— Давай им тоже наваляем, — предложила ещё не остывшая Эбби.

— Зачем? — улыбнулась Орнелла и кивнула на один из столиков: — Как тебе вон тот панцирник?

Не тощий галанит, который помог им избежать потасовки, а высокий приотец, хмурящийся на краю развесёлой компании.

— Простоват, — оценила Колотушка, бросив быстрый взгляд в заданном подругой направлении. — И какой-то блёклый.

— В тихом омуте черти водятся.

— Эту поговорку придумали о женщинах.

— Не только.

— Хорошо, допустим, он заслуживает внимания. — Колотушка наклонилась к подруге. — Расскажешь, что мы делаем в этой дыре?

К удивлению Эбби, Орнелла весьма легко — во всяком случае, внешне, — пережила гибель группы. И ранение, кстати, тоже. Пара дней хмурого настроения, и погибшие парни вылетели из памяти Григ, как пробка вылетает из бутылки игристого: стремительно и безвозвратно. Колотушке такое пренебрежение категорически не понравилось, однако делать Орнелле замечание Эбби не стала и с головой погрузилась в формирование нового отряда. Людей собрали быстро, успели провести несколько тренировок в группе, отрабатывая командное взаимодействие, изучали планы Унигарта: Григ обмолвилась, что их следующее задание будет связано с лысым адигеном, но оказались в Межозёрье, в скучном, как прополка ревеня, Ильвеньгенбуре. Планы Арбедалочика в очередной раз поменялись, и похищение Касмы было отложено.

— Так что мы делаем в этой дыре?

— Ждём наступления.

— Чьего?

Григ подождала, пока официант выставит на стол бокалы и запотевшую бутылку, попробовала белое, удовлетворённо кивнула и ответила:

— Землеройки планируют умыть волосатиков, Абедалоф уверен, что получится.

— Наша задача?

Эбби прекрасно понимала, что их группу в атаку на ушерские бронетяги не пошлют — слишком ценный инструмент; предположила, что придётся провести диверсионную операцию в тылу землероек, и почти не ошиблась.

— Ушерскими войсками командует вице-адмирал Мальдо, его ставка находится в Фадикуре. Там же базируется аласорская группировка паровингов, одним из подразделений которой командует полковник Кира Дагомаро. Уловила?

— Дочь ушерского консула?

— Ага, — подтвердила Орнелла, сделав глоток вина. — Нам приказано доставить её в Линегарт.

Обычная, в общем, операция. Даже слишком лёгкая, нужно отметить, операция, учитывая, что в центре переполненного войсками Фадикура волосатики чувствовали себя в абсолютной безопасности.

Суть задания была предельно понятна, однако без вопросов не обошлось.

— Почему бы не выкрасть девчонку сейчас, пока наступление не началось?

— Кира только сегодня вернулась в Фадикур.

— Вот и надо идти сегодня.

— Вот и пойдём, — в тон подруге ответила Григ. — Сегодня пойдём.

И усмехнулась, увидев понимание на лице Колотушки. А потом повернула голову и в упор, не стесняясь, посмотрела на привлекшего её внимание капитана-панцирника. Однако видела Орнелла не приотца, в омуте которого должны водиться черти, а лысого адигена, заставившего её проиграть. Именно с ним мечтала встретиться Григ, хоть в бою, хоть в постели. Чтобы доказать своё превосходство. Чтобы победить. Чтобы…

Ноздри Орнеллы раздулись, и она, не сводя глаз с приотца, прошептала:

— Нужно торопиться. У нас мало времени.

* * *

Десять месяцев из двенадцати знаменитые приотские озёра напоминают гигантские тарелки супа; не формой, конечно же, а необыкновенным спокойствием содержимого. Ровная до невозможности гладь кажется нарисованной на широкой груди континента, едва рябится на ветру, и даже война не могла её растревожить. Да и на что способна война? Сбросить в голубую воду бомбу? Устроить над идеальной поверхностью сражение? Изгадить кровью?

