— Свобода для всех!
— Да здравствует свободная Заграта!
— Да здравствует Трудовая партия!
Лозунги неслись уже над всем Альбургом. Отравленным ветром струились по старинным улицам, устраивали небольшие торнадо на площадях и перекрестках, вертясь вокруг поднявшихся на ящики пропагандистов, и летели дальше. Лозунги проникали в уши и впивались в души. Лозунги нашептывали: \"Будет лучше\", \"Будет лучше\"… И требовали: \"Повторяй!\"
— Мы хотим равноправия!
— Мы хотим счастья!
— Да здравствует Трудовая партия!
И люди повторяли.
Первые два часа митинг Трудовой партии был действительно мирным. Ораторы держали себя в руках, радикальных идей не высказывали и полицейских не раздражали. Разогревали толпу лозунгами горячими, но законными, вполне укладывающимися в рамки парламентской борьбы. Однако потом на западе появились столбы дыма. Пошел слух, что толпа разграбила винные склады. Поднявшийся на трибуну Майер заявил, что полиция стреляет в людей, и показал окровавленного человека.
Началось волнение.
А наблюдавшие за митингом полицейские упустили момент для вмешательства, не поняли, что собравшуюся на Университетской площади толпу пора разгонять любой ценой.
— Мы хотим свободы!
— Мы хотим счастья!
И, наконец:
— Долой монархию!
Разгоряченные люди ощутили свою силу и поверили в свою безнаказанность. Требовали счастья и свободы так, словно их должны были вынести в мешках и раздать всем желающим. Они орали.
И, продолжая требовать лучшей доли, подожгли первый магазин…
— Где Фаулз? Где Стачик? Где наше правительство?
Узнав о беспорядках, наследник затребовал во дворец всех первых лиц государства, однако премьер-министр и генеральный казначей приглашение проигнорировали. Точнее, они его попросту не получили, и сей печальный факт привел двенадцатилетнего принца в крайнее раздражение.
— Курьеры доложили, что их дома пусты!
С тех пор как король покинул столицу, Генрих-младший отказался от любых камзолов, кроме бирюзовых, цвета загратийского флага, показывая, насколько серьезно относится к возложенной на него ответственности. Обычно этот цвет подчеркивал бледность наследника, однако сейчас принц раскраснелся, не стеснялся жестикулировать и отчаянно напоминал отца.
— Смелость несвойственна штатским, ваше высочество, — громко произнес полковник Синклер. — Полагаю, Фаулз и Стачик покинули Альбург.
— Сбежали?! — Генрих-младший стукнул кулаком по столу. — Предатели!
— При всем уважении, ваше высочество, я не считаю присутствие указанных господ обязательным, — подал голос Джефферсон. — Сейчас нам пригодился бы генерал Махони, но он с вашим отцом. — Начальник полиции вытер со лба пот и кивнул на военного: — К счастью, у нас есть полковник Синклер.
Офицер вскинул голову.
Он несколько робел в присутствии наследного принца и старого генерала, поскольку общаться со столь высокопоставленными особами Синклеру удавалось крайне редко. Был он обычным командиром обычного пехотного полка, звезд с неба не хватал и в командующие не метил. В начальниках альбургского гарнизона оказался только потому, что все остальные возможные кандидаты отправились с королем на юг. За славой и карьерой. Которые, как выяснилось, можно добыть и в столице. Синклер сообразил, что решительное подавление назревающего бунта не останется незамеченным, что Генрих II обязательно обратит внимание на перспективного офицера и, возможно…
— Генерал Джефферсон, что происходит в городе?
Вопрос наследника вырвал полковника из приятных размышлений о карьерных перспективах, заставив спуститься на грешную землю.
— Полиция не справляется, ваше высочество, — честно ответил старик.
— Такой ответ становится дурной традицией, — заметил Генрих-младший.
Он старался во всем походить на отца, даже недовольную интонацию скопировал, заставив генерала едва заметно улыбнуться. Затем уселся на краешек большого отцовского кресла и, положив руки на письменный стол, твердо произнес:
— Я был уверен, что на вас можно положиться, Джефферсон.
