— Я поищу — пообещал я — Все эти песнопения и службы делают людей благостными, мягкими. А это главное.

— Все эти песнопения и службы? — со вздохом повторил настоятель — Не понять тебя, Охотник. На божеские дела не скупишься, а сам веруешь аль нет — не понять.

— Я верю в себя — улыбнулся я — И в то, что если Бог и есть, то у него столько дел, что на меня времени не сыщется.

— Вот это ты зря так мыслишь! Все мы дети божьи. Все мы его чада любимые. И…

— И пойду я разгружаться — мягко прервал я священника — Принес для вас еще пару икон. И две толстые настоящие восковые свечи.

— Это дело! — обрадовавшийся Тихон не стал продолжать душеспасительную беседу и засеменил следом.

Затем подоспела остальная старая гвардия, что вмиг разобрала принесенные для обмена товары. Когда нагруженные старики разбежались, я остался с новым стаканом чая, а напротив все так же сидел улыбающийся мудрый Тихон, что, чуть помедлив, задал мне страннейший вопрос:

— А ты уже подметил онкологию, Охотник?

— А что с ней? — оторвался я от чая — Раковые заболевания — дело страшное. Особенно в наших условиях.

— Страшное — согласился со мной старик — Вот только до такой степени редкое здесь, что впору с проказой сравнивать.

— Как это? — насторожился я, оглядывая многоярусные ряды лепившихся к стене Холла нар — Людей тут хватает. Да и слышал я немало про болезни в крестах. Там от банального аппендицита погибают — сам считай видел. Ну и рак… куда от него денешься?

— Верно — кивнул Тихон и улыбнулся шире — Но это в начале так сказать. Как двадцатку отлетаешь за рычаги дергая — так риск онкологического заболевания резко на убыль идет.

— Откуда сведения? Надежные? — мой интерес резко вырос.

— Считай моей собственной статистикой. Я не доктор. Но как раковые больные выглядят знаю. И умирающих часто в последний путь провожаю. От пневмонии часто помирают у нас здесь, к примеру. От заворота кишок погибают. От переломов. От усталости душевной и физической. Но при этом старички наши бывают и до ста лет доживают — здесь в Холле. И умирают уже от старости. Засыпают — и все. А порой заранее знают в какой день и какой час испустят последний дух. Предупреждают всех, собираются, моются, ложатся, руки на груди складывают и… отправляются в последний путь.

— О таком слышал — кивнул я — Но как связано с раком?

— Нет таких симптомов у заболевших и умирающих. Вообще считай нет серьезных внутренних болезней. Заворот кишок — тут от пережора мясной похлебки случается. Переломы… ну сам понимаешь, чем грозит для старика перелом тазобедренного сустава и вынужденное бездвижье.

— Верно.

— Просквозит — вот тебе и простуда, затем пневмония. Но и то выкарабкиваются чаще всего. Ты когда здешний быт решительно налаживать начал — считай всем старикам не только годы, но и десятилетия жизни добавил.

— Я все еще не пойму как это связано с раком.

— Рычаги.

— Рычаги?

— Рычаги — кивнул старик — Но это я так мыслю. Ведь все мы разные, верно? Пусть все на русском языке балакаем, но в каждом из нас свое смешение кровей. В ком-то две, а в ком-то три или четыре разные крови бурлят. Опять же образ жизни до того, как сюда угодить у каждого свой был. Кто-то пил беспробудно, кто-то здоровье берег, кто-то полнотой страдал и пищу вредную каждый день употреблял, а кто-то исключительно постным питался. Кто-то по врачам бегал, а кого-то в больницу трактором было не затащить.

— Я понял. Разная генетика, разный образ жизни. И разные места жизни к тому же.

— О! Об этом я и не подумал. Верно. Одно дело если до того, как сюда угодить ты в глуши лесной жил как предки наши, чистым воздухом дыша и ключевой водой жажду утоляя. И совсем другое если рожден в городишке при заводе, что каждый день облака ядовитого дыма исторгает. Я вот все детство рядом со стекольным заводом провел. Меня вроде как миновало. А сверстники мои через одного астмой страдали и прочими болячками. Хотя может и не от этого…

— Разная генетика, образ жизни и разная экологическая обстановка — подытожил я — Все это у нас разное. И все это в конце как-то сходится к общему знаменателю в резко сниженном количестве онкологических заболеваний… так что ли?

— Так.

— И причиной этого вы считаете рычаги?

— Все три.

— А это как?

— Не спрашивай. Либо верь, либо не верь.

— Но тут очень важны факты, а не домыслы.

— О фактах и говорю, Охотник. Только о фактах. Говорю же — долгие-долгие годы подмечаю. Года с двадцать третьего своей отсидки. За теми, с кем чалился наблюдал годами, о здоровье расспрашивал. О тех, кто помер расспрашивал — в каком возрасте и от чего. Когда сюда угодил — и здесь продолжил интересоваться. Почему? Не знаю. Может любопытство. А может есть во мне нехорошая страстишка пожить подольше. А кто не захочет?

— В желании жить как можно дольше нет ничего плохого — ответил я — И как тут вписывается третий рычаг?

— Да вот и выходит из моих наблюдений, что те сидельцы, что за третий рычаг дергали постоянно и, избежав смерти от Столпа, отсидели весь срок и угодили сюда, отличаются наиболее отменным так сказать здоровьем. А ты не видишь, Охотник? Погляди вокруг. Даже сейчас, окинув одним взглядом Холл, ты увидишь два разных типа стариковских. Тут большинству не меньше восьмидесяти. И только глянь — примерно половина большую часть дня лежит на нарах и в потолок глядит, оживляясь только во время кормежки. А вот другая половина энергична, быстра, почти не знает усталости, спит мало, кушает с аппетитом, страдает от скуки и постоянно ищет общения или дела.

— И вторая половина это те…

— Они все дергали третий рычаг почти постоянно. Ну может через раз. Но дергали. Не забывай, Охотник — я тот, кто исповедует, кто облегчает душу страждущих и смятенных, кто успокаивает.

— И заодно получает море личной потаенной информации — задумчиво добавил я.

— Нехорошо как-то ты это вот произнес… — поморщился настоятель.

— Это лишь факт — успокаивающе приподнял я ладонь и, вспомнив про остывающий чай, сделал большой глоток — Вот как…

— И как не крути, но все эти сказки про то, что рычаги забирают жизнь — все враки глупые! — отрезал Тихон — Сам посуди, Охотник — ты внутри огромного дома престарелых. Говорю же — большинству тут не меньше восьмидесяти лет от роду стукнуло. И ведь живут! А теперь вспомни тот мир. Не знаю как там сейчас в ваши двухтысячные, а в мое время если кто помер в семьдесят, то по тому на похоронах и не печалились почти, ведь как не крути — хорошо пожил старик! Аж семьдесят годков жил! В то время как многие к пятидесяти господу души отдавали, а к сорока выглядели стариками изработанными.