Война придумана людьми и для людей. Война — это время зла, а всякое время рано или поздно сменится своей противоположностью. На лица людей вернутся улыбки, выбранный для войны повод покажется идиотским, вчерашние враги побратаются, а великие приотские озёра по-прежнему будут спокойны десять месяцев из двенадцати. Время течёт для них иначе, медленно, считая иные эпохи, в которых нет места человеческим войнам.

Приотские озёра гораздо выше идиотских проблем суетливых людишек и с безразличием поистине великих позволяют использовать себя: воду, чтобы жить, спокойную гладь, чтобы плавать или летать. Да, в том числе для того, чтобы летать.

Грозные паровинги, основа ушерских военно-воздушных сил, строились по схеме \"летающая лодка\" — неудивительно для обитателей архипелага — и базировались на озёрах. Аласор с Бранисором превратились в огромные аэродромы, на которых накапливалась ударная группировка ушерцев. Оборудованных пирсов, разумеется, не хватало, и шеренги крылатых машин уходили далеко от берега, теряясь на широкой груди озера.

— Кира! — Драмар Накордо не сдержался: замахал рукой, едва самолёт приблизился к причалу, и сделал несколько шагов вперёд. — Кира!

Он соскучился.

Сидящая в командирском кресле девушка улыбнулась, помахала в ответ, сказала что-то второму пилоту, поднялась, исчезнув из виду во внутреннем коридоре, и выскочила из паровинга, едва распахнулась дверца.

— Драмар!

— Кира!

Целующиеся полковники, пусть и разнополые, зрелище для любой армии редкое, даже нежелательное, но находящиеся на пирсе военные — и лётчики, и пассажиры, и швартующие паровинг нижние чины — старательно не замечали Драмара и Киру. Ну, подумаешь, встретились заместитель командующего по разведке и командир авиационного соединения? Радуются, давно не виделись.

— Как тут дела?

— Отлично, — не стал скрывать Драмар. — Ребята бьют копытом и всё зависит от того, какой приказ ты привезла.

— Буду измываться над тобой до самого штаба.

— Кира!

Больше всего на свете Драмару хотелось отвести любимую в их дом и запереться в нём часиков этак на двенадцать-двадцать, но долг есть долг, сначала совещание у вице-адмирала Мальдо, а уж затем шалости.

— Хоть намекни: будет?

— Я не могу. — Кира кивнула на офицера связи, выходящего из паровинга в сопровождении двух плечистых сержантов. В левой руке офицер нёс металлический чемоданчик, прикованный к \"браслету\" на его запястье блестящей цепочкой. — Всё, что ты хочешь знать, прячется в нём.



— Вы уверены, полковник?

— Абсолютно, — кивнула Кира. — Ещё сегодня утром я была в сферопорте и могу со всей ответственностью заявить: информация о десяти лингийских доминаторах, якобы пришедших в Унигарт, — полная чушь.

— Они хотят выступить в роли миротворцев, — брякнул командир Куопской дивизии.

— Нам миротворцы не нужны, у нас всё хорошо, — поддержал шутку Накордо.

Офицеры рассмеялись.

— То есть мы по-прежнему один на один с Компанией? — уточнил вице-адмирал.

— Так точно.

— О нас уже забыл? — шутливо осведомился командующий эрсийским корпусом генерал Фальчин.

— Извини, Джузеппе, ты для меня давно стал родным.

— Старый лис!

До войны Мальдо был всего лишь полковником, руководил Оперативным управлением Генерального штаба, но выпросил у старого Даркадо направление в действующую армию, прекрасно зарекомендовал себя во время летнего наступления, получил погоны вице-адмирала и самую мощную группировку в подчинение. В войсках шептались, что если Мальдо возьмет Линегарт, то сменит Даркадо на посту начальника Генерального штаба, и в этих сплетнях был определённый резон: молодой вице-адмирал олицетворял новую ушерскую армию.