Старый генерал мог бы сказать, что полиция — всего лишь дубинка, которую вынимают в самых крайних случаях, что народ довела до возмущения череда правительственных ошибок, что он давно предлагал ввести запрет на публичные акции, но всякий раз получал приказ \"Не препятствовать нормальному течению политической жизни\". Он мог бы сказать, но не видел необходимости в оправданиях. Вместо этого пообещал:
— Я постараюсь удержать мосты, ваше высочество, и не позволить им перейти на левую сторону Велиссы.
— Хотите отдать погромщикам Новый город?
— К утру они протрезвеют, ваше высочество, толпа поредеет и мы сможем…
— Чушь! — резко бросил Синклер.
— Что?
Полковник сделал шаг вперед и в упор посмотрел на юного принца.
\"Я должен его убедить!\"
Нужно выдернуть власть из рук Джефферсона! Нет сейчас ничего важнее, иначе после победы придется делить славу на двоих. Старика необходимо отодвинуть! И только после этого разбираться с бунтовщиками.
— Вы совершенно правы, ваше высочество, до утра бунтовщики успеют разорить половину Альбурга, что само по себе отвратительно. Но дальше будет только хуже. Я убежден, что утром к погромщикам присоединится отребье со всей провинции. Вы ведь знаете простолюдинов, ваше высочество: почуяв слабость законной власти, они вцепятся в нас мертвой хваткой. Их нужно раздавить сейчас, пока бунт не набрал обороты! Только так вы сможете отстоять столицу, ваше высочество. Только так вы окажете реальную помощь вашему отцу…
— Полковник! — перебил Синклера возмущенный генерал. — Что вы говорите? Одумайтесь!
— У меня есть план, — четко ответил полковник. И вновь обратился к принцу: — Поскольку полиция расписалась в бессилии, без помощи войск не обойтись. И чем скорее мы предпримем решительные шаги, тем лучше. Мы выведем на площадь Святого Альстера бронетяги, они обеспечат охрану дворца и продемонстрируют бунтовщикам, что вы, ваше высочество, шутить не собираетесь…
— Да, это так, — кивнул Генрих-младший.
Двенадцатилетнему принцу очень понравилось последнее замечание военного.
\"Я — наследник. Я должен быть твердым! Я не собираюсь шутить!\"
— А на правый берег бросим пехоту и драгун…
— Ваше высочество, не позволяйте ему вас убедить! Синклер понятия не имеет, что происходит. На улицах не люди, ваше высочество, а закусившая удила толпа! Сейчас она способна на всё и не нужно ее раздражать. Мы перекроем мосты и удержим Старый город. Но если вы пошлете на ту сторону солдат — прольется кровь!
— Я не позволю превратить Альбург в руины! — взревел Синклер.
— А я не хочу устраивать бойню!
— Бунтовщики заслужили наказание! Они призывают к свержению монархии!
— Что вы сказали? — удивился принц.
Его глаза вспыхнули, сделав до крайности похожим на отца.
— Разве генерал Джефферсон не докладывал? — Полковник прищурился. — Собравшаяся перед парламентом толпа требует свержения монархии.
Юный принц пронзительно посмотрел на полицейского.
— Это так?
И сжал кулачки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Старик понял, что проиграл.
— Синклер, вы — безумец.
— Полковник, изложите ваш план.
Победа, победа, победа! Синклер с трудом подавил радостную улыбку и принялся чеканить слова:
— Его величество оставил под моим началом четыре тысячи человек, включая драгунский полк, а это тысяча отборных сабель. Мы перейдем Велиссу, подойдем к толпе двумя колоннами, вынудим ее отступить на юг и рассеем в пригородах. Гарантирую, ваше высочество: к утру бунт будет подавлен, а его организаторы окажутся в тюрьме. Слово за вами.
Мальчишкам нравятся воинственные взгляды. Мальчишкам кажется, что с помощью силы можно решить любую проблему. Мальчишки считают, что быть героем и быть победителем — одно и то же.
— Ваше высочество, я настоятельно не советую…
— Учитывая сложившиеся обстоятельства, я объявляю в Альбурге осадное положение и передаю власть полковнику Синклеру! — громко произнес принц. — Джефферсон, познакомьтесь с вашим новым командиром.
— Только не это, — простонал Феликс, глядя на марширующих по улице солдат. — Что же они делают?
Военные именно маршировали, шли, как на параде — четко выдерживая интервалы между ротами и взводами. Шли к университету, на площади которого собралась огромная толпа. Шли с таким спокойствием, словно…
— Они надеются разогнать людей одним своим видом?