— То было другое время… тяжелое… но и в мое время чаще умирают к шестидесяти или шестидесяти пяти. Но так не везде. Во многих странах средний возраст умерших ближе к восьмидесяти или даже восьмидесяти с лишним.

— Счастливые те страны. Не иначе одной травой питаются и лишь воду пьют?

— Наверное — улыбнулся я — Хотя в свое время и я жил по заветам ЗОЖ.

— Ась?

— Здоровый образ жизни. Больше овощей и фруктов, почти или вообще никакого мяса, изредка свежую рыбу, много разных каш. И желательно получать так мало калорий каждый день, что бы по весу всегда быть чуть ниже своей нормы.

— Так то не здоровый образ жизни — фыркнул старик — То монашеский образ жизни. Все монашки так и жили испокон веков! И жили по сто лет и более! Сюда еще уединение добавить надо. А еще затворение ушей, чтобы новостей душу будоражащих даже через оконце не услыхать. Добавь к сему два-три стакана доброго крепкого чая с парой кусочков сахарка… и вот он твой ЗОЖ во всем великолепии.

— М-да…

— Я тебе к чему это рассказал — чтобы подмеченное мной не пропало. Записей ведь я не веду. Не подумай — никуда не собираюсь, в теле бодрость ощущаю, а в душе желание жить и дела воротить. Но так на всякий случай.

— Спасибо. Это удивительная информация… Получается, что смиренные тоже здоровы, но былой бодрости в них почти не осталось. А те, кто постоянно дергал третий залповый рычаг и стрелял по Столпу — те до сих пор живы. Так?

— Так — припечатал Тихон — Так вот выходит из моих наблюдений.

— А еду учитывали? — спросил я.

— А что с ней?

— Те, кто постоянно дергал третий рычаг питались иначе — напомнил я — Питались богаче. И это лишь внешнее наблюдение. Рыба, мясо, дополнительные приемы пищи, специи особые и прочее. А ведь никто не знает какие скрытые добавки могли быть в той «бонусной» трапезе и всех остальных.

— Скрытые добавки?

— Да черт его знает — пожал я плечами — Тут другой мир. Другая еда. Другие добавки. Может даже сама обычная еда действует на наши организмы так, что постепенно оздоравливает их, очищает от шлаков, токсинов и прочего мусора. Но и рычаги тут точно как-то привязаны — одной едой все это долгожительство и энергию не объяснить. И онкологию не объяснить.

— И сердечное здоровье не объяснить — дополнил Тихон — И невероятную редкость инсульта.

— Это тоже можно объяснить едой — покачал я головой и допил чай — На Земле есть или во всяком случае были целые народности, что не знали такого понятия как инфаркт сердца или мозга. Почему? Потому что питались особо и вели свой сложившийся за века образ жизни…

— Я рассказал. Дальше думай сам.

— Спасибо огромнейшее, отец Тихон. Я верю, что рычаги имеют какое-то отношение к здоровью и жизни сидельцев. Просто надо еще чуток фактов, чтобы удостовериться или опровергнуть. Буду дальше собирать информацию и буду дальше мыслить. Если еще что подобное вдруг вспомните — всегда буду рад услышать.

— Расскажу — пообещал Тихон — За иконы, свечи и талоны спасибо. Еще что?

— О да — улыбнулся я, доставая из похудевшей сумки несколько аккуратно сложенных писем — Вам почта, отче.

— О как… — не сдержал изумления старик, бережно принимая адресованное ему письмо — И от кого же?

— От одинокого снежного Робинзона по прозвищу Апостол — еще раз улыбнулся я — В миру Андрея. В общество он не стремится, но с годами сдерживать тоску видать все труднее. Прошу письмо прочесть и написать ответ. А я доставлю. Вот бумага и синий карандаш.

Прибрав клетчатый лист и карандаш, Тихон кивнул:

— Прочту, осмыслю, отвечу. Карандаш не верну, сразу предупреждаю.

— Вот вам еще и зеленый в подарок. И вот еще письмо. Адресованное уже можно сказать обществу.

— Озвучим.

— И ответ.

— И ответ напишут старики.

— Пусть пишут все, кто хочет — дополнил я, выкладывая на стол еще несколько тетрадных листов — Но строчки пусть помельче и почаще лепят.

— Это само собой. Надо же… Ты хоть понимаешь что это? — старик возбужденно потряс у меня перед носом письмами — Это же почта! ПОЧТА!

— А я почтальон — с полной серьезностью кивнул я — У меня даже фуражка есть. Вернее была. Но я ее верну. И почту скоро и по другим адресам разносить стану.

— Великое дело. Это же радость для стариков какая — чего-то ждать! Письма ждать!

— В будущем и посылки могу разносить. Тут ведь кто-то вяжет из старушек?

— Вяжут.

— Пусть к письму носки приложат. Не бесплатно, а в обмен на что-то им надобное.

— Не замучаешься таскать?

— Я в убытке не останусь — хмыкнул я, поднимаясь — И где у нас иноземцы?

— Никак созрел для разговора с гостями прижившимися?

— Самое время — кивнул я, поправляя ремень набитой важными личными вещами сумки.

А важными я считал свои записи, пару книжек, писчие принадлежности, талоны и еще различные скопившиеся мелочи. Все свое ношу при себе. И своя ноша не давит…

***

Место для переговоров я выбрал самое прозаичное — тот же стол, где недавно сидел с Тихоном. Готовиться никак не стал — во всяком случае о гостях не хлопотал. Поймав Матвея, попросил его организовать нам встречу, после чего налил себе еще жиденького чая, принес тарелку супа, сходил по личным делам, развесил снаряжение на просушку, а как закончил с его осмотром, уселся за остывший перекус. Как по сигналу напротив уселись двое широкоплечих и почти не странных стариков.

Почти…

Оставшиеся в меньшинстве иноземцы инстинктивно стремятся не выделяться из толпы. Поэтому один из стариков отрастил шикарный густой седой чуб, что ниспадал до переносицы, скрывая могучую и чуждую нам словно бы расплющенную переносицу. А второй, кого возраст лишил шевелюры, воспользовался обычной потрепанной бейсболкой с надписью на русском «Курильщик со стажем», которую надвинул на нос.

— Добрый день — на очень хорошем русском произнес чубатый — Я Зурло Канич. Моего друга зовут Анло Дивич.

— Граждане Луковии? — уточнил я.

Старики чуть удивленно глянули на меня и синхронно кивнули.

— Хорошо — скупо улыбнулся я, опуская перед собой разномастное собрание листков, мое главное и регулярно пополняемое сокровище, что я оберегал как мог, таская всегда с собой завернутым в пакет — Я правильно понял, что вы хотите нанять меня в качестве проводника?