— Как дела на освобождённых территориях? — Использовать слово \"оккупированных\" ушерцы избегали. — Проблемы возникли?

Мальдо испытующе посмотрел на Киру.

Все участники совещания — Фальчин, Накордо и ещё восемь высших офицеров Западной группы войск — с нетерпением ждали, когда же вице-адмирал вскроет лежащий на его столе чемоданчик. Все мечтали узнать, какое решение приняли в Генеральном штабе. Именно в него, в металлическое хранилище секретных приказов, упирались взгляды присутствующих, но Мальдо не торопился. Сначала обсудил с Кирой перспективу появления адигенского экспедиционного корпуса, теперь заинтересовался ситуацией в тылу.

— К счастью, прогнозы пессимистов не сбылись, — доложила девушка. Перед вторжением ушерцы опасались начала полномасштабной партизанской войны, но пока оказавшиеся в оккупации приотцы не рисковали выступать против набравших невиданную силу островитян. — На территориях тихо.

— Возможно, они поняли, что мы воюем за будущее всей Кардонии.

— Или ошарашены нашей мощью.

— Или собираются с силами, чтобы ударить зимой, — буркнул Фальчин.

— К зиме мы должны победить, — жёстко произнёс Мальдо, после чего достал из кармана ключ, вставил его в замок чемоданчика, откинул крышку и взял в руки запечатанный конверт. Офицеры следили за манипуляциями вице-адмирала, затаив дыхание. — Мы с вами, синьоры, лучше других понимаем, как нужно побеждать. А сейчас узнаем, согласны ли с нами штабные.

Вице-адмирал тщательно проверил целость алхимических печатей, затем аккуратно сломал их — сухой треск прозвучал в тишине кабинета пистолетными выстрелами, — извлёк и небрежно перебрал лежавшие внутри листы, выбрал главный и усмехнулся:

— Поздравляю всех нас.

— Уф! — выдал Накордо.

— Разум победил, — рассмеялся Фальчин.

— Когда? — спросила Кира.

— Через пять дней. — Мальдо бросил бумагу на стол. — Если я правильно понимаю происходящее, принято решение нанести второй удар — на Монисор. Там обнаружено скопление землероек.

— А сил хватит?

— Нас это не касается, — отрезал вице-адмирал. — Наше дело — Линегарт. — Теперь, когда приказ получен и будущее определилось, из голоса Мальдо исчезли нотки расслабленности, которые явственно звучали в начале совещания. — Полковник Накордо, я не видел сегодняшнюю разведсводку.

— Прошу. — Драмар протянул вице-адмиралу тонкую папку.

Облёт приотских позиций по всей линии фронта проводился каждый день, а поскольку сбивать высоко поднимающиеся паровинги землеройки не могли, залетали разведчики далеко, на пятьдесят и даже семьдесят лиг, так что Накордо имел полное представление о противостоящих силах.

— Доложите, — распорядился Мальдо. И тут же осведомился: — Новых бронебригад не появилось?

В течение последней недели землеройки перебросили к Межозёрью четыре оснащенных \"Джабрасами\" соединения, доведя их количество до восьми, но поскольку все они дислоцировались в пятидесяти-семидесяти лигах от линии фронта, ушерцы решили, что Селтих копит резервы на случай их наступления на Линегарт.

— Новых не появилось, а эти остаются на позициях.

— Авиация?

— Количество аэропланов неизменно.

Мальдо кивнул, поднялся, подошёл к висящей на стене карте и несколько секунд изучал расположение четырёх новых красных квадратов.

— Бронебригады мобильны, а \"Джабрасы\" — мощны. — Поджал губы. — Мне не нужен удар во фланг.

Наступление было спланировано идеально, однако новые подразделения землероек требовали внимания.

— У нас есть пять дней, — напомнил начальник Оперативного отдела. — Мы учтём бронебригады в планах.

— Каким образом?

— Предлагаю направить на них часть резервов.