Или они не понимают, куда идут? С чем предстоит столкнуться?
— Опасаетесь за свой контракт, Вебер? — поинтересовался подошедший к окну Саммер. И широко улыбнулся при виде солдат: — Наконец-то!
— Что? — не понял Феликс.
— Наследник решил очистить столицу от мрази, — пояснил довольный ювелир. — Похоже, я никуда не еду.
Известие о разграблении винных складов заставило Саммера действовать. Он послал за Вебером и начал спешно готовиться к отъезду. Жена, дети, несколько самых преданных слуг — их, собравшихся и ожидающих транспорта в порт, Феликс встретил в холле первого этажа. А вот самого ювелира отыскал в кабинете и услышал: \"Я не могу поверить, что всё рушится\". Маленький, щуплый Саммер выглядел напуганным, у него дрожали руки, он не выпускал изо рта сигарету, прикуривая одну от другой, но говорил, тем не менее, весьма твердо: \"У них же власть, Феликс! У них армия! Они обязаны всё это прекратить!\" Вебер хотел плюнуть и уйти, но в холле первого этажа сидели трое ребятишек, которых упрямый папаша до сих пор не отправил в какой-нибудь спокойный мир — оставить их бамбадир не мог. Полчаса Феликс честно пытался образумить Саммера, почти сумел, и тут… И тут на улице появились войска.
— Теперь в Альбурге будет порядок.
— Я бы с радостью разделил вашу уверенность, синьор Саммер, но не могу, — мрачно произнес Вебер. — Войска только ухудшат ситуацию.
— Войска никогда и ничего не ухудшают, Феликс. Войска — это власть. А власть — это порядок.
— Сначала будет кровь.
— Конечно, — кивнул Саммер. — Но бунтовщики сами виноваты. — Его руки больше не дрожали. — Нужно сказать жене, что мы остаемся…
Ювелир затушил сигарету, направился к дверям, но Вебер схватил его за плечо, развернул к себе и с жаром произнес:
— Вы представляете, что сейчас творится на площади, синьор Саммер? Нет? Так напрягитесь! Напрягитесь, чтоб вас Пустота поимела, напрягитесь и представьте семьдесят тысяч человек, половина из которых уже пьяна…
— К чему вы клоните? — Ювелир попытался освободиться, не сумел и понял, что придется слушать. Тем не менее, ему было что ответить: — Армия с ними справится. Поэтому наследник ее и вызвал.
— Да нет здесь армии, Саммер, вы понимаете? Нет! Она ушла с королем, а в Альбурге осталось всего несколько тысяч штыков! Что они могут против такой толпы?
— Вы недооцениваете королевскую армию, Феликс. Она…
Разъяренный Вебер подтащил брыкающегося ювелира к окну и ткнул носом в стекло:
— Они маршируют, Саммер! Маршируют! Из этого ясно, что ими командует идиот. Или мальчишка, если ваш тупой наследник решил поиграть в солдатиков. Они не понимают, что их ждут!
— Кто ждет?
Феликс швырнул ювелира в его кресло, а сам встал напротив, чуть расставив ноги и заложив руки за спину.
— Вы думаете, что за всем этим бардаком никто не стоит? Вы действительно такой наивный?
Саммер сдвинул брови — ему казалось, что человек нахмурившийся выглядит точно так же, как человек размышляющий, — после чего выдал:
— Полагаете, в Альбурге мутят воду агенты Нестора?
Вебер вздохнул:
— Возможно.
— Но им все равно не устоять, — убежденно произнес ювелир. — Все силы Нестора на юге и готовятся защищать Зюйдбург, об этом все говорят.
\"Дети, — сказал себе Феликс. — У него трое детей\".
После чего медленно досчитал до десяти и предложил:
— Давайте примем такое решение, синьор Саммер: вы заплатите мне половину оговоренной суммы, а я отвезу вас в сферопорт прямо сейчас. Проведите ночь там.
Вебер едва не добавил: \"пожалуйста\", но сдержался. В последний момент сдержался, не позволил слову соскочить с языка. Не хотел он говорить \"пожалуйста\" этому тупому барану, даже ради его детей не хотел. А еще наемнику показалось, что он был достаточно убедителен, и потому громко выругался, услышав:
— Феликс, давайте подождем еще?