— Верно, добрый челос.

— Челос?

— Человек.

— Запомню — ответил я, вписывая новое слово в верхний чистый лист — Позвольте пару вопросов?

— Так ты согласен? — заторопился Зурло.

— Возможно — отозвался я, вписывая в другой листок «Зурло Канич, мужчина, иноземец» — Но сначала я должен задать несколько вопросов.

— Для чего?

— Чтобы ответить — возьмусь я за это дело или нет.

Старики переглянулись и снова кивнули:

— Справедливо.

— Справедливо — подтвердил и я — Начнем с простого. Зурло Канич. Возраст?

— Семьдесят семь.

— Во время тюремного срока третий рычаг дергали как? Выберите один из трех вариантов ответа, пожалуйста. Первое — не дергал совсем. Второй — старался не дергать. Третий — дергал постоянно.

— Это что за вопрос-то такой?

— Стандартный анкетный опрос — скучным официальным голосом ответил я, массируя виски — Это тайна? Я лезу в личное?

— Нет, но…

— Ваш ответ?

— Всячески старался не дергать.

— Хорошо — кивнул я и в строчку посвященную «Зурло» вписал возраст, а затем добавил «старался не дергать, выглядит в меру энергичным». Теперь Анло Дивич. Ответы на те же самые вопросы, пожалуйста. Мне повторить?

— Нет. Анло Дивич, семьдесят три, всячески старался не дергать. Я смиренный.

— Спасибо — записав данные, добавил «в меру энергичный» — Продолжим. Как оцениваете свои силы? Как быстро приходит усталость?

— Быть может добрый Охотник все же соизволит пояснить к чему эти вопросы? Ведь мы…

— К тому, что я не поведу тех, кто не пройдя и десяток километров остановится в изнеможении и откажется идти дальше — жестко отрезал я — Вот к чему все мои вопросы. Я не хочу быть тем, кто будет вынужден бросить в снегах не рассчитавшего свои силы старика. То есть — я забочусь о вас! Проблемы?

— Нет… благодарим от всего сердца, Охотник! — оторопело мигнул Анло — Благодарим! Мы поняли. Ты задаешь действительно важные вопросы.

— И ваши ответы?

— В нас достаточно сил, чтобы одолеть весь путь. Но с ночевками и приемами пищи.

— Хорошо — кивнул, переворачивая лист и сначала ставя на нем жирную точку, а затем надписывая на ней «Бункер».

У меня был листок с наметками дорожной карты, где я максимально точно отметил важные для себя точки. Но показывать эту карту старикам-иноземцам я не собирался. Вообще никому не собирался ее показывать. Такой вот я наполненный паранойей в меру ненормальный индивидуум.

На клетчатом листке отмечать было легко и я быстро набросал грубые очертания Столпа, ближайших к бункеру холмов, после чего вопросительно воззрился на потенциальных клиентов:

— Вы знаете дорогу, верно?

— Мы знаем путь! — торжественно кивнул Анло, взявший на себя инициативу — Знаем точно!

— Куда?

— Если стоишь спиной к выходу из Бункера, то влево.

— Влево — на листе появилась короткая изогнутая стрелка смотрящая на невысокую гряду снежных холмов — Хорошо. Теперь самое главное. Примерное расстояние до цели?

Чуть помявшись, пожевав губами, поправив козырек бейсболки, Анло наконец разродился тихим ответом:

— Около двадцати пяти или тридцати километров.

— Хм… — проставив над стрелкой цифру, я задумчиво откинулся на стуле и оценивающе оглядел стариков.

Я видел только двоих. Но их больше — тех, кто в возрасте почти восьмидесяти лет собирается преодолеть по снежно-ледяному торосистому бездорожью тридцать километров. Это при порывистом ледяном возрасте и реально жестком порой минусе. И это помимо воспоминаний о медведях, Гарпунере, скрытых под снегом трещинах и прочих опасностях.

— Мы полны сил! — поспешил добавить Зурло, видя мои сомнения.

— Ну-ну — сказал я, возвращаясь в исходное положение — Какова подготовленность к долгому переходу? Теплая одежда? Запас продуктов? Снегоступы? Небольшой запас продуктов? Лыжные палки. Веревка у меня найдется. Но остальным помочь не смогу.

— Мы полностью готовы к переходу — заявил Зурло.

— Почти — чуть дополнил Анло.

— Почему «почти»?

— Одна из наших чуть приболела — пояснил Анло — Ничего страшного, обычная простуда. Но шагать в снегах в таком состоянии… Дней через пять мы будем готовы выступить, Охотник. И я сразу же уточню — мы снабжены запасом продуктов, теплой одеждой, лекарствами, одеялами, снегоступами, палками, непоколебимой верой и железным упорством. При наличии надежного провожатого и защитника знающего тамошние опасности — мы дойдем!

После небольшой задумчивой паузы я глубоко вздохнул:

— Звучит оптимистично. Ладно. Вашу подготовленность я увижу, если придем к соглашению. Там сумрачно, там всюду белизна. Как мы увидим ваш Бункер?

— Несколько раз в сутки они зажигают голубые огни. Три огня у вершины высокой ледяной горы. Вход в Бункер — у ее подножия.

— Неплохо — признал я — Правда рискованно, но неплохо. И главный вопрос — цена. Что я получу за свою работу?

— Золото? — предложил осторожно Зурло и удивленно моргнув, увидев, как я снова поморщился.

— У меня несколько другие ценности — пояснил я — Меня больше интересуют знания. А если предметы — то предпочитаю медикаменты, работающие устройства, книги. Я согласен взять часть оплаты золотом. Скажем половину. Давайте так — считайте, что мы достигли предварительного соглашения. Через четыре дня я наведаюсь к вам в гости, и вы сделаете мне предложение. Хорошо?

Старики снова переглянулись и снова одновременно кивнули:

— Хорошо, Охотник.

— И вы должны понимать, уважаемые, что я могу повести и сделаю все, чтобы защитить от опасностей… но если вдруг у кого-то на морозе забарахлит старое сердце, разыграется ревматизм или скажет о себе еще какая-нибудь болячка…

— Мы понимаем, Охотник. И благодарим за напоминание.

— Всего хорошего — улыбнулся я, отодвигая записи и наклоняясь над остатками супа.

— Всего хорошего — вежливо произнес Анло и иноземцы пошли прочь. Я неотрывно смотрел им вслед, оценивая ширину и частоту шага, шаркают или нет, как держат спины и плечи, нет ли болезненной скособоченности.

Ну… если судить по увиденному, то эти двое дойти смогут. Но с частыми долгими остановками.

Но слово «смогут» не означает легкого пути для меня. Если я в это впутаюсь — я намучаюсь по полной программе. А я в это впутаюсь по любому. Только им об этом знать не надо. Пусть помозгуют над нормальной оплатой и не пытаются всучить мне пригоршню золотых зубов и несколько сломанных часов.