— Обдумаем. — Мальдо усмехнулся, на этот раз весело. — Пять дней, синьоры, каких-то пять дней…

* * *



И аромат весенних трав
Вошел в меня в одно мгновенье,
И я решил, что был не прав
В том сладком нашем безвременье…



Хильдер забыл, когда в последний раз вот так, с улыбкой идиота на устах, мурлыкал под нос фривольную песенку. Когда у него в прошлый раз было преотличнейшее настроение? Год назад, когда получил капитана? Или ещё раньше, когда заканчивал военный университет? А потом? Потом — война, с начала которой Ян перманентно пребывал в плохом настроении, но две веселые девчонки перетёрли его тоску в пыль.

Хотелось не только петь — кричать!

А самое смешное заключалось в том, что Хильдер оказался в \"Ячменном зёрнышке\" случайно. Заведение Ян почитал излишне шумным, низкопробным, к тому же слишком удалённым от части: случись что — не добежишь. Но капитан Кахчи, командир третьего мехэскадрона, решил отпраздновать день рождения именно в \"Зёрнышке\", пришлось идти.

\"Тебе хорошо?\"

\"Да\".

\"Кричи, мерзавец!\"

\"ДА!!!\"

Хильдер тряхнул головой, но не прогнал, а только усилил воспоминания: точно так же он тряс головой пару часов назад, лёжа на скрипучей кровати.

Девчонки оказались не только опытными и заводными, но и предусмотрительными. Что именно они добавили в вино, Хильдер не знал, спрашивать не решился, опасаясь насмешек, но хватило его надолго, и никогда раньше он не чувствовал себя настолько сильным. С другой стороны, необычную прыть можно было объяснить охватившим Яна возбуждением: ему ещё не доводилось проводить время с двумя женщинами сразу. И с какими женщинами! Одна стройная, внешне хрупкая, но сильная, грациозная, будто кошка, и пластичная, как змея. Выдумщица. Вторая проще, зато жаднее, требовательнее. Крупная, атлетически сложенная — её формы приводили Яна в неистовство.

О такой ночи Хильдер даже не мечтал. Не представлял, что подобное возможно.

И потому теперь, впервые за несколько лет, мурлыкал фривольные песенки.



Ваш гибкий стан я буду помнить вечно,
Сияньем ваших глаз я ослеплён,
Смотреть на вас готов я бесконечно,
Да, солнышко моё: я в вас влюблён…



От дома, где они развлекались, до части было не меньше полутора лиг, но Ян отправился пешком: хотелось прогуляться, насладиться ночной свежестью, хотелось поделиться хорошим настроением со звёздами и петь фривольные песенки — тоже хотелось. Хильдер не торопился, но в половине лиги от части услышал гул моторов и прибавил.

И вовремя.

В расположении царила традиционная для тревоги суета: все торопятся к машинам, торопятся загрузить боезапас и вывести бронетяги. Все ругаются, орут, требуют именно к себе повышенного внимания, между делом вспоминают, что идут в бой, нервничают и завистливо смотрят на спокойных, как замаринованные кролики, менсалийцев, головы которых перехватывают чёрные повязки.

Повязки не лгут: предстоит бой.

Ян выловил фельдфебеля Шипхе и рявкнул:

— Что случилось?!

Вопрос лишний, но такова уж человеческая природа: нужно спросить, чтобы удостовериться.

— Тревога! Выступаем!

До линии фронта пятьдесят восемь лиг, ночной бросок скроет их от воздушной разведки волосатиков, а утром… У Хильдера задрожало веко. Утром в бой!

— Мне нужно пять минут!

Чтобы переодеться в комбинезон.

Ян забежал в домик, на ходу стягивая мундир, бросил его на пол, рывком распахнул шкаф и неожиданно остановился. Замер и улыбнулся во весь рот, подумав:

\"Великолепное завершение превосходного вечера!\"

За окнами ревели двигатели бронетягов, обещая вонючим волосатикам крупные неприятности.