…Говорят, каждому человеку Господь положил хотя бы один счастливый билет. Хотя бы один шанс ухватить за хвост удачу, хотя бы одну возможность сделать жизнь лучше.
И еще говорят, что далеко не все способны этот самый билет использовать, прокатиться с его помощью на заветную станцию и стать счастливым. Некоторым не хватает ума понять, что пришло время действовать. Некоторым не хватает терпения до этой самой станции доехать. А некоторым — смелости, потому что счастливые билеты частенько требуют покинуть трясучее, жесткое, но ставшее привычным место в дешевом вагоне и запрыгнуть на подножку проносящегося мимо экспресса. Рискнуть.
И люди, бывает, упускают свой шанс, а потом до конца жизни повторяют: \"Эх, если бы… А вот бы еще раз…\" Совершенно забывая, что Господь не транспортная компания и билеты с открытой датой не выписывает.
А другие люди не понимают, что свой шанс они уже использовали. Что счастливый билетик их уже доставил на самую главную в жизни станцию и рваться дальше не нужно, а во многих случаях — опасно. Иногда, правда, Господь улыбается храбрецам, и тогда прыжок выше головы удается. Но часто бывает так, что случай, кажущийся шансом, на деле оказывается миражом…
Жизнь Синклера резко изменилась двадцать лет назад, когда престарелый генерал Горн, тогдашний командующий загратийской армией, заметил молодого юнкера и составил ему протекцию, отправив учиться на Каату. Выходец из небогатой семьи, Синклер и мечтать не мог оказаться в военной академии Ожерелья, а потому вцепился в шанс зубами. Он показал себя прилежным учеником, закончив обучение пусть и без отличия, зато с неплохими оценками, вернулся на Заграту и постепенно дослужился до полковника. У него был авторитет среди военных и положение в обществе, он владел прекрасным домом, а его дети учились в частной школе. Он получил больше, чем мог ожидать, но знал, что достиг потолка. Для того чтобы стать командующим, требовались мощные связи при дворе или… или подвиг.
Каковым должно было стать подавление бунта.
Предприятие Синклера имело все шансы увенчаться успехом. В конце концов, толпа, даже многотысячная, — это всего лишь стадо, которое несложно обратить в бегство. Всё, что требовалось: собрать силы в кулак и ударить. Ударить быстро, решительно и беспощадно. Но Синклер понимал, что кровавая бойня королю не понравится, а потому, несмотря на продемонстрированную Генриху-младшему воинственность, полковник встал на самоубийственный половинчатый путь: не стал осторожничать, как того требовал Джефферсон, и отказался от жестокой атаки, чего требовала элементарная логика. Один полк Синклер отправил охранять мосты и Старый город, размазав солдат по основным площадям и перекресткам, один выдвинул к горящим винным складам, в надежде перехватить идущую оттуда толпу, а последний пехотный полк, усиленный полком кавалерийским, направил к университету.
И даже сейчас у него оставался шанс победить. Две тысячи вооруженных солдат могли обратить семидесятитысячную толпу в бегство. Нужно было всего лишь приказать им стрелять первыми…
— Король специально устроил голод, чтобы лишить Заграту свободы! — надрывался Рене Майер.
— Долой монархию!
— Смерть всех голодающих на совести кровавого Генриха! На совести Генриха Вешателя!
Рене раскраснелся от натуги, но голос не срывался — сказывались долгие тренировки. А еще речь лилась гладко потому, что основные тезисы Майер заучил наизусть. Сначала, правда, засомневался насчет \"голодающих\", поскольку что-что, а голода король на Заграте не допустил, но написавший речь Зопчик сказал, что на эту мелочь никто не обратит внимания, и оказался прав.
— Король отбирал у наших детей зерно и продавал его на Свемлу! Король обогатился, а мы умираем от голода!
— Долой монархию!
Подосланные в толпу пропагандисты работали отлично, толпу разогрели, даже мелкие беспорядки учинили, но пока собравшиеся перед университетом загратийцы напоминали болото: колыхались, но из берегов не выходили. Им требовался пинок.
— На руках Генриха кровь наших детей…
— Драгуны!
— Драгуны!!
Кавалеристы врезались в толпу с двух направлений и принялись теснить людей к югу. Следом за драгунами выбежали пехотинцы.
— Солдаты!!
— Ну, наконец-то, — пробормотал Зопчик, утирая со лба пот. — Долго же они собирались.
Ян знал, что Мойза Пачик провел колоссальную работу: наводнил город готовыми на все менсалийцами, выдрессировал дружинников Трудовой партии, сообщил разбойникам из северных провинций, что скоро в Альбурге будет чем поживиться… Пачик поработал отлично, столица не могла не вспыхнуть, но заговорщикам требовался не переворот, а бунт. Они хотели, чтобы сами загратийцы орали: \"Долой короля!\", чтобы сами загратийцы пошли на дворец, потому что только в этом случае лидеры Трудовой партии могли представить свою власть легитимной. Зопчик искренне надеялся, что адигенский щенок пошлет на улицы солдат, и Генрих-младший не подвел.
— Загратийцы! Братья! — натужно заорал Майер. — Король хочет утопить нас в крови! Защитим нашу свободу! Защитим любимую Заграту!
Врубившиеся в толпу драгуны усердно работали плетками. Выстроившиеся в цепь солдаты выставили винтовки с примкнутыми штыками и медленно двигались следом.
\"Наоборот! — Зопчик едва не расхохотался. — Выставить пехоту и дать два ружейных залпа. А когда толпа побежит — пускать кавалерию. Нельзя же быть такими кретинами!\"
Трудовики готовились к схватке, готовились лить кровь, много крови, а получалось, что власть можно взять голыми руками.
— Нас убивают!
— Солдаты, остановитесь! Мы же загратийцы!
— Нас убивают!
— Загратийцы! Защитим свободу!!
В военных полетели камни.
— Наши готовы стрелять, — прошептал Зопчику Майер.
— Рано, — процедил в ответ Ян. — Нужно дождаться Эмиля.
Кумчик возглавлял толпу, разгромившую винные склады, и теперь вел ее к университету.
— Он где-то рядом.
Раздался первый выстрел. Затем еще и еще. Несколько драгун слетело с лошадей, их принялись топтать. Кавалеристы выхватили пистолеты и карабины, на них набросились остервеневшие демонстранты. Снова раздались выстрелы — теперь было непонятно, кто стреляет, — грохот смешался с воплями, руганью, стонами и лозунгами. Болото забурлило. Его еще можно было остановить, но выстроившиеся в цепь солдаты не могли дать залп, опасаясь попасть в драгун…
— Дайте нам еды!
— Наполните наши кастрюли!
— Дайте работу нашим мужьям!
Мике Мучику досталось дело не самое опасное, но сложное.
Разграбить винные склады с помощью нанятых Пачиком уголовников — это опасно, но там всё понятно: играй на низменных инстинктах, следи, чтобы стадо совсем уж не ужралось, да вовремя направляй в нужную сторону. Погром, он сам себя питает: первый удар, первая разбитая витрина, понимание, что преступление уже свершилось и… И пьяная удаль — вперед! Запреты кончились!
У Зопчика с Майером задачка сложнее: одними словами огромную толпу удержать на площади до нужного времени и основательно разогреть, да разогреть вовремя, к подходу пьяных удальцов Кумчика. Зопчику и Майеру было непросто, однако Мучику пришлось еще сложнее.
Мике достались домохозяйки. Точнее — все западные пригороды, но в первую очередь — домохозяйки. Заговорщики рассчитывали, что в Новый город отправятся основные силы, были уверены, что справятся с ними, во всяком случае, втянут в затяжные уличные бои основную часть королевских войск, и позаботились о том, чтобы у наследника не оказалось резервов. Устроить в Старом городе драку у лидеров Трудовой партии возможности не было — все силы были брошены на правый берег Велиссы. А посему пришлось полагаться на ораторское искусство красавчика Мики. И Мучик справился. Всего за полтора часа он превратил массовый митинг недовольных женщин в массовое шествие разозленных фурий, гремящих пустыми кастрюлями и сковородками. И требующих:
— Дайте нам еды!
— Наполните наши кастрюли!
— Дайте работу нашим мужьям!
Шествие было мирным, но Синклер отправил два пехотных батальона контролировать движение женщин. Ему казалось, что так будет безопаснее. Он не понимал, что среди непривычных к гражданским волнениям солдат вновь появились агитаторы. Те самые, которые уже неделю приходили в казармы. Появились и начали задавать вопросы:
— Вы ведь не станете стрелять в сестер и матерей, правда?
— Вы ведь не хотите, чтобы на ваших руках оказалась кровь загратийцев?
— Зачем вас послали? Вы будете стрелять в своих матерей?
— Они просто хотят есть! Им нечем кормить детей! Вы будете стрелять в своих матерей?
— Вы будете стрелять?
Организованное Мучиком шествие было мирным. Но два батальона королевских войск оно перемололо в пыль…
— Ты видишь, что происходит?
— Я говорил, что нужно действовать жестко!
— Так почему не действовал?! — Джефферсон яростно взмахнул кулаком. Казалось, он вот-вот ударит полковника, военный даже отшатнулся, но драться старый генерал не собирался. — Ты обещал расстрел, Синклер! Где он?!
— Я пытаюсь потушить мятеж…
— Ты его разжигаешь, кретин!
— Я…
Они встретились посередине моста Прекрасных дам, самого красивого моста Альбурга, украшенного причудливыми бронзовыми фонарями и мраморными скульптурами сказочных прелестниц. Синклер выбрался из дворца, надеясь своими глазами увидеть победу, отдать пару-тройку ничего не значащих распоряжений, которые обязательно войдут в историю, после чего вернуться и сообщить наследнику радостную весть. Он готовился принимать поздравления, а увидел отступающих к реке солдат. Потребовал объяснений, но не успел их получить — прискакавший гонец сообщил, что жители западных окраин прорвались в Старый город. Растерянный Синклер попытался обдумать ситуацию, но еще через пару минут на мосту появился разъяренный Джефферсон и принялся сыпать оскорблениями.
— Идиот!
— Держите себя в руках, генерал!
— Мальчишка!
— Я знаю, что делать!
— Так отдавай приказы! Командуй! Хватит жевать сопли!
На набережной правого берега показались драгуны, десятка полтора-два. Нахлестывая лошадей, они стремительно помчались к мосту. Не оглядываясь и не отвечая на выстрелы. Несмотря на густеющие сумерки, Синклер сумел разглядеть перекошенные лица кавалеристов.
Сумерки…
Полковник посмотрел на стремительно темнеющее небо. Кому поможет падающая на Альбург ночь? Кому выгодна тьма?
— Адъютант!
— Да!
— Передайте войскам приказ: открывать огонь без предупреждения! Патронов не жалеть!
— Там уже стреляют, кретин! — рявкнул Джефферсон. — Раньше нужно было думать!
Молоденький лейтенант, готовившийся записывать приказ Синклера, вздрогнул и отвел взгляд. Ему было неприятно слышать ругань старика, однако вступаться за командира лейтенант не собирался.
— Так что же делать? — угрюмо спросил полковник.
Спросил, показав генералу, что не справился.
— Удержи мосты, Синклер, любой ценой удержи мосты. Мы должны запереть сволочей на правом берегу, — распорядился Джефферсон. — А я постараюсь разгрести то дерьмо, что заливает Старый город. — Генерал взгромоздился на лошадь и оттуда, свысока, бросил: — Эта ночь не наша, Синклер. Молись, чтобы мы ее пережили…
Саммер соглашается ехать в сферопорт, лишь увидев бегущих солдат. Но и тут ухитряется потянуть время: при появлении первых слабаков, бросившихся к мостам в самом начале столкновения, ювелир дрожащим голосом говорит, что трусы есть в любой армии. Предлагает подождать еще и лишь несколько минут спустя, убедившись, что бегут не трусы, а все, соглашается. И своей нерешительностью заставляет бамбальеро сполна отработать огромный гонорар.
— Готовы?
— Да!
— Поедемте… — лепечет Саммер, но теперь, во время работы, слушать ювелира Феликс не собирается.
— Тихо!
— Что?
— Заткнись! — шипит Хвастун и щелкает ювелира по уху. Саммер глотает рвущиеся наружу слова. И вдруг понимает, что сопровождающие его бамбальеро не менее страшны, чем толпа.
Пока ювелир бежал во двор, пока бамбальеро торопливо запихивали в фургон багаж и домочадцев, пока готовились — ситуация на улице поменялась. Солдаты исчезли, за ними торопливо проследовала ударная волна бунтовщиков — как понял выглянувший в окно Феликс, ее составляли менсалийцы и местные уголовники, — и теперь респектабельную Бархатную улицу медленно заполняла основная масса демонстрантов. Которых в первую очередь интересовала социальная справедливость.
— Это дом королевского прокурора!
— Ура!
— Это дом сахарозаводчика!
— Ура!
Дом фабриканта… министра… землевладельца…
На Бархатной улице простолюдины не селились, дома здесь поднимались богатые, в которых было чем поживиться, и бунтовщики прекрасно об этом знали. Они врывались в здания и принимались избивать слуг, требуя сказать, куда хозяева спрятали сокровища. Они растекались по этажам и внутренним дворикам, но толпа не редела — слишком много народу вывели на площадь трудовики, хватило бы, чтобы сто раз, если не больше, заселить всю Бархатную улицу.
— Сюда!
— Ломайте двери!
— Да здравствует свободная Заграта!!
Из окна вылетает кресло, а за ним — какой-то человек. Бьется о мостовую, визжит и тут же умолкает, оказавшись под сапогами демонстрантов.
— Да здравствует свободная Заграта!!
Полыхают первые здания.
— Это дом королевского ювелира!
\"Вот и до нас добрались!\"
— Время!
Длинный и Би распахивают ворота, Вебер и Хвастун выскакивают на улицу, а Эдди давит на газ.
Скорость и натиск.
Ничего другого противопоставить погромщикам они не могли. Только скорость и натиск. И еще — отменную выучку настоящих бамбальеро.
Залп.
Наемники догадывались, что придется действовать против толпы, а потому взяли на дело наиболее подходящее оружие — дробовики пятнадцатого калибра.
Второй залп.
Картечь врезается в людей, сметая ближайших и заставляя пригибаться остальных. Картечь обожает толпу.
Залп.
Вебер и Хвастун бегут к фургону, на ходу перезаряжают оружие, их прикрывают Би и Длинный.
Второй залп.
Бунтовщики ошеломлены. Они уже занялись грабежом, они не ожидали отпора, а потому отступают. Их замешательство продлилось секунды, не больше, но этих мгновений достаточно, чтобы фургон отъехал на безопасное расстояние.
— Храни нас святой Альстер, — бормочет Саммер.
Его жена рыдает, прижимая к себе плачущих детей. Слуги забились в угол.
— Поговори с Альстером насчет моста, — просит Вебер. — Нам нужно на тот берег.
Он кладет дробовик на пол, берет \"Вышибалу\", через люк выбирается на крышу фургона, с него — на кабину, на подножку и занимает место рядом с Эдди.
— Как дела?
— Скоро узнаем.
Они торопятся к мосту Прекрасных Дам. Вебер сказал, что переправы королевские солдаты не отдадут ни за что, бунтовщики увлекутся перестрелкой и обязательно пропустят крепкий удар в спину — для прорыва вполне достаточно. А в Старом городе пока тихо, так что добраться до сферопорта не составит труда. Вебер так сказал, потому что верил в здравомыслие королевских военачальников. Он гладит \"Вышибалу\" и ждет, Би и Хвастун заняли позиции на крыше фургона, Длинный будет стрелять из окошка. Саммер молится. Все остальные плачут. Все понимают, что вторая драка будет куда серьезнее, но…
Но Эдди давит на тормоз и ругается:
— Что же натворили эти манявки?
Мост Прекрасных Дам не продержался. Королевских солдат не видно даже на левом берегу — только бунтовщики. Факелы, выстрелы в воздух, радостные вопли. Много, очень много бунтовщиков.
— Идиоты, — бормочет Феликс и приказывает: — Давай к мосту Георга V.
Он понимает, что Альбург провалился в тартарары.
— Продержитесь!
— Как?
Шествие — тысяч пять человек, не меньше, — направляется к вокзалу, если дойдет, то затопит Старый город и окажется за спиной удерживающих мосты солдат. Шествие мирное, так что стрельбы не будет, люди просто выйдут на мосты, и тем откроют путь погромщикам из Нового города.
Джефферсон ругается.
Он видит, что в толпе полно уголовников и отребья из Отлитого Хусса. Но в первых рядах шли женщины. Сотни домохозяек, стучащих кастрюлями и сковородками. Сотни жен и матерей, уставших от лишений последних месяцев.
— Дайте нам еды!
— Дайте работу нашим мужьям!
— Нам нечем кормить детей!
Женщины идут впереди, прокладывая дорогу уголовникам, сезонным рабочим и отребью Отлитого Хусса. Понимают ли, что творят? Понимают ли, что их используют?
— Солдаты отказываются стрелять.
— А вы приказывали?
Сначала офицер отводит взгляд, но потом дергает плечом, смотрит на генерала и твердо отвечает:
— Да!
Но они отказались…
Ни разу до сегодняшнего дня не переживала Заграта столь масштабных гражданских волнений. Бунты случались, не без этого. Бывало, целые провинции полыхали, но армия всегда действовала быстро и решительно. Даже не армия — гвардия. Которая сейчас где-то на юге. Впрочем, во время бунтов им приходилось стрелять в вооруженных мужиков, а не в беззащитных женщин, так что неизвестно, как повела бы себя гвардия сейчас.
— Если отступим, они выйдут к площади Святого Альстера.
А там дворец, в котором трясутся от страха королевские дети.
Посланные в Новый город войска рассеяны, нужно выиграть время, чтобы этот дурак Синклер собрал в кулак хотя бы часть их и занял оборону в Старом городе. Нужна передышка. Нужно задержать толпу…
— Женщины!
— Генерал, куда вы?
Джефферсон дает шпоры, скачет по улице и осаживает кобылу в нескольких шагах от толпы. Один. Совсем один.
— Родные мои!
— Какой ты нам родной?
— Дави кровопийцу!
— Это он приказал стрелять!
— Женщины! Опомнитесь! — Старый генерал вкладывает в голос все свои силы. — Чего желаете вы? Еды? Но разве не король вам помогал? Разве не король открыл для вас государственные склады? Разве не король раздавал зерно? Король заботился о вас! Король опустошил казну ради вас! Женщины! Чего вы добиваетесь…
Лошадь под Джефферсоном опытная, стоит, не шевелясь, не обращая внимания на медленно окружающих ее людей, не мешая генералу. Лошадь олицетворяла само спокойствие, а старик — само красноречие. Он говорит не останавливаясь, говорит убежденно, говорит, стоя посреди толпы, и люди начинают прислушиваться. При появлении Джефферсона толпа слегка притормозила, потом подалась, взяв генерала в кольцо, но дальше не пошла. Бурлит вокруг, но бурлит негромко.
И накопленная ярость постепенно уходит, превращаясь в глухое недовольство. А людей недовольных, просто — чем-то недовольных, на солдат не пошлешь.
— Оружие мне, — шепчет Мучик. Его красивое лицо перекашивает лютая злоба. — Быстро, суки!
Мика понимает, что счет идет на мгновения, и видит только один выход из ситуации.
Кто-то услужливый вкладывает в его руку револьвер. Стоящий впереди дружинник чуть пригибается, Мучик кладет руку на подставленное плечо, тщательно прицеливается в старика и медленно, как учили, давит на спусковой крючок.
— Стоять!
И непонятно, чего в этом требовании больше: наглости или наивности. Эдди притормаживает, объезжая перегородившую улицу телегу, а четверо идиотов решают, что водитель им подчинился. Опускают карабины и шагают к фургону.
— Кого везете?
Двоих снимает Феликс, еще двоих — высунувшийся из люка Би. Трупы еще падают, а машина уже вновь набирает скорость.
Позади раздаются крики, к телеге бегут бунтовщики, кто-то стреляет, но Хвастун и Длинный знают свои обязанности: распахивают задние двери и угощают неприятеля из дробовиков. На прощанье.
— А может, и доедем, — усмехается Эдди.
— Вечно ты каркаешь, — смеется Феликс, торопливо перезаряжая бамбаду.
Альбург пылает. На самом деле домов горит не так уж много: то ли не успели разграбить, то ли ждут ночи, чтобы красивее получилось. На самом деле Альбург пылает ненавистью. Ни одной целой витрины, магазина или лавки. Многотысячный митинг взорвался, объявив Ночь Вседозволенности, и твари полезли из щелей. В надежде как следует отпраздновать день освобождения и набить карманы чужим золотом. В надежде урвать, ухватить хотя бы кусочек.
Из лавки выскакивает бродяга, в его руке мужской костюм. Через витрину видно, что в лавке полно его приятелей — продолжают делить шмотки.
Чуть дальше горит ломбард. Его хозяин повешен на ближайшем столбе. Не груди картонка: \"Кровопийца!\" А жену хозяина до сих пор насилуют в переулке, она умрет минут через пятнадцать…