Проблема в том, решил Голдстейн, что Геффен уже согласовал сделку с японцами на основе тех цифр, которые выбил для группы Нивен, и не мог теперь вдруг взять и сказать им, что что-то изменилось. Поэтому Голдстейн рассказал Геффену о том, что ему удалось узнать.

«Я обратился к нему как к бывшему менеджеру и сказал, что в Сент-Луисе меня ждет группа, и ждут они меня только с хорошими новостями. Мне что, полететь в Сент-Луис и сказать: «Дэвид предложил мне выбрать между фигой и жвачкой, но жвачки не было»?

Геффен ответил: «Дуг, я больше не хочу об этом разговаривать. Меня не волнует, если мы с тобой вообще никогда больше не будем разговаривать. Но я не собираюсь ввязываться в пересмотр договора. Ты можешь поговорить с Дэвидом Берманом, директором по развитию, и Эдди Розенблатом, и что удастся, то и получишь». Я поблагодарил его и отправился в Сент-Луис. В итоге это дело заняло у меня полгода, но авторские отчисления я поднял до самой высокой отметки за всю историю музыки на тот момент. Тридцать четыре процента. Более чем в два раза больше, чем они получали до этого».

Когда в тот вечер Дуг Голдстейн летел из Нью-Йорка в Сент-Луис, он был уверен, что теперь все под гораздо большим контролем. Что с этого момента главные тревоги группы позади; что теперь альбомам «Use Your Illusion», выход которых задержали на время переговоров с Геффеном, назначат официальную дату релиза, а гастроли начнут приносить настоящие деньги.

А потом группа вышла на сцену в Сент-Луисе и снова провалилась в ад.

Эксцессы на сцене происходили начиная с выступления 17 июня в «Nassau Coliseum» в Юниондейле, Нью-Йорк, когда Аксель опоздал на концерт и сказал публике: «Да, я знаю, что это отстой… Если у вас есть реальные претензии, то вы могли бы сделать мне одолжение — написать небольшое письмо о том, насколько это отстойно, и отправить его в «Geffen Records». Скажите этим людям, чтобы отвалили от меня на хрен». Через несколько песен он снова выразил свое разочарование звукозаписывающей компанией. «Выход нового альбома снова перенесли, — сказал он, пробегая по краю сцены. — «Geffen Records» решили, что хотят изменить контракт, и я думаю: «Идите к черту». А поскольку у меня нет времени заниматься и тем и другим: возвращаться к ним сраться и гастролировать, — то, думаю, лучше уж гастролировать и хорошо проводить время, а они пусть катятся к черту. Жаль, но… Так что сегодня мы сыграем много нового дерьма, и все не так уж и важно, правда?».

У Акселя уже была короткая вспышка гнева за несколько дней до этого — на концерте в «Spectrum» в Филадельфии. Он увидел, что кто-то из зала дерется с фотографом группы Робертом Джоном, и остановил концерт, пока поклонника не вывели. Такие мелочи очень часто случаются, когда в одном месте собирается столько взрывоопасных элементов сразу. Однако события в Миссури три недели спустя были гораздо серьезнее и, кажется, оставили за собой жирный след дурной кармы, которая будет преследовать Guns N’ Roses еще два года.

Группа уже отыграла 15 песен на концерте в «Riverport Amphitheatre» в Сент-Луисе, как вдруг Аксель заметил, что кто-то из зрителей стоит довольно близко к сцене и снимает концерт на видеокамеру. В середине песни «Rocket Queen» он заорал охранниками, чтобы они забрали «это»… «Возьмите парня и заберите это…» Его трясло от адреналина, и, когда никто ничего не предпринял сразу же, крикнул: «Я сам заберу, черт побери!», бросившись к краю сцены в сторону этого парня. Произошла короткая рукопашная схватка, все это время группа продолжала играть рифф «Rocket Queen», а потом охрана в ходе упорной борьбы вернула Акселя на сцену. Он встал, схватил микрофон и крикнул: «Благодаря идиотской охране я иду домой», — и так яростно бросил микрофон на сцену, что раздался звук как от выстрела. Несколько минут группа продолжала играть («У нас было полно всяких фишек, которые помогали тянуть время, когда Аксель внезапно уходил», — хитро заметил Слэш), но он так и не вернулся, и гитарист дошел до кулисы, где Дуг Голдстейн крикнул ему в ухо, что концерт окончен.

Музыканты играли даже больше 90 минут, на которые договаривались с организаторами, но шоу выглядело незавершенным, и публика была очень недовольна. Гримерка группы находилась в подвале под залом, и прямо у них над головой вспыхнул полномасштабный бунт. Аксель немного успокоился и предложил вернуться, но, когда они пошли к сцене, оказалось, что теперь это невозможно. Поклонники громили площадку, людей уносили без сознания, а полиция работала в полную силу в попытке минимизировать ущерб. Музыканты ретировались обратно в гримерку, где им пришлось укрыться, пока полиция не сможет безопасно провести их через этот хаос обратно в отель.

Дуг Голдстейн описывает тот концерт как вечер, который он никогда не забудет. «В зале был один молодой парень, большой поклонник Guns N’ Roses, но Аксель заявил: «Слушайте, уберите его». К сожалению, его требование никто не воспринял всерьез. Позднее мы узнали, что парень работал там же, в охране, и взял отгул, чтобы посмотреть концерт любимой группы, поэтому его коллеги ничего не предприняли. У меня в охране восемь человек, и никто из них не пошел в зал разобраться с этим. Аксель вскипел: «Да ладно? Никто ничего не сделает? Вы серьезно?» И в итоге взял это на себя».

Когда Аксель умчался со сцены, Голдстейн пошел за ним. «Я вхожу к нему в гримерку и говорю: «Эй, приятель, будет очень нехорошо, если ты не вернешься на сцену». У Роуза на колене порез, и он говорит: «Дуг, ты знаешь, как это у меня бывает. Просто оставь меня в покое на две минуты. Все будет в порядке. Я вытру кровь, а потом вернусь. Иди собери остальных и скажи, что мы возвращаемся на сцену». Я говорю: «Отлично. Спасибо».

Собираю остальных, мы готовы выходить на сцену, а промоутер с шефом полиции орут: «Что вы делаете?» Я говорю: «Возвращаю группу на сцену», а они: «Да пошли вы все. Вы и так нанесли достаточно ущерба, валите отсюда к черту!» Я пытаюсь объяснить: «Ребята, вы не понимаете. Если они увидят полицию, то разнесут это место в щепки». Тогда промоутер говорит мне прямо в лицо: «Ты меня слышал. Валите на хрен!» Я ответил: «Хорошо. Тогда ответственность на вас».

Голдстейн велел новому гастрольному менеджеру Джошу посадить ребят в автобус, позвонить в отель в Чикаго и предупредить, что они приедут раньше. Потом вернулся и сделал все, что мог, чтобы помочь полиции подавить беспорядки. «Я видел, как люди выбегают с оборудованием «Marshall» со сцены и из здания. Видеоэкраны! Что можно делать с видеоэкранами?»