Когда ещё ему будет так хорошо?

* * *

— Все удивляются, — улыбнулся полковник Ширадо. — Фадикур кажется маленьким, особенно с воздуха, но в действительности это крупнейший на Аласоре порт и центр провинции Межозёрье.

— Удивительно, — пробурчал Помпилио. — Я пока не представляю, как буду использовать эти познания, но обязательно поделюсь ими в мемуарах. Общество вздрогнет.

— А самое интересное заключается в том, что Фадикур — одно из старейших поселений на Кардонии, именно здесь прошёл знаменитый Цюрпурпанский сход, положивший начало приотской государственности.

Полковник никак не среагировал на язвительное замечание дер Даген Тура, а потому получил жёсткий вопрос:

— Увлекаешься приотской историей?

— Историей Кардонии, — поправил адигена Ширадо.

— А я — нет.

Фадикур, по мнению дер Даген Тура, являл собой эталон унылости и дурновкусия. Некрасивые низкие дома белого когда-то, а ныне тускло-серого камня, хаотичное размещение построек, пыльные дороги — булыжником приотцы вымостили только центр города, — всё это превращало место Цюрпурпанского схода в неказистую точку на карте, которую необходимо покинуть как можно скорее.

И Помпилио решил не тянуть резину.

— Как далеко аэродром?

— Увы, синьор командор, возникла небольшая заминка, — со всей доступной ему грустью сообщил полковник. На Кардонии не использовали адигенские обращения, старались не упоминать титулы, а потому к Помпилио обращались по его званию в Астрологическом флоте. — Мы не ожидали, что вы прибудете сегодня, и не успели подготовить аэроплан.

— Я возьму любой. Пусть даже и невымытый.

— У нас армия, а не рынок, — с видимым удовольствием заявил Ширадо. — Вы не можете взять любой. Вы возьмёте тот, который для вас предназначен.

Заносчивый адиген, не умеющий или не желающий говорить людям \"вы\", бесил полковника, и маленькая месть вызвала в его душе большую бурю восторга.

— Все остальные аэропланы заняты. Ваш прибудет завтра днём, и вы сможете вылететь завтра вечером.

— Я понял, — ледяным тоном отозвался дер Даген Тур. И отвернулся к озеру: разговор проходил на набережной, с которой открывался потрясающий вид на бескрайний Аласор. И на бескрайние ряды паровингов, тихо покачивающихся на едва заметных волнах. Огромные четырёхмоторные машины — бомбардировщики, истребители, разведчики — скучали в ожидании начала наступления и подсказали адигену наилучший выход из создавшегося положения: — Я могу долететь до Линегарта на разведывательном паровинге.

— Разведчики не летают настолько далеко.

— Пусть сделают исключение.

— Вам приготовлен аэроплан, синьор командор, — отрезал Ширадо. — И комната в прекрасном доме.

— Кто оценивал прекрасность дома? — осведомился адиген.

— Я, — важно сообщил полковник. — И уверяю, это действительно замечательный дом. Из тех, где были свободные комнаты.

Прозвучало угрожающе.

Задержка на один день не казалась значимой, раздражала не она, а нарушение разработанного плана, согласно которому Помпилио должен был вернуться в Унигарт через три дня. Впрочем, ИХ человек ловкий, сумеет всё поправить.

— Если верить картам, — медленно произнес дер Даген Тур, избегая смотреть на полковника, — в Аласор впадает Ликара.

— Совершенно верно, — подтвердил довольный собой ушерец.

— Из которой, в свою очередь, можно попасть в Хому. — И тут же, не дожидаясь ответа, адиген продолжил: — Я могу взять паровой катер?

— Землеройки заминировали устье Ликары, синьор командор, там сейчас даже на плоскодонке не проплыть.

И энергично кивнул, подтверждая истинность своих слов.

— Они заминировали? — удивился Помпилио. — Землеройки?

— Да.

— Странно.

— Почему?