После того как перекусил, я подремал полтора часика, собрал в сумку два десятка писем, сунул туда же три пары шерстяных носков, пару варежек и белый колючий шарф. Добавил к этому немного выторгованных Матвеем лекарств и пищевую добавку с магнием. После чего тихонько собрался и покинул Бункер. Никаких долгих посиделок в тепле без причины, никакого привыкания к удобствам и безопасности. Я не могу позволить себе такой роскоши. Не могу…

Следующие трое суток — а считать я начал именно сутками, потому что спал урывками и большую часть времени находился в пути — я промотался между Бункером и Берлогой Апостола. Два раза я видел Ахава Гарпунера и каждый раз наши дорожки благополучно расходились.

Немало часов я посвятил изучению окрестностей, за три дня отыскав четыре замороженных трупа. К сожалению, улов был мизерным — видать при жизни они были из совсем уж не думавших о завтрашнем дне сидельцев. Потому и заблудились тут, не имея при себе ни карты, ни нормальных теплых вещей. Трупы я оттащил в Бункер, сдав монастырским для погребения.

Помимо мертвых тел я добыл немало дров и пару сумок мерзлой почвы, отыскал еще стебли и семена трупной травы, доставив все в Холл. Я старательно охотился, добыв за трое суток пятерых небольших медведей. Три ушли в Замок по новому торговому договору, что не делал лично меня богаче, но добавлял красок и тепла Холлу — жилетки, сапожки, мячи, удивительно хорошо вырезанные из принесенных мной бревнышек шары, биты и кегли. Так мало времени прошло, а некогда сумрачный и унылый Холл наполнился светом, теплом, шумом и весельем.

Тут стало настолько весело, что в последний мой приход я увидел семерых гостей из Центра, занявших крайний столик и сидящих вместе с улыбающимся Тихоном, угощающим гостей чаем и комментирующим ожесточенную игру в городки. Не забывали они с интересом поглядывать и на перебрасывающих небольшой мячик старушек.

Охота, поиск полезностей — все это интересно. Но большую часть времени я уделял тренировкам. Когда натруженное тело давало сигнал, что сегодня не стоит нагружать его физическими упражнениями, я просто бродил по снегу, ползал, потихоньку копал, учась создавать укрытия как можно быстрее. Учился бегать на снегоступах и лыжах, последние взяв на время у Апостола. На лыжах я стоять умел — как-никак детство прошло в деревне и любимая бабушка считала, что если мужик на лыжах никакой, то и в жизни таким же будет — беспутным, лыжню торить не умеющим и не видящим. Как я позднее перевел для себя ее слова — не привыкший с детства пробивать себе путь в снежной целине или же не привыкший с детства к регулярному спорту, в дальнейшей жизни не сможет быть ни ведущим, ни ведомым толковым. Не знаю откуда бабушка сделала для себя такой жизненный вывод. Но передвигаться на лыжах я умел и сейчас потихоньку освежал это умение — хотя по-прежнему в основном передвигаясь на снегоступах.

На исходе третьих суток случилось давно ожидаемое и страшное — меня долбанул чертов крылатый змей. И ведь тварь прямо вот подгадала момент, когда я, завидев залегшего в сугробе медведя, машинально приостановился. В этот миг я наклонился вперед и чуть присел, прищурил глаза, пытаясь определить размер зверя. И тут последовал удар от которого у меня ляскнули зубы, а сложившиеся колени ткнулись в мягкий снег. В спине что-то щелкнуло, рюкзак затрещал, по загривку будто молотом кузнечным ударили.

Я не успел сделать ничего. Да я и не понял ничего. Все заняло секунду. Тяжелейший удар. Колени утыкаются в снег. Из груди вырывается сдавленный сиплый выдох. Рывок. И я взмываю в воздух. Я лечу, непонимающе глядя на носки болтающихся подо мной сапог и быстро удаляющуюся землю.

Меня спасло одно — от ступора я очнулся все же быстро. Пусть и прохлопал пару секунду, может три, но не более. Дернувшись, схватился за рогатину и, даже не снимая ее с плеча, резко ткнул острием вверх. Мимо. Чуть наклонил и с силой — еще раз! На этот раз острие вошло в податливую плоть. Тонкий вибрирующий крик резанул уши. Дернув на себя, я ударил еще раз. Крик повторился и… земля начала приближаться. Не успел я обрадоваться, как сверху, по застонавшему защитному козырьку рюкзака пришелся новый удар. Червь пытался добить подранка. А вот хрен тебе, тварь! Я ударил еще раз и напружинил ноги, когда спуск превратился в падение. Рухнул я метров с пяти, как мне думается. Приземлился на ноги и, не устояв, рухнул на бок, без нужды перекатился и замер на спине, уставив дрожащее острие охотничьей рогатины в непроглядное черное небо. Из ходуном ходящей груди со стонами вырывались частые вздохи, ноги неконтролируемо дергались, зубы стиснуты так сильно, что я слышу их треск, ощущаю дикое напряжение челюстных мышц, понимаю, что прикусил нижнюю губу, но не в силах разжать хватку челюстей.

Вверху ничего…

Повторившийся крик донесся со стороны. Раненый червь улетал, решив не связываться со слишком уж кусачей жертвой. Чертов дракон этого мира… он поднял меня! Поднял как орел ягненка и унес в небо! Промедли я еще немного… и падение последовало бы с куда большей высоты.

Провалявшись так еще минут десять, постепенно сумев успокоиться, вернее заставив себя это сделать, я встал и на дрожащих ногах поспешил к Апостолу. Нас разделяло около километра и первые восемьсот метров я буквально летел на крыльях страха. Меня по-прежнему трясло. Шея закостенела в ожидании нового удара с небес, во вспотевшем затылке покалывало… Когда я понял свое состояние, заставил себя сделать кое-что еще — я остановился. И замер, глядя наверх, глядя туда, куда смотреть боялся.

Нет уж.

Я не дам этой твари поселить во мне фобию.

Не дам поселить во мне страх.

Я Охотник.

Я тот, кто убивает подобных тварей, а не боится их.

Я тут суперхищник!

Я на вершине пищевой цепочки!

Стоя у подножия холма, я дал себе слова, что убью трех крылатых червей при первой же представившейся возможности. Убью, чтобы доказать себе собственную силу и превосходство над этими тварями.

Когда я ввалился к Апостолу, тот только раз глянул на мой рюкзак и, все поняв, стащил с меня снаряжение и верхнюю одежду, после чего вручил стакан крепкого сладкого чая. Едва я допил — молча сидя на корточках у самого выхода — тут же получил от него следующую порцию чая, а к нему уже подкуренную сигарету. Когда я докурил до половины, старик первый раз нарушил молчание:

— Молодец — сказал он, усаживаясь в самодельное кресло — Ты сделал это.

— Сделал что?

— Выжил — улыбнулся Андрей — Выжил.

— Выжил — согласился я, делая глубокую затяжку — Проклятье…

— Ложись-ка ты отоспаться, Охотник. Выглядишь… нехорошо. Лица на тебе нет. Измотал себя.

— Так и планировал — кивнул я — Как раз хотел на побывку к тебе напроситься часиков на двенадцать.

— Живи — просто сказал Андрей и кивнул на аккуратно застеленную кровать, что некогда принадлежала Ахаву Гарпунеру — А как в себя придешь удивлю тебя одним рассказом. Таким интересным рассказом, что обязательно зажжет в тебе искру жгучего любопытства, как красиво описано это чувство в читаемой мной сейчас книге.

— А может сейчас? — оживился я, глотая никотиновый дым — Я бы послушал!

Андрей остался непреклонным:

— Сначала отоспись. Знаю тебя — не отдохнув, бросишься в путь. Так и загубить себя можно.

— Настолько значит интересный рассказ — хмыкнул я, поднимаясь и стаскивая с себя свитер — Ладно… Готовить что будем?

— Я принесенную тобой вырезку пожарил как раз. Как знал, что придешь.

— Я еще писем принес.

— Вот это дело! — Апостол хлопнул себя ладонью по колено — Жаль бумага кончается.

— И бумагу принес — улыбнулся я — Все как заказано. Сейчас достану все.

— Давай. А затем перекуси — и спать часов на десять. Как выспишься — так и будет тебе мой рассказ.

На том и порешили.

Я еще помню, как механически жевал жареную медвежатину. А вот как очутился в постели уже не ведаю. Просто ощутил под щекой подушку и тут же отрубился. Последнее что услышал — звук зажигалки Апостола, шелест разворачиваемого письма и его подрагивающий от нетерпения голос:

— Ну посмотрим, чего нам Клавдия Степановна написала, посмотрим…

Глава 10

Поднявшись на вершину невысокого длинного холма, я улегся в снег, накрылся снятой и молниеносно развернутой белой шкурой, повернувшись на бок нагреб на себя лопаткой снега и, чуть поерзав, затих, погрузившись в наблюдение.

Смотрел я на еще один холм — высокий, царящий над местностью как невысокая гора доминирует над холмистой местностью.

«У себя в деревне каждая кочка — Эхверест», как говаривала моя бабушка, намеренно коверкая хорошо известное ей слово. А потом, чуть помолчав, покосившись в сторону деревенской южной окраины, добавляла задумчиво: «Однако бывает вроде яма затхлая — а на самом деле гора блистающая». Так бабушка выражала свое уважение к одной особо ей привечаемой и даже зазываемой в дом старушке выглядящей в своих одежках настолько истинно деревенской, что сразу становилось ясно, что эта посконность нарочитая. Примерно тогда я и услышал эти смешные непонятные слова впервые — «посконь», «посконное», что в нынешние времена чуть ли не синонимы таких слов как «домотканое», «простое», «дешевое». Хотя в нынешние времена таких слов и не помнят…

«Блистающая гора», она же Марья Павловна, сухонькая старушка невероятных древних лет, но переполненная сумасшедшей энергией, порой бродящая по лесу сутки напролет и притаскивающая на своем горбу под три десятка кило грибов, бабушкой моей очень уважалась. Только бабушка — и я — и знали секрет Марьи Павловны, что была коренной москвичкой, род вела из аристократии, а потом интеллигенции, все последние предки сплошь профессора маститые. И у ней самой дипломов красных тьма. И преподавала она в элитных высших заведениях канувшего в лету СССР. В деревню она ушла сама. Но сначала попала в немилость у каких-то партийных верхов, была отправлена преподавать в окраинную жаркую республику, где стремительно строился промышленный городок. Пробыв в песках пару лет, тяжело заболев, намучившись с теми, кому на получение новых знаний было плевать, Марья Павловна в ответ тоже плюнула на все, покинула занимаемую должность, партию и все остальное, вернулась в Россию и здесь забилась в глухой деревенский угол, где быстро поправилась, ожила и поняла — а к черту это все. Ей здесь куда отрадней и спокойней. И прожить легко — для начала устроилась библиотекарем в областном центре, где при устройстве на работу положила на стол такие документы, что у всего тамошнего начальства шары на лбы полезли и в зобу сперло. Получила кривенький домишко в постоянное пользование, решительно отказалась от преподавания в местной школе, но с удовольствием проводила частные занятия для тех ребятишек, что пришлись ей по душе. Так «блистающая гора» замаскированная под «яму затхлую» и прожила остаток жизни в деревне, умерев за три года до моей бабушки. Они лежат на одном и том же кладбище. Коренная москвичка строго наказала хоронить ее именно здесь — на огромном полузаброшенном деревенском кладбище рядом с краснокирпичными церковными руинами. Церковь, к слову, восстановили позднее.

Лично я Марье Павловне пришелся по душе и, беря с бабки символичную плату, она помогала мне разбираться в школьных предметах. Именно разбираться, а не зубрить. Это было ее первое главное правило — никакой тупой зубрежки. Предмет надо понять, разобраться в нем досконально. Если не получается — зайди с другого бока, если снова не вышло — попробуй нырнуть поглубже. Не вышло — хорошо, отступи, собери побольше сопутствующей информации, перевари ее, осознай и снова иди на штурм не поддающейся области. Во многом благодаря этим впитанным и вжившимся в меня принципам я преуспел в жизни. И благодаря этим принципам я никогда не находил общий язык со школьными учителями, что пытались вбить в наши головы необработанный, непонятый, неосознанный пласт знаний лишь с одной целью — чтобы мы хоть кое-как, но написали контрольные, сдали контрольные, закрыли четверти. Я помню, как после одного из споров меня вызвали на ковер к школьному директору, сухонькому мужику под пятьдесят с хвостиком, и он, не скрывая язвительности, глядя на меня через стол, спросил — откуда я набрался таких смешных идей и дерзости, чтобы спорить с учителями? Кто вложил мне эти глупости в голову несмышлёную? Кто так повлиял на меня? Я назвал имя, отчество и фамилию. И увидел, как ошеломленный директор сдувается в своем кресле и смотрит на меня уже совсем иначе. На следующий день он приехал в деревню — в гости к Марье Павловне. И с тех пор заезжал частенько. Бывший ее ученик оказался, хотя как-то про него Марья Павловна и обмолвилась, что самородком был, да в грязи социальной извалялся, карьеру строить взялся и давно уж блестеть перестал.

Воспоминания…

М-да…

Усмехнувшись, я опустил голову на скрещенные руки, пристально смотря на вершину холма.

После рассказа Андрея Апостола я отправился сюда незамедлительно, отложив все прочие планы и не став изводить чуть отдохнувшее тело тренировками. И отправился я сюда следуя заветам покойной Марья Павловны — если не можешь осознать, если не хватает информации, то отступи и поброди вокруг, собери больше сведений, сгреби воедино и хорошенько покопайся, выуживая самое важное. И порой, если подготовительную работу провел действительно хорошо, осознание и понимание медленно всплывут в мысленном море подобно китам…

С моей позиции обзор открывался отменный. Убрать бы мутнящую воздух снежную пыль и вообще отлично. Но тут уж поделать нечего. Главное, что никакой сумрак и снег не помешали мне вскоре решить — интересующий меня высокий холм рукотворен. Иначе и быть не могло. Слишком уж у него удивительная форма, что заметна не смотря на покрывающий его снег. Видимые три склона круты, очень круты, почти отвесны, а вот четвертый, обращенный от Столпа, удивительно пологий. Настолько пологий, что по нему вполне комфортно подняться на своих двоих, въехать на чем-нибудь гусеничном или же на какой-нибудь могучей военной технике. Короче — подъем вполне преодолим для техники. В то время как остальные три склона отвесны. Дальше — за холмом, там где пологий спуск, местность будто выровнена. Да не будто. Тут поработала тяжелая техника, срезав лишнее, открыв простор, пробив вон там и вон там широкие проходы, что ведут в темноту. Если проследить их направление по моей самодельной карте, то они, медленно расходясь, уходят прочь от Столпа и вскоре упрутся в кольцо из упавших крестов.

Рассказ Андрей начался просто — он, переполненный сил и нашедший свое жизненное место старик, погнался за подраненным молодым медведем, перед этим сдуру дав этому увальню солидную фору. То, что поступил он так очень зря, Апостол понял через полтора километра, следуя по окровавленному широкому следу в снегу. Раненый зверь двигался ходко, пробивая себе дорогу в сугробах и уводя преследователя все дальше от безопасной теплой берлоги. Самое время остановиться…

Азарт гнал вперед, рассудок тормозил, страх помогал рассудку, рвущаяся изнутри дурость поддакивала азарту. В результате сошлись посередке — еще полкилометра вперед. И не больше. Андрей вошел в проход между холмами, провалился в наметенную подушку рыхлого снега, выбрался, едва не сломав лыжи, пробежал еще метров триста и… остановился.

Медвежий след вел дальше, путеводной красной нитью тянясь к высокому холму с отколовшей вершиной. Ну это Андрею так показалось поначалу. Приглядевшись, он убедился, что глаза его не обманывают — холм был цел, просто с него сползла часть снежного покрова, открыв его секрет.

Высокий холм венчала массивная постройка из до жути знакомого материала — кирпича, что составляет двуслойную броню летающих крестов, проложенную арматурой из неведомого металла. Так и тут такой же кирпич. Следующее предположение Апостола было очевидным и логичным — крест разбившийся упал на вершину холма. Но откуда в стене креста взяться огромному прямоугольному и вроде как даже чуть изогнутому обзорному окну смотрящему точно на громаду Столпа?

Бросив на холм последний раз, Андрей глянул на медвежий след, развернулся и поспешно убрался оттуда. К черту такие находки, к дьяволу такие переживания. Апостол только-только обрел свободу и не собирался рисковать ею, приближаясь к странным постройкам.

Ведь только дурак не поймет, кому именно может принадлежать странное здание. Само собой — ИМ. Тем, кто зашвыривает в этот мир сидельцев, заставляя их сорок лет бесправными рабами болтаться в воздухе, исправно дергая за рычаги.

С тех пор прошло много лет. И с тех пор он никому не рассказывал о этой находке. Почему? Да потому что не хотел смущаться ничей рассудок, не хотел никого подталкивать к необдуманным делам.

Мне почему рассказал?

Да потому как видит — рвусь я к этим знаниям. А он сам давно уж стар и помереть может в любой день. Вот и рассказал, что не унести тайну с собой в могилу.

Но просит он об одном меня в благодарность — попусту не рискуй, Охотник. Ни одна тайна не стоит жизни.

В ответ я заверил, что глупый риск — вообще не обо мне. Я риск люблю, но риск обдуманный. Еще спросил я Апостола о том, что было за тем обзорным окном.

«Кромешная тьма» — вот его короткий ответ.

Что ж. Меня этот ответ вполне устроил.

Плотно поев, тщательно собравшись, оставив все лишнее, но взяв с собой дополнительный запас продовольствия, полученный от Апостола и не забыв коробок спичек, я выдвинулся в путь. Дорога заняла немного времени — пока что все покрытые мной в этом мире дистанции мизерны, но с каждым днем я стараюсь увеличить их протяженность. Этого требует развитие, этого требует прогресс.

И вот я здесь. Я не вижу никакой постройки. Но это самый высокий холм в округе, настоящий «Эхверест» и полностью соответствует описанию Апостола. Значит, я на месте. И там, под толстой снежной шапкой, находится некая постройка.

Я пролежал в снегу больше часа, проявляя максимальную осторожность и борясь с нетерпением. За час наблюдения не случилось ничего, не считая проползшей внизу большой стаи снежных червей.

Понаблюдать еще?

Нет. Пора действовать.

Встав, я собрал вещи и, хрустя свежим снегом, направился вниз, бдительно поглядывая по сторонам. О том как подступить к холму я не задумывался — есть лишь один доступный вариант. Я поднимусь по пологому склону и уже там приступлю к поискам входа, который по всем законам логики должен быть обращен именно в ту сторону — во всяком случае главный.

Есть ли дополнительные входы-выходы?

По логике — быть обязаны.

Где расположены?

Тут можно только гадать, учитывая, что я не имею ни малейшего понятия о логике поведения здешних исконных обитателей, хозяев этого мира. Но, следуя разумности, хотя бы один дополнительных выход должен иметься в крыше.

Я так решил, вспомнив про летающие кресты, служащие в этом мире и самолетами, и вертолетами. Появись нужда в срочной эвакуации, персонал тут же вызовет летающую конницу и, гремя ботинками, ломанется на крышу, откуда их и заберут. Правда крыша завалена снегом… ну, я бы сделал люк, не откидывающийся наверх и не сдвижным, а таким, чтобы открывался вниз и закреплен был одной простейшей задвижкой. Дернул, отодвинулся на трапе, люк откинулся, открывая снежную спресованную стену, сквозь которую, при помощи закрепленных рядом лопат, можно быстро пробиться и успеть на борт ожидающего транспортника. Как вариант снабдил бы люк возможностью открываться в обе стороны — на тот случай, если снег расчистят прибывшие, им будет проще дернуть люк на себя, чтобы он не мешался поднимающимся снизу…

Но это я бы так поступил. И то еще вопрос поступил бы я именно так — это мои текущие мысли наспех и не более того. Сколько раз бывало в моей жизни, когда я по дороге куда-нибудь принимал грубое черновое решение, а уже позднее, усевшись в одиночестве перед окном в глубокое кресло, тратил часы на его доработку, шлифовку или же, поразмыслив, отбрасывал решение как полностью неудачное.

Нужны ли вообще двери, если хозяева мира обладают возможностью телепортации?

Нужны. Хотя бы просто на всякий случай. Но это я так думаю. Все же я человек. А человечество вот уже как третье столетие больше молится великому и постоянно растущему Древу Технологий, чем высшему разуму, божествам или же собственным способностям. Все мы дети технического прогресса. Узкоплечие, хилые, с оттопыренными животами, отвислыми губами, затуманенным взором и навороченным девайсом в руке. Мы будущее…

Проклятье…

Какого черта меня тянет на философию, вернее на нытье, причем про другой мир, куда я возможно никогда больше не вернусь? Может это первый звоночки старости, которую стыдливо маскируют под словом «зрелость», а некоторые, для большего эффекта, добавляют «зрелость суждений».

Кто его знает…

В моем случае это просто способ унять нервозность. Способ чуть «затупить» остроту чувств. А чем я ближе, чем я выше — тем чувства острее. Каждый порыв ветра ощущается как хлещущий удар наждачной бумагой по щекам, хруст снега под ногами кажется оглушительным, боль в натруженных голенях мнится первым признаком подступающей серьезной травмы. И за всем этим «обостренным» пугливо наблюдает изнутри меня кто-то пугливый, что уже подал свой тоненький голосок — а может сегодня отступиться? Кто знает, кто или что ждет внутри? Ведь там может оказаться все что угодно… а я такой усталый, толком не восстановился, да и чему я успел научиться за столь короткое время? Почти ничему. Начинающий охотник и не более того… а тут…

Остановившись, я сделал пару глубоких вздохов и отдал себе жесткий мысленный приказ: «Заткнись и шагай вперед!».

Помогло лишь отчасти. Трусливый тонкий голосок не унимался. И тогда я произнес приказ вслух:

— Заткнись и шагай вперед, Охотник! Вперед! И без нытья!

Помогло. Голосок как отрезало. Качнувшись вперед, я сделал шаг, следом еще один, быстро завершая подъему по пологому склону. Тут, наверху, ветер был настолько сильнее, что я предпочел упасть ничком, и, толком не осматриваясь, тут же принялся рыть двухметровую траншею. Что-то вроде снежной могилы — для себя. Углубившись на метр, перекатился через край внутрь, лежа на спине уставился в темное-темное грозное небо.

Залп крестов…

Надо мной медленно летели десятки ярких энергетических шаров направляющихся к Столпу.

Выстрелы подсвечивали тучи десятками цветов. Сегодня зрелище оказалось невероятно красивым — что-то вроде раз в десять усиленного полярного сияния. Очередной выстрел высветил не только тучи, но и стремительно несущегося крылатого червя, что заставило меня очнуться от созерцания и перейти к дальнейшему этапу наспех разработанного плана.

Дверь еще надо было найти. Но шарахаться по самой высокой вершине в округе, привлекая к себе нежелательное внимание, я не собирался. Поднялся, упал и… исчез. Больше я не покажусь. И если меня кто засек во время подъема, пусть теперь ломает голову куда я подевался.

А я никуда не делся. Опять перевернувшись на живот, я вонзил лопатку в слежавшийся снег перед собой, вывернул солидный кусок снежной массы, отбросил ее на спину. Вонзить, вывернуть, перекинуть через голову, почувствовать удар по ногами или спине. Я быстро закутывался в снежный кокон, одновременно копая уходящий вниз колодец. Вершина высокого холма была широкой. Никакой островерхости. Почти ровная солидная площадка, в которой я и рыл наклонный проход.

Пока что цель была самой простой — докопаться до чего-то не являющегося снегом и льдом.

Звяк. Я ударил чуть сильнее. И снова лезвие лопатки ударило о нечто куда более твердое чем лед. Сметя крошево рукавицей, почти приникнув в густом сумраке к предмету интереса, я разглядел и широко улыбнулся. Кирпичная кладка. Снова эта странная любимая кирпичная кладка — или же необходимая для них здесь. Ведь не зря металлическая арматура в двойной кирпичной кладке, ведь не зря шепот Столпа в кресте с закрытым кокпитом слышится гораздо тише. Может и кирпич особый.

Как бы то ни было — Апостол не ошибся ни с увиденным, ни с координатами. Я лежу на крыше древней кирпичной постройки венчающей вершину высокого холма. Постройки с большим обзорным окном обращенным к Столпу. Тут что-то вроде стационарного капитального пункта наблюдения. Осталось попасть внутрь. Этим я и занялся.

Высунувшись ненадолго наружу, определил примерный центр крыши и, нырнув обратно, принялся копать, не забывая пробивать в прикрывающем меня своде отверстия для притока свежего воздуха. Чувствую себя снежным кротом и очень рад тому, что тут нет почти вездесущих снежных червей и уж тем более медведей.

К центру крыши я пробился минут через сорок. Расширил здесь солидный пятачок, создав достаточно уютную берлогу, где скинул наконец жутко мешающее снаряжение. Убедившись, что ожидаемого люка в кирпичной кладке не обнаружилось, понял, что придется пройтись по периметру. Уже взялся было за дело, но, остановив замах, еще чуть подумал и сменил маршрут, волоча за собой рюкзак. Слишком уж большая площадь для раскопок. И кто его знает в каком углу или ином участке крыши скрывается заветный люк. Для начала поищу входную дверь в самом ожидаемом месте — в стене обращенной к пологому склону.

Добравшись до конца снежного лаза, пробил себе путь до края крыши. Дальше было просто. Вырезав себе окошко, определил примерный центр стены, чуть сместился и начал углубляться, по ходу спуска пробивая отверстия для дыхания и выброса «грунта». Добравшись до идеально ровной и вроде как бетонной площадке, обустроил еще одну берлогу, спустил сюда все имущество и распластался на шкуре, пытаясь унять сердцебиение и хоть немного охладиться. Под меховой одеждой стекали ручьи пота. Неплохо потрудился. И посмотреть есть на что — пусть здесь почти темно, но проходящий сквозь оконце в снежной стене смутный свет все же смог высветить край выпирающей из стены железной двери. А неплохо намело снега — если взять по прямой от стены к краю снежной подушки, то тут метра четыре.

Нетерпение чуть притупилось, зато проснулся голод. Достав из-под куртки флягу, а из рюкзака пару кусков фирменного пеммикана Андрея, неплотно перекусил. Следом закинул в рот два квадратика молочного шоколада. Апостол, сокрушаясь моей торопливости, всучил мне целую плитку шоколада. Настоящее сокровище, которое я не собирался трогать. Но без быстрых углеводов мне сейчас никак — телу срочно нужна энергия. Поев, я устроился поудобней и немного вздремнул, чувствуя себя в снежной берлоге в полной безопасности.

Вариант, что стальная дверь вдруг загрохочет, отворится и на меня нападут веками сидевшие в засаде злодеи… я даже не рассматривал. Тут остро ощущается заброшенность. Именно ощущается. Примерно такое же острое чувство у меня возникло, когда я впервые очнулся внутри промороженного тюремного креста. Ощущение, что приходит откуда-то изнутри, ощущение, что отчетливо говорит — здесь все мертво…

Кроме косяка я видел кое-что еще, что воодушевляло меня куда сильнее…

Когда после дремы открыл глаза, первым делом убедился, что мне не привиделось. Нет. Вот он красавец — справа от косяка из стены торчал знакомый до душевной боли рычаг. Расположен был несколько непривычно — в метре от бетонного пола. Поразмыслив, списал это на меры безопасности — вдруг кто-то ранен и может лишь ползти. Как тогда дотянуться до высоко расположенного рычага?

Поднявшись, размял ноющие плечи, присел несколько раз и продолжил махать лопаткой, быстро очистив дверь от снега. Шумно дыша, некоторое время глядел на заиндевелый металл, решаясь. Стянул перчатку, коротко прикоснулся к рычагу — тут минусовая температура, как-то не хочется намертво прилипнуть и потом освобождаться ценой содранной шкуры. Коснулся раз, два… не выдержав, нажал грубым основанием ладони и резко надавил. Рычаг дрогнул, но не поддался. Отодрав руку, подышал на нее, спрятал в рукавицу отогреваться. И положил на рычаг вторую — тем же способом. На этот раз навалился всем телом. Заскрипевший рычаг пошел вниз.

Щелчок.

Я аж вздрогнул!

Опять представил себя внутри тюремного креста…

За стеной что-то застучало, затем звук стих и… дверь, роняя с косяка остатки снега и льда, сдирая иней со стены, сдвинулась в сторону. К этому моменту я уже был у своих вещей, держась за рогатину и нацелив ее на темный проем. Стоял я так недолго. Да и проем недолго оставался темным — внутри вспыхнул красный свет, что высветил достаточно просторный кирпичный тамбур, решетчатый металлический пол и еще один рычаг.

Воткнув рогатину в снег, я принялся собираться, навьючивая на себя рюкзак, сворачивая шкуру. И размеренно считая вслух от единицы до десяти. Затем дальше. Внешняя стальная дверь закрылась на пятнадцатой секунде.

Хорошо.

Я дернул рычаг еще раз.

На этот раз отбегать не стал и пятнадцать секунд простоял у открытого прохода в тамбур, внимательно оглядывая его внутренности. Частые крюки на одной стене, рычаг. И больше ничего — не считая еще одной двери в противоположной стене.

Дверь закрылась. Нажал на рычаг. Щелчок. Шумно выдохнув, я вошел в тамбур и тут же нажал на второй рычаг. Если второй рычаг сломан, а наружная дверь закроется, все кончится тем, что я сдохну в каменном мешке от холода и голода. И никто не придет мне на помощь. Даже если Апостол поймет, что случилось что-то плохое и поспешит на розыски, это случится не ранее чем через двое суток — я настоял на том, что для меня вполне нормально не давать о себе знать сорок восемь часов и что зверь я осторожный, могу долго лежать в засаде и не решаться, если чую подвох. Двое суток. Плюс еще часов двенадцать-пятнадцать… Может и выдержу.

Рычаг легко пошел вниз. Раздался звонкий щелчок. Свет стал ярче, загудело, вниз ударили потоки теплого воздуха, наружная дверь закрылась, рычаг поднялся на место.

Раз, два, три, четыре, воздух в тамбуре становился уже неприлично теплым, по стенам потянулись темные влажные полосы, мохнатый снежный ковер быстро исчезал.

Внутренняя дверь почти бесшумно ушла в стену, открывая проход в ярко освещенное большое помещение. В центре квадратный металлический стол. Несколько металлических же стульев вокруг. У стены диван. Тут сухо. Холодно, но сухо. С потолка идет горячий поток, что быстро согревает помещение.

Переступив порог, я повертелся по сторонам, подрагивая на напружиненных ногах и водя вокруг острием копья. Поняв, как выгляжу со стороны, не выдержал и рассмеялся в голос, выпрямился, со стуком ударив пяткой копья в пол и заявив:

— Комедия! Причем французская!

Не знаю почему я так решил. Но вот виделись мне сейчас некогда любимые старые французские киноленты семидесятых-восьмидесятых годов. Вроде как в одном из этих фильмов я видел нечто подобное — входящего то ли на космический корабль, то ли в машину времени звероватого охотника в мехах вооруженного копьем. Тот так же крутился по сторонам, недоверчиво нюхал воздух, скалил зубы, тыкал копьем. Осталось еще порычать и поколотить себя в грудь кулаками.

— Если тут кто есть — выходите уже! — крикнул я, наполняя помещение звуками.

Само собой никто мне не ответил. Кто ответит? Ощущение не обманывало — тут все мертво. И лишь благодаря мне начало оживать.

Хлоп…

Свет погас. А дверь за спиной уже задвинулась. Переживать я не стал — успел зацепить взглядом аж два рычага. Первый совсем рядом, а второй чуть-чуть подальше на той же стене и выглядит помассивней. Добравшись до него, взялся за холодный металл, опустил до щелчка. И удовлетворенно кивнул, щурясь от ударившего в глаза света. А это что? Над рычагом забранный стеклом счетчик из шести знаков. Медленно крутится последний цилиндрик, меняя знак за знаком. Можно не гадать — я смотрю на электросчетчик так сказать. А что, если… взявшись за рычаг, дернул еще раз. Цифры — а что это еще может быть? — резво пробежались, сменились, остановившись, снова начали тикать. Интересно как… то есть здесь можно «накрутить динамо-машину» про запас? А ну еще раз. Получилось. Еще раз. Получилось. Еще раз… а вот нет. В этот раз рычаг остался запертым. Ну и ладно — уже неплохо.

Понимая, что вот-вот упарюсь, скинул снаряжение на неудобный даже на вид то ли жесткий диван, то ли странную скамью, расстелил на просушку куртку, стянул свитер, следом и мокрую насквозь футболку. Войдя во вкус, продолжил разоблачаться и вскоре остался в майке, носках и легких трикотажных штанах липнущих к коже. Снять бы их, но вдруг какая тварь из анабиоза выскочит, а я тут в трусах шарюсь в холодильнике? Так что остался в штанах и пояс затянул покрепче, чтобы не расставаться с ножом.

Вот теперь можно и осмотреться, хозяева дорогие.