Утром солнце взошло над сценой из фильма «Апокалипсис сегодня». Толпа сровняла это место с землей. Всё, что музыканты оставили на сцене, сломали. Ущерб концертной площадки оценивался почти в четверть миллиона долларов. Следующий концерт в Чикаго пришлось отменить, и Guns N’ Roses не играли почти целую неделю, а потом вышли на сцену в полутора тысячах километров оттуда уже в Далласе, Техас. Роуза обвинили в подстрекательстве к бунту, но почти год не арестовывали. И снова Акселю пришлось пройти через дерьмо, но все это было настолько несправедливо и не нужно, что он даже не стал защищаться. «Я не собираюсь объяснять, кто я такой и что хотел сказать. Честно говоря, не знаю, откуда это все берется».

В своей автобиографии Слэш будет вспоминать, что, когда он вернулся в Сент-Луис спустя четыре года со своим сольным проектом Snakepit, то встретился с тем поклонником с видеокамерой. Парень тогда как раз получил деньги от судебного иска, который город выдвинул Guns N’ Roses, но постоянно получал угрозы в расправе и какое-то время просто не мог выходить из дома.

Ребята даже поместили намек на этот бунт за обложкой альбома «Use Your Illusion» (там написано «Да пошел ты, Сент-Луис!»), но репутация скандалистов за ними еще больше закрепилась. И хотя какое-то время это будет не так очевидно, но Аксель странным образом взял под контроль все, что происходит на сцене, — он решал, когда им продолжать играть, а когда нет, и что приемлемо и неприемлемо со стороны зрителей.

После триумфального и продолжительного возвращения домой — четырех концертов на «Inglewood Forum», где в третий вечер они играли больше трех с половиной часов в честь завершения сведения записей альбома «Use Your Illusion», — Guns N’ Roses отправились в Европу. Они называли это турне «Get in the Ring, Motherfucker» («Выходи на ринг, урод!» — Прим. пер.) С ними поехала группа Skid Row. Дебоширство по-прежнему оставалось на высшем уровне, а к шайке троих любителей вечеринок примкнул новый сообщник — вокалист Skid Row Себастьян Бах, молодой и зеленый канадец, готовый учиться у мастеров… «Мы уже все это делали раньше, но с Себастьяном начали по новой, — заметил Слэш. — Все европейское турне мы дебоширили, были не в себе и вывели гедонизм на новый уровень».

Вне сцены Слэш, Дафф, Мэтт и остальные, кто был с ними, все время тусовались, а Аксель и все чаще Иззи избегали их компании и занимались своими делами. Если троица быстро привыкла к отсутствию Акселя — этот раскол произошел еще во время записи альбомов, — то Иззи Стрэдлин отстранился от них в один момент. «Помню, как он ушел в завязку, я за ним наблюдал, — вспоминает Дафф. — Это произошло в начале девяностых, когда мы были на гастролях. И в тот момент, когда Иззи примирился с собой, я сразу понял, что он с нами долго не пробудет…»

Привычка Акселя опаздывать стала настолько твердой, что остальные оказались в тупике. Злиться на него было бесполезно. Говорить о том, сколько штрафов группе приходится платить за нарушение комендантского часа, тоже. В конце концов они просто смирились и терпеливо ждали…

Сначала никто не придавал этому важности: они ведь самая опасная группа в мире, и зрителям тоже придется вкусить этой опасности и непредсказуемости. Музыканты приехали в Хельсинки 12 августа и прямо с самолета отправились в клуб послушать концерт The Black Crowes. На следующий день они начали свое турне в ледовом дворце «Хельсинки», и, по предсказуемому сценарию, Слэш, Дафф и Мэтт благополучно облажались снова, а Аксель ушел со сцены через час после начала выступления, когда музыканты начали играть «Welcome to the Jungle», и вернулся спустя 25 минут. Через четыре дня в Стокгольме они играли после 11 вечера, а Аксель опоздал потому, что играл в блэк-джек и смотрел салют. Через два дня на концерте в Копенгагене Роуз остановил концерт, потому что кто-то бросил на сцену петарду, и отказывался продолжать, пока преступники не были задержаны. Музыканты полетели в Осло, заселились в отель, но им позвонил кто-то из команды Акселя и сказал, что сам он полетел в Париж, поэтому концерт в Осло пришлось отменить.

Следующее выступление было в Мангейме, в Германии, 24 августа, где было продано 38 тысяч билетов за два дня. Музыканты снова начали играть с опозданием, и снова Аксель ушел со сцены. Площадка была оборудована таким образом, что от гримерки до сцены было почти полтора километра, так что туда и обратно их возила целая флотилия фургонов. Когда Аксель через какое-то время не вернулся, музыканты пошли его искать и нашли в фургоне. Слэш вспоминал, как они с Даффом пытались убедить Роуза вернуться, и, когда у них не получилось, к фургону потопал Мэтт Сорум, у которого кончилось терпение. В это время Аксель вышел из фургона и пошел к сцене.

«Какого черта ты делаешь?» — завопил Сорум. Роуз развернулся и залез обратно в фургон. Опасаясь очередного бунта, промоутеры закрыли ворота, чтобы группа не уехала, и на площадку вышел подготовленный полицейский отряд. К счастью, Аксель вернулся на сцену, и они доиграли концерт.

«Пронесло», — подумал Слэш, когда они уходили со сцены после того, как сыграли на бис. Оказалось, не пронесло. На следующее утро Иззи сообщил, что уходит из группы. Возможно, этот концерт стал последней каплей, но на самом деле он уже давно об этом думал. Иззи не был ни в чьем лагере — ни любителей вечеринок Слэша, Даффа и Мэтта, ни Акселя и его фракции «Мы будем играть, когда я скажу». Он попросту уже был сыт по горло. Рок-н-ролл подразумевал простую жизнь, которой наслаждаешься по полной, потому что живешь на полную, и это наслаждение, как считал Иззи, не дают ни частные самолеты, ни толпы поклонников, ни сознание, затуманенное наркотиками и алкоголем. Человек, которого Алан Нивен назвал «сердцем души» группы Guns N’ Roses, гитарист, чья легкая расслабленная игра и придавала им уникальное звучание, ушел. Слэш несколько дней пытался не расстраиваться, но знал, что ни к чему хорошему это не приведет. Семена были посеяны еще тогда, когда Иззи завязал с наркотиками за год до этого, а потом вернулся из Лос-Анджелеса в Лафайет в поисках тихой жизни. «Мне нужно было уехать из города ради своего же блага, — вспоминал он. — Я от всего устал. Я не был наркоманом, когда сюда приехал, а стал им только в Лос-Анджелесе. Здесь это получается само собой. Когда я завязал с наркотиками, то больше не мог смотреть вокруг себя и думать: «И что, это все?» Я просто устал от этого, мне нужно было выбираться из этого болота».

Иззи рассказал, что и на излишества в альбоме «Use Your Illusion» стал смотреть так же трезво: «Думаю, когда ты трезв, то принимаешь больше решений. А когда ты в говно, то миришься с тем, с чем иначе бы ни за что не смирился. Мне не нравились сложности, которые стали нормой жизни Guns N’ Roses. Иногда на самые простые дела у нас уходило несколько дней. Сидишь в раздевалке в ледовом дворце и два часа слушаешь, как трясутся стены, а зал скандирует: «Дерьмо! Дерьмо!» Когда ты трезв, время тянется медленно. И приходится отправлять в отель вертолет, чтобы доставить Акселя на концерт. А он просто «собирается», и иногда собирается очень долго. Не знаю, что там у него в голове происходит. Для меня все просто. Купи будильник — это современное изобретение прекрасно служит людям. Ставишь будильник и просыпаешься тогда, когда тебе нужно».

Как теперь объясняет Алан Нивен, когда Иззи Стрэдлин ушел из Guns N’ Roses, «я этого не ожидал, но не удивился. Если что, я не имею с этим ничего общего». Нивен был в Швейцарии с Great White, когда Иззи сообщил ему эту новость. «Он позвонил мне и сказал: «Я так больше не могу и ухожу». Я ответил: «Давай встретимся в Лондоне и поговорим об этом». В той части турне оставался один концерт, в «Уэмбли», и он не собирался на нем выступать. До этого у них был концерт в Германии, на который Аксель опоздал и где охрана работала неважно. Немцы ходили с автоматами, и Иззи не на шутку испугался, что же будет, когда они поедут на юг? Мне пришлось уговорить его сыграть на «Уэмбли».

Алан узнал, что прямо рядом со стадионом есть отель «Хилтон». Он сам забронировал Иззи номер. «Он до сих пор мне за это должен, говнюк! — смеется Нивен. — Я сказал: «Засядь в «Хилтоне», и пусть кто-нибудь из команды сообщит тебе, когда появится Аксель. А когда он появится, ты сможешь добраться туда за пять минут». Так он и сделал, отыграв свой последний концерт с группой перед 72 тысячами поклонников, которые и понятия не имели, что присутствуют на историческом событии. Несколько дней спустя Guns N’ Roses вернулись в Лос-Анджелес и сделали передышку, пока ждали выхода альбомов «Use Your Illusion» и искали кого-нибудь на место Иззи.

Об уходе Иззи Стрэдлина из Guns N’ Roses официально объявили 7 ноября 1991 года. Их покинул уже второй музыкант из оригинального состава: первому пришлось уйти из-за того, что он перебарщивал с наркотиками, а второму, наоборот, потому что он был слишком трезвым. Иззи нанял Алана Нивена менеджером и стал работать над сольным альбомом. Слэш был в растерянности. Дафф — в оцепенении. У Акселя появился еще один повод посмаковать гнев и предательство. Несколько месяцев спустя в интервью «Rolling Stone» Аксель обвинил своего друга детства во внезапном уходе.

«По моему личному убеждению, Иззи никогда не хотел достичь такого уровня, — заявил Аксель Ким Нили. — Он не хотел ответственности и не хотел работать по стандартам, которые мы со Слэшем для себя установили».

Ким попросила Акселя привести примеры, и тот заявил, что Иззи не хотел снимать клипы; что из Иззи приходилось клещами вытаскивать доработки к его собственным песням в альбоме «Use Your Illusion»… «Песни Иззи попали в альбом, потому что я захотел включить их в альбом, а не потому, что его это хоть как-то волновало. Если людям кажется, что я не уважаю Иззи или не признаю его таланта, то они глубоко ошибаются. Он был моим другом. Я не всегда был прав. Иногда я очень сильно ошибаюсь, и Иззи единственный помогал мне снова встать на верный путь. Но я знаю, что с самого начала хотел подняться как можно выше, а Иззи этого не хотел».

Кроме того, Аксель назвал Иззи уродом за то, как он сообщил им о своем уходе. «Мы получили письмо, в котором Иззи написал: «Поменяйте вот это и это, и, может быть, я поеду на гастроли в январе». Но там были какие-то нелепые требования, которые мы не собирались выполнять. Я четыре с половиной часа говорил с Иззи по телефону, в какие-то моменты даже плакал и умолял. Я сделал все, что мог, чтобы его вернуть».

Когда через несколько лет у меня появилась возможность лично поговорить с Иззи о его уходе, он рассказал, что больше не мог терпеть. «Концерты стали абсолютно непредсказуемы. Никогда не знаешь, доиграешь концерт или нет, потому что Аксель может просто взять и уйти. Я сказал Даффу и Слэшу, что нам нужно выучить, например, какой-нибудь кавер — на случай, когда Роуз уходит со сцены. А они в ответ: «Давайте выпьем еще по пиву…» Им было всё равно». Последней каплей, по словам Иззи, стало то, что он вначале передумал уходить, но Аксель — как и в ситуации со Стивеном Адлером полтора года назад — всучил ему контракт. «Это было как раз перед тем, как я ушел, — по контракту, они урезали мои права и собирались платить меньше авторских отчислений. Я возмутился: «Да пошли вы! Я с первого дня в этой группе, какого черта мне это подписывать? Идите к черту! А я пойду играть в клубе «Whiskey». И так и сделал. Безумие».

К тому времени, пояснил Иззи, проблемы с контролем, казалось, совершенно поглотили его друга. «Аксель, может, и сказал бы, что я, на хрен, спятил, но мне казалось, что он двинулся на почве власти. Роуз вдруг стал пытаться контролировать все. Это становилось все хуже и хуже и наконец перешло и на группу. Он пытался всем составить контракты! А парень ведь не выпускник Гарварда. Аксель — обычный маленький парень, который поет и очень талантлив. Но, черт, чувак, он превратился в маньяка! Я тоже, конечно, по-своему маньяк, но не настолько. У меня была паранойя на почве проблем бизнеса, и я все время боялся: «Где все наши деньги?» А для Акселя деньги не имели такого значения. Но у него был пунктик насчет власти, ему нужен был тотальный контроль. Можно, конечно, сказать, что всё идет из дерьмового детства, когда отец с ним плохо обращался и он ничего не мог контролировать, так что теперь он возвращает себе власть. Но все равно это какой-то закидон, так? Не нужно заставлять всех подряд подписывать идиотские контракты».

Что бы там ни было на самом деле, следующая часть турне должна была начаться менее чем через месяц, и времени рассуждать о потере Иззи и ее последствиях не было. «Даже когда Иззи ушел, концерты-то все равно были назначены, так что я подумал, что надо ехать дальше, — признался Слэш. — Но, когда гастроли наконец закончились и пора было возвращаться к работе, это стало просто невозможно, потому что Иззи нет, Стивена нет. И меня вдруг осенило, что в действительности мы с Акселем так отдалились друг от друга, что связь между нами полностью утеряна. Мы оказались настолько далеки, что снова найти контакт уже не могли».

Ребята сняли клип на песню «Don’t Cry» без Иззи, затем взяли короткую передышку, во время которой в основном занимались поисками нового гитариста и репетициями, как раз перед началом следующей части турне. Вначале Аксель решил попробовать нанять Дэйва Наварро, чье мощное психоделическое звучание поставило группу Jane’s Addiction во главе альт-рока, лежавшего где-то посередине между музыкой Guns N’ Roses и гранжем — быстро развивающимся новым направлением, возникшим в Сиэттле, родном городе Даффа. Они встретились в Лос-Анджелесе, чтобы обсудить эту мысль, и после долгого разговора Аксель решил, что нашел нужного человека. Слэш не был так уверен. Он был поклонником музыки Наварро, но Дэйв был скорее соло-гитаристом, как он сам, а не ритм-гитаристом, как Иззи, а Guns N’ Roses в тот момент нужен был именно ритм-гитарист. Но Аксель настаивал, так что Слэш и остальные собрались репетировать в «Mates» в Северном Голливуде и пригласили Дэйва. Но он не пришел — причем три раза подряд.

После третьего раза Слэш обсудил это с Акселем, тот поговорил с Наварро, а Наварро заверил их, что придет. Слэш вернулся в «Mates». Но Наварро кинул их в четвертый раз. О нем больше не говорили. «Все не сложилось по ряду причин, — откровенно признавался Наварро годы спустя. — Одной из них была моя героиновая зависимость».

У Слэша тоже был на примете один гитарист, еще с тех времен, когда группа Candy играла на разогреве у Hollywood Rose в «Madam Wong’s». В Candy был парень, чей стиль был немного похож на игру Иззи — свободный, раскатистый… Его звали Гилби Кларк. Слэш узнал, что последний проект Кларка — Kill for Thrills, и нашел его. Когда музыканты встретились, между ними сразу же произошла химия, и Кларк оказался готов броситься с головой в эту работу. На горизонте маячило продолжение турне, поэтому Гилби за две недели выучил 60 песен и на прослушивании чувствовал себя как рыба в воде, а уже через пару недель полноценно репетировал с группой. Никто еще не успел толком понять, что изменилось, как Guns N’ Roses снова пустились в путь, альбомы Use Your Illusion взлетели на вершины чартов, а большой злой мир вроде не так уж и пострадал. «Уход Иззи прошел очень тихо, без фанфар и шумихи в прессе, — рассказал Слэш. — Для группы это было очень серьезное изменение, а внешний мир не счел его важным событием».

Классические качели, к которым ребята уже привыкли. Успех, о котором говорили продажи альбомов и аншлаги на концертах, казался бесконечным, но в то же время каждый день в их жизни случалось какое-нибудь новое безумное дерьмо.

11. Купил себе иллюзию

Продажи двух альбомов «Use Your Illusion» приближались к отметке в 30 миллионов экземпляров по всему миру, спрос на билеты на живые выступления был бесконечен, и к 1992му Guns N’ Roses должны были стать самой богатой группой в мире. Но еще до начала турне «Use Your Illusion» в Ист Трой в Висконсине 25 мая 1991 года группа оказалась в глубокой финансовой яме. В турне такого масштаба все стоило денег. Во-первых, конечно, сами музыканты, которых стало больше благодаря клавишнику Диззи Риду и которые планировали потом нанять и других людей, в том числе пианиста и «дирижера» Тедди «Зигзага» Эндрэдиса и духовую секцию, в составе которой баритон-саксофонистка Сиси Уоррел-Рубин, трубачка Энн Кинг и тенор-саксофонистка Лиза Максвелл; а также трех бэк-вокалисток — Роберту Фриман, Трэйси Амос и Дайану Джонс. У них была команда из 232 человек и две огромных одинаковых сцены, которые по очереди перемещали из города в город. Был частный самолет, траты на отели и всякие непредвиденные вещи, а также расходы, которые нужно было оплачивать организаторам, начиная с аренды площадки и до печати и распрострения билетов. Средняя валовая прибыль от продажи билетов для покрытия этих расходов составляла 601 тысячу долларов за концерт. Дафф Маккаган, который потом получил образование в сфере бизнеса, объяснял: «О, мы зарабатывали много денег, но в том турне у нас ушло два года, только чтобы выйти в ноль — просто выйти в ноль…»

И это стандартные траты, на которые будет рассчитывать любой бухгалтер задолго до того, как группа с грохотом покатится по всему миру. На самом деле Guns N’ Roses так долго не могли отбить расходы из-за трат, на которые не рассчитывали: сборов, штрафов и пеней, которые приходилось платить площадкам, промоутерам и местным властям за то, что они задерживали концерты и нарушали комендантский час, бунтов зрителей, ущерба от них. И еще массы бесполезных расходов, которые оплачивали безумства скучающих музыкантов: аренды яхт; путешествий к Барьерному рифу; картингов и ресторанов, которые арендовали целиком; бесконечных непредвиденных трат на какие-то тематические вечеринки — римские термы, мексиканские фиесты, дорожное казино — которые каждый вечер устраивали сводные брат и сестра Акселя Стюарт и Эми. Во всех этих мелочах можно проследить, как группа неумолимо шла вразнос. Дуг Голдстейн, который вроде стал менеджером, все равно почти все время проводил с ними в разъездах, чтобы, как считали Слэш и остальные, успокаивать Акселя и любыми средствами сохранять мир.

Как сейчас рассказывает Голдстейн: «Девяносто девять процентов менеджеров даже не присутствовали бы на концерте. Они просто сидят в своих огромных домах в Палос Вердес, или Бель-Эйре, собирают свои гребаные огромные чеки и вообще не занимаются работой, которую важно выполнять в группе вроде Guns N’ Roses. Снимать весь тот стресс, который приходится испытывать музыкантам каждый день, когда у них концерт. Черт, да вообще каждый день, даже если нет концерта. Что ещё такого случится сегодня, из-за чего мне придется надеть свою шапочку-смекалочку и отреагировать за считаные секунды? Ведь если сказать что-нибудь не то, Роуз уйдет и не вернется. И его не затащишь обратно на сцену. Ни за что».

С Акселем и Guns N’ Roses всегда было так, признается Голдстейн. Но сейчас все сильно изменилось. «Очевидно, что с самого начала все было очень шатко и рискованно, но тогда они играли перед восемьюдесятью зрителями в клубе, а уйти со сцены перед восемью десятками людей гораздо легче, чем перед восемьюдесятью тысячами. В этот момент количество жизней, находящихся в опасности, возрастает экспоненциально».

Все турне на разогреве у Guns N’ Roses играли известные группы: Skid Row, Nine Inch Nails, Smashing Pumpkins, Blind Melon, Faith No More, Motörhead… И все они были там по одной причине — хотели хорошо провести время. По крайней мере, Слэш, Дафф и Мэтт — непокорная троица — это гарантировала. Но не все разделяли их интересы. Клавишник Faith No More Родди Боттум описывал закулисное веселье как «перебор, перебор, перебор. Там стриптизерш было больше, чем помощников». Его группе сделали выговор за то, что они осмеяли абсурдную обстановку гастролей в прессе, и предупредили, что им придется извиниться перед Акселем или уйти. «Мы попытались объяснить, что имели в виду, но, кажется, он пропустил это мимо ушей, потому что в качестве примирения привел в трейлер, где две голые стриптизерши занимались сексом».

Некоторое время на разогреве у Guns N’ Roses играли Soundgarden, которым тоже непросто было вписаться в компанию. Группу Soundgarden — третий зубец в знаменитом трезубце Сиэттла, куда также входили Pearl Jam и Nirvana, — несмотря на то что музыканты поклонялись Zeppelin, воспринимали как суровые иконы гранжа, решивших разделаться с эгоистичными излишествами металла, породившего Guns N’ Roses. Разрыв между группами лучше всего продемонстрировал ужасный розыгрыш на их последнем совместном концерте в Аризоне в феврале 1992 года. Когда Soundgarden исполняли последнюю песню, Слэш, Дафф и Мэтт вышли на сцену с надувными куклами. Слэш был голый и прикрывался куклой, поэтому, когда он случайно упал, то приоткрыл зрителям немного больше личного, чем планировал. Крису Корнеллу, вокалисту Soundgarden, такие выходки казались безобидными наркоманскими шутками, за которыми прятались музыканты, пока их лидер сердито смотрел из тени.

«Не хочу сказать ничего плохого про Акселя, — объяснял Корнелл в 2012 году, — но мне больше всего запомнилось, что Дафф, Слэш и все остальные такие обычные, милые, душевные парни, которые играют в рок-группе просто потому, что хотят исполнять рок-музыку. Но есть такой Волшебник из страны Оз, который прячется за занавесом и усложняет самую идеальную ситуацию, в которой только можно оказаться: они были самой успешной и знаменитой рок-группой на свете. На каждый концерт сотни тысяч фанатов приходили просто послушать песни, но по какой-то причине все время находились препятствия к тому, чтобы выйти на сцену и исполнить их. Вот что мне больше всего запомнилось. Это грустно».

Слэш объяснил все даже проще в интервью, которое давал примерно в то же время. Soundgarden, по его словам, приехали оттуда, где рок-музыканты вообще не веселятся. Было очевидно — по крайней мере, Слэшу, Даффу и Мэтту — что в турне их должны сопровождать настоящие рок-н-ролльщики. И скоро они появятся.

Когда музыканты объехали Америку, пронеслись по Японии и Мексике, то отправились в Лондон, чтобы сыграть на стадионе «Уэмбли» на концерте, посвященном Фредди Меркьюри. Там Аксель загладил свою вину перед Элтоном Джоном за провал песни «One in a Million» и исполнил «Bohemian Rhapsody» с Джоном и Queen. После этого группа отправилась обратно в Лос-Анджелес на пресс-конференцию, где они объявили о том, что будут выступать с группой Metallica.

Концепция была очень интересная, в ней проявился настоящий коммерческий гений: две величайшие рок-группы на планете Земля, обе известные блестящими выступлениями и бесчинствами на концертах, выступят вместе. Совместное турне должно было начаться в июле, а тем временем Guns N’ Roses успевали сделать еще кружок по Европе. Они были готовы отправиться в путь и слаженно играли, потому что им это было нужно. Группа Metallica тоже как раз достигла своего творческого и коммерческого расцвета. Альбом без официального названия, который во всем мире называли «The Black Album», выстрелил, в нем сочетался беспредельный треш-метал и грандиозные стадионные рок-баллады вроде «Nothing Else Matters», а хитовый сингл «Enter Sandman» с ненавязчиво цепляющим риффом проложил им путь к прорыву в мейнстрим. Они были грозной группой, закаленной в боях и с синими воротничками, известной мощной энергетикой выступлений и нетерпимостью ко всякому бреду.

Этот образ резко контрастировал с репутацией Guns N’ Roses, которые постоянно задерживали концерты, да еще и вокалист мог уйти в любой момент. Обычно все ждали, что Акселя уговорит выйти обратно Дуг Голдстейн. А он описывает один памятный случай в Лиссабоне, в Португалии, в июле 1992 года, за пару недель до начала турне с Metallica, когда группа выступала на масштабном концерте под открытым небом на стадионе «Жозе Алваладе».

«Сцена находилась на самом большом расстоянии от гримерок, которое я только видел. Это была прогулка в ад. Кто-то бросает на сцену самодельную бомбу, она взрывается прямо рядом с Акселем, Роуз орет: «К черту! Я ухожу!» и швыряет микрофон. Это был самый долгий поход до гримерки в моей жизни. Там идти примерно километра три! Я говорю Эрлу Гэббидону, личному охраннику Акселя: «Мне плевать, что у них кончится репертуар, пусть чертовы музыканты играют», — и иду с Акселем в гримерку. Он не говорит ни слова. Я тоже.

Наконец доходим до гримерки, и Роуз разражается тирадой минут на тридцать. «К черту это гребаное дерьмо! Черт, черт, черт! Я здесь не для того, чтобы взрываться! Я здесь для того, чтобы развлекать людей!» Через полчаса я понимаю, что за это время съел две пиццы. О боже! Этот парень превратит меня в Зефирного человечка! И тут Аксель спрашивает: «Что думаешь?»

— Что, прости?

— Что ты думаешь?

— Подожи секунду, сейчас мне точно нужно сказать свое мнение?

— Заткнись, Дуг. Да, так что ты думаешь?

— Поздравляю тебя с годовщиной.

— О чем ты, черт побери?

— В этот же день ровно год назад мы выступали в Сент-Луисе.

— Ты, что, черт возьми, шутишь?

— Нет. Это было ровно год назад. У нас в команде 230 человек. Я лично нанимал каждого из них. В Сент-Луисе я затолкал вас в машину, а сам остался, чтобы защитить своих друзей. Я видел, как половина из них плакали, потому что опасались за свою жизнь. Так вот, что я думаю? Думаю, ты должен вернуться на сцену, которую тебе уже два года собирают и разбирают эти люди. Потому что я не хочу снова видеть, как они плачут от ужаса.

Аксель выдавил из себя: «Знаешь что, пойдем». Мы вернулись, и он закончил выступление.

А остальные музыканты — думаю, они до сих пор не знают, с каким дерьмом мне приходилось сталкиваться. А я изо всех сил пытался посочувствовать людям, которым приходится стоять на сцене перед 120 тысячами зрителей, когда вокалист ушел. Должно быть, это как съесть свои собственные внутренности по кусочкам. Стоять и не иметь понятия, вернется ли он. Но не думаю, что кто-то из них пытался поставить себя на мое место, посочувствовать мне и постараться понять, что, если я не верну этого гребаного парня на сцену, то моя группа в опасности, поклонники в опасности и 232 моих работника тоже в опасности.

Так что каждый гребаный человек на этой площадке зависит от того, подберу ли я нужные слова, которые нужно сказать Акселю Роузу в нужный момент, чтобы он вернулся. И знаешь, что? Ни одного гребаного раза я их не подвел. Ни одного гребаного раза».

Пока что…

Guns N’ Roses приземлились в Нью-Йорке в понедельник, 12 июля 1992 года, а первый совместный концерт с Metallica был назначен на пятницу и должен был пройти на стадионе «Роберт Ф. Кеннеди» в Вашингтоне округа Колумбия. Акселя арестовали прямо в аэропорту по обвинению в подстрекательстве к бунту на концерте в Сент-Луисе, а через два дня судья его оправдал и отпустил на гастроли. (Но Guns N’ Roses навсегда запретили появляться в Сент-Луисе, а Акселю предъявили обвинения по четырем пунктам за нападение, по одному — за нанесение материального ущерба собственности и оштрафовали на 50 тысяч долларов.) За это же время Слэш успел помолвиться со своей девушкой Рени. Казалось, им не сидится на месте. Metallica договорились выступать первыми в течение всего турне, и это оказалось умным ходом. Обе группы стремились впечатлить друг друга, и между ними были естественная конкуренция и взаимное уважение. Со стороны Guns N’ Roses оно проявилось в том, что Аксель придумал устраивать после концертов тематические вечеринки, которые приобрели дурную славу из-за своей роскоши и расточительности. На эту мысль его натолкнули Rolling Stones, которые каждый раз после концерта развлекали своих гостей. «На эти вечеринки мы тратили по 100 тысяч долларов за вечер, — рассказал Мэтт Сорум. — В течение двух с половиной лет каждый вечер что-то устраивали». Кроме «открытого бара», нескольких игровых автоматов, бильярдных столов, джакузи и стриптизерш на столах, в один вечер они устраивали ужин по-гречески: четверо намазанных маслом мускулистых парней вносят жареного поросенка. В другой раз у них «вечеринка шестидесятых»: на столах стоят лавовые лампы, а на стенах краской написано: «Кислота рулит»; «Совершай безбашенные поступки». 24 часа в сутки их повсюду возили на лимузинах. «В первый вечер мы играли на стадионе «Джайентс», — рассказывает Мэтт, — и на вечеринке был один игровой автомат и несколько бутылок алкоголя. Аксель вошел и сказал: «Это не как у Rolling Stones!» — поэтому уже на следующий вечер у нас было полноценное казино, тонны лобстеров и реки шампанского».

Когда Metallica играли на сцене, Guns N’ Roses сидели у себя в отеле. Никто из группы не ложился раньше семи утра. Лемми, который долго был одним из героев группы и с Motörhead открывал концерт на стадионе «Роуз Боул» в Пасадене 3 октября, вспоминал: «Они уже распадались. Аксель был сам по себе. Парни больше не казались единомышленниками, единой группой». Слэш написал в своей автобиографии: «Наша неспособность выйти на сцену вовремя была как бельмо на глазу. Ларс Ульрих, барабанщик группы Metallica, никогда ничего не говорил мне, но говорил Мэтту, и было унизительно и стыдно оттого, насколько не к месту были все эти вечеринки, и как разочарованы были музыканты группы Metallica тем, что мы даже на сцену вовремя не можем выйти».

В этом турне был еще один аспект, который, по настоянию Акселя, гораздо меньше освещался. Объясняет Дуг Голдстейн: «Акселю пришла в голову отличная идея в этом турне с Metallica. Разные образовательные организации, организации по защите бездомных, «Гринпис» — все, кто хотел принести в мир что-то хорошее, — мы пускали их на площадки, чтобы они общались с людьми. К стендам этих организаций подходило много, очень много людей, а организации были рады возможности попасть на стадион с сотней тысяч зрителей и раздавать людям информационные материалы. И это весьма успешная попытка Акселя сделать что-то хорошее».

За кулисами Аксель делал все возможное, чтобы докопаться до корней чувства незавершенности, которое разъедало его изнутри. В 1992 году у него брал интервью журнал «Interview» Энди Уорхола, и он откровенно рассказал об интенсивной психотерапии, которую проходит, чтобы улучшить свои отношения как с мужчинами, так и с женщинами. «Я дошел до того, что практически умер, но по-прежнему дышал, — признался он. — У меня не было сил выйти из комнаты и доползти до кухни, чтобы что-нибудь поесть. Мне нужно было понять, почему я умер, почему чувствовал себя мертвым. У меня было много проблем, о которых я не знал, и я не понимал, как они влияют на мою жизнь. Я не осознавал, что испытываю определенные чувства к женщинам, к мужчинам и к людям вообще, а также к самому себе. Единственный способ получить это знание — вернуться в прошлое, найти в себе эти чувства, снова их пережить и постараться излечиться. Я все еще работаю над этим, но уже заметно продвинулся». В то время он называл свои отношения с Guns N’ Roses «какой-то свадьбой с половиной, или браком и семьей». Особенно отношения со Слэшем, которые «определенно были браком».

Еще Аксель рассказал о своем кардинально новом взгляде на рок-н-ролльный образ жизни; в особенности на наркотики и пьянство, которые, кажется, одобрялись в Guns N’ Roses. «Еще я бы хотел, чтобы люди знали, что я не из тех, кто будет говорить американской молодежи: «Не нажирайтесь». Слишком многие группы, которые на глазах у всех завязали, говорят о том, что они делали раньше и как это было плохо. Не знаю, насколько это было неправильно, но это помогло им выжить. В то время у них просто не было нужных инструментов, чтобы лечиться по-другому. Лично я больше не употребляю тяжелые наркотики, потому что они мне мешают, и уж лучше сброшу лишний багаж, чем буду искать способ запихать его подальше в шкаф, по крайней мере сейчас».

Еще Роуз признался, что негативная реакция подавляющего большинства критиков на песню «One in a Million» тоже помогла ему измениться. «Я пошел и взял кучу разных кассет и книг на тему расизма. Книги Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса. Я прочел и изучил их, а потом снова поставил эту песню и подумал: «Ого, я по-прежнему горжусь ею горжусь. Это странно. Что это значит?» Но раньше я не мог обсуждать эти вопросы так, как могу сейчас, поэтому мое разочарование просто выливалось в гнев. Но и мой гнев, и мое разочарование использовали против меня: «Глядите, он бесится».

Тем временем на сцене Guns N’ Roses выступали блестяще как никогда, Гилби незаметно вошел в роль Иззи. Его крутой образ и простой стиль хорошо сочетались с антуражем Слэша — короля крутизны, который любил выходить на сцену без футболки. Но впечатление от концерта так часто портили опоздания Акселя и его непредсказуемая смена настроений, что общая атмосфера лопалась как воздушный шарик. Слэш сравнил это с подготовкой спортсмена к забегу: есть оптимальный момент, в который музыканты готовы начать, но, если его упустить, адреналин уходит, и, когда они всё же выходят на сцену, то нужно еще несколько песен, чтобы произошел повторный всплеск и группа оказалась на волне.

«В реальности гастролировать с Акселем очень мучительно, — признается Голдстейн. — У него в номере каждый раз устанавливали тренажер за 10 тысяч долларов. Он каждый день занимался по четыре-пять часов, и занятия включали мануальную терапию, массаж, два часа вокальной разминки и заминки».

У вокалиста собралась дорогостоящая свита из мануального терапевта, массажиста, преподавателя вокала, телохранителя, водителя, личного помощника, пиарщика, менеджера и стайки друзей вроде Деля Джеймса и Даны Грегори, психотерапевта Сьюзи Ландон и нового, еще более влиятельного человека в его жизни — профессионального экстрасенса, которой он недавно увлекся, по имени Шерон Мейнард. Мейнард возглавляла некоммерческую организацию в Седоне, Аризона, под названием «Arcos Cielos Corp» (по-испански «дуги небесные»), которая позиционировалась как «образовательное предприятие, специализирующееся на открытии каналов в прошлое, внеземном разуме и силе кристаллов», а сама была азиаткой среднего возраста, которая заняла важнейшее место в жизни Акселя на все девяностые. Мейнард работала из своего загородного дома, где жила с мужем Эллиотом, добродушным седым мужчиной, а остальные музыканты и помощники называли Шерон Йодой (в честь гоблина-мистика из «Звездных войн»). Доктору Эллиоту и Шерон Мейнард была выражена благодарность на обложке альбома «Use Your Illusion». Мейнард сыграла свою роль в этом турне, пусть и менее специфическую, чем Ландон, но Аксель одинаково доверял им обеим. По словам одного из работников команды, Йода и ее личный помощник были «как инопланетяне».

Перед тем как принять любое важное решение, Аксель теперь советовался с Мейнард. Голдстейн рассказал: «Слэш и Дафф — да все — спрашивали, что это за женщина и почему она участвует в наших делах? А я отвечал: «Я уже высказал Акселю свое мнение». И так и было. Я поставил некоторые моменты под сомнение и сказал ему об этом, но Шерон удалось развернуть все в свою пользу. Она на меня не нападала. Думаю, была слишком умна для этого, потому что мы с Акселем общались очень близко, и она не хотела мериться со мной членами. Но она справилась с этим вопросом невероятно здорово. Я твердо верю, что у всех нас есть свои убеждения и что мы имеем на них право. На мне как на менеджере лежала ответственность за то, чтобы высказать Акселю свои чувства. Я сказал, что уважаю все решения, которые он принимает относительно своей жизни, потому что это его жизнь и что я служу всего лишь проводником его мечтам. Он говорит, о чем мечтает, а я думаю, как это исполнить. Я исполнитель желаний».

Как выразился Аксель: «Я словно гоночная машина, и у меня есть команда механиков». Костоправ стоял прямо за кулисами на каждом концерте, чтобы разминать Акселя между песнями. Какое-то время он принимал до 60 витаминов в день. «Мы занимаемся тестированием мышц и кинезиологией, — объяснял Роуз. — Занимаемся хиропрактикой, акупунктурой и регулированием черепа. О, да. Каждый день. Я заново собираю свою жизнь и использую все доступные методы».

Всех — от простого носильщика до высокопоставленного директора звукозаписывающей компании — принудили подписать соглашение о неразглашении, по которому им запрещается публично комментировать какой-либо аспект гастролей без разрешения Акселя, и то только в письменной форме. Какую бы там «регрессионную терапию» Роуз ни проходил, основной проблемой на повестке дня оставалась его паранойя, и Аксель как никогда стремился контролировать каждую ситуацию, в которой оказывался.

Несмотря на все усилия Мейнард, Ландон и других за кулисами — от чего они не могли уберечь Акселя, так это от действий случайных поклонников. 29 июля, спустя десять дней после начала гастролей с Metallica, на стадионе «Джайентс» в Ратерфорде в Нью-Джерси во время исполнения последней песни «Knockin’ on Heaven’s Door», когда Аксель покачивался взад-вперед в белых шортах из спандекса, белой куртке из оленьей кожи и белой ковбойской шляпе, кто-то из зала угодил ему в гениталии зажигалкой. Он согнулся пополам от боли, повернулся к залу спиной, швырнул микрофон в воздух, сорвал шляпу и поковылял за кулисы, где пожаловался Дугу Голдстейну, что у него пропал голос. «Он буквально подошел к краю сцены и хрипло сказал: «Я не могу говорить. Что мне делать?»

Дафф взял вокал на себя, а зрители скандировали: «Аксель, Аксель, Аксель!» Но он не возвращался, и, когда в зале уже зажегся свет, зрители еще какое-то время так и стояли грустные, но не уходили. На следующий день объявили, что Аксель серьезно повредил голосовые связки и что следующие три концерта — в Бостоне, Колумбии и Миннеаполисе — придется перенести, хотя в команде шептались о том, что концерты отменили по приказу Йоды, которую беспокоила разрушительная «концентрация магнетической энергии» в районе Миннеаполиса.

Слэш стал задаваться вопросом, чувствует ли Аксель, что накаляет атмосферу и усиливает ожидание своими замысловатыми приготовлениями. «Думаю, дело в том, что же Guns N’ Roses значили для него самого, — размышлял Слэш в своих мемуарах. — Создав себе какой-то образ в голове, Роуз не понимал, что то, чем он занимается, не имеет никакого смысла ни для нас, ни для всего остального мира».

Может, в этом что-то есть. Можно судить об Акселе исключительно по его поступкам и представлять его как тирана с раздутым эго, диктующим свои условия миру и ставящего себя и свои нужды превыше группы, команды, тех, кто платит, и всех остальных, кто заинтересован в живых концертах Guns N’ Roses. А можно отмотать пленку назад, посмотреть это кино глазами Акселя и увидеть совершенно иную реальность. Guns N’ Roses — дело всей его жизни, его величайшее достижение. Он вложил в эту группу свои лучшие и самые откровенные песни о трудностях, которые пришлось пережить. Аксель безмерно гордится тем, что создал, и хочет представить это миру в наилучшем виде. Его окружает целая армия работников звукозаписывающих компаний, промоутеров, менеджеров и еще миллион других прихлебателей, да еще музыканты, с которыми раньше были близкие отношения, но которые теперь большую часть времени в говно пьяные, под наркотой и не понимают, почему ему не так весело, как им. Все эти люди преследуют какие-то цели, личные или деловые, и чего-то от Акселя хотят — времени, денег, еще чего-то, — отвлекая его от главного дела. Это сводит Роуза с ума как перфекциониста и порождает гнев. Он ведь видит это, почему же они не видят? Поэтому он пытается контролировать всё, что можно.

Аксель чувствительный, застенчивый, злой парень, умный и непонятый, который жил в условиях, которые немногие могут себе представить. Все регрессионные и другие терапии, размышления и поиски приводили его к одному — его детству, которое у него забрали; издевательствам отца, которые оставили в нем эмоциональную травму в ранние годы. «Когда кто-то говорит, что Аксель Роуз — кричащий двухлетний ребенок, он прав», — как-то сказал музыкант о себе. Он уже не пытался залечить эту боль, а хотел выразить ее в творчестве.

Если взглянуть под таким углом, то многое из того, что делал Аксель, и то, как ему приходилось это делать, обретает смысл. Нельзя отрицать, что, когда все удавалось, Guns N’ Roses в 1992 году были самым зрелищным событием в мире рока: 250 киловатт мощности, безумные фейерверки с 20 залпами, 28 искрами, 15 взрывами, 20 вспышками, 25 водопадами и 32 фонтанами. Аксель теперь иногда пользовался телесуфлером, на котором читал стихи собственных песен, и стал переодеваться почти каждую песню: он был то в шортах из спандекса, то в кожаном килте, то в футболке с Иисусом, то с Буковски, то с Мэнсоном, то в футболке с надписью «Никто не знает, что я лесбиянка». Изюминкой выступления всегда была его любимая песня «November Rain», которую Роуз исполнял от всего сердца, сидя за роялем, поднимавшемся над серединой сцены, а вместо табурета у него было мотоциклетное сиденье. Слэш иногда залезал на рояль и там, выгибаясь, исполнял соло на гитаре. Завершался концерт песней «Knockin’ on Heaven’s Door», и на сцене светились большие красные буквы: GUNS N’ ROSES, GUNS N’ ROSES, GUNS N’ ROSES… Если Аксель разрешал группе выйти на бис, что случалось довольно редко, то они исполняли энергичную версию «Paradise City», от которой кровь пульсировала в жилах, а затем вся группа в составе 12 человек выходила на поклон, держась за руки, и выглядели все как актеры, которые окружают звезду в крупной театральной постановке, после чего Аксель бросал зрителям розы. Дальше запускали очередные фейерверки, и загоралась надпись: СПАСИБО, МЫ ВАС ЛЮБИМ, СПАСИБО, МЫ ВАС ЛЮБИМ… Самое последнее, что видели зрители после каждого концерта, — мультфильм, в котором мясник отрубает себе большой палец, кричит: «Сукин сын!» — затем отрубает себе всю руку и голову, и голова падает и подергивается в большой луже крови. Никто не знал, в чем там скрытый смысл, но Акселю было смешно.

Между тем в так называемом реальном мире Слэш планировал свадьбу с Рени Серан, хотя эти отношения, наконец узаконенные в октябре 1992 года в Марина дель Рей, по его собственному признанию, страдали от других увлечений, в том числе от довольно серьезной интрижки с Перлой Феррар, которая позднее станет его второй женой. А за месяц до свадьбы Слэша с Рени Дафф женился во второй раз — на Линде Джонсон.

Брачный контракт Слэша вызвал неприятности после возобновления концертов с Metallica. В Сан-Франциско молодые из-за него поссорились, и Слэш ушел ширнуться со своей подругой-порноактрисой и ее парнем. Они втроем принимали крэк и героин у Слэша в номере, где у него случилась передозировка. Слэша отвезли в больницу, а потом, когда он вернулся в отель, Дуг Голдстейн в ярости запустил бутылку «Джек Дэниелса» в телевизор. «Знаешь сцену с уколом адреналина в фильме «Криминальное чтиво»? — спрашивает Голдстейн, говоря об эпизоде, где персонаж Умы Турман лежит на полу без сознания из-за передозировки, а наркодилер делает ей укол в грудь шприцом с налоксоном, который парамедики используют в чрезвычайных ситуациях, чтобы спасти пациента от передозировки опиатами. — У нас была такая же сцена. Я пять раз делал Слэшу такой укол. В пятый раз, когда у него случился передоз, мы были в Сан-Франциско на гастролях с Metallica. В три часа ночи мне позвонили: Слэш валяется мертвый у лифта. Я выбежал со шприцом налоксона. Уколол его в грудь. Приехала «Скорая», его увезли, а я взял еще пару ребят, и мы выбили из наркодилеров все дерьмо».

Когда на следующее утро Слэш вернулся из больницы, Дуг ждал у него в номере с Эрлом Гэббидоном, личным телохранителем Акселя, Джоном Ризом, гастрольным менеджером, и Ронни, телохранителем Слэша, которого называли Слэшем на стероидах. «Он выглядел так же, как Слэш, одно лицо, только был очень мускулистым, — вспоминает Дуг. — Я произнес: «Слэш, тебе хватит. Не делай так больше». А Ронни, его телохранитель, сидит и плачет. Я знаю Ронни с семнадцати лет и никогда прежде не видел у него никаких проявлений эмоций, но на это сказал: «Слэш, посмотри на Ронни, ты и правда собираешься так поступать со своим лучшим другом?»

А он кричит: «Знаешь, что? Иди к черту! К черту Ронни! К черту вас всех, ребята. Убирайтесь из моего номера. Я буду делать все, что хочу, черт побери!». Тогда у меня в голове что-то переклинило, я стал швырять все подряд, и, когда закончил, материальный ущерб гостиничного номера составил 75 тысяч долларов. Я заявил: «Знаешь, что? Я, черт побери, ухожу! Иди к черту! Не собираюсь сидеть и смотреть, как мои близкие совершают самоубийство». Разбудил жену, посадил ее в машину, и мы поехали в аэропорт.

Джон Риз пошел к Акселю и рассказал, что произошло, а Аксель сказал: «Ну, если Дуг уходит, то я тоже ухожу». Потом пошел к Слэшу и сказал: «Просто хочу, чтобы ты знал: раз Дуг ушел, то я тоже уйду. Предлагаю тебе помириться с Дугом, или меня не будет на концерте с Metallica на «Роуз Боул» в субботу». На следующий день Слэш уже был в Лос-Анджелесе и приехал к Дугу домой на лимузине. «Он спросил: «Что мне сделать?» — А я ответил: «Пройти реабилитацию. Как только закончится турне с Metallica, ты отправишься прямо в клинику».

Дуг замолчал и вздохнул. «Когда я говорю об этом, то намекаю на бункерное мышление в военное время. Знаешь, трое парней сидят в бункере, у них над головами грохочут выстрелы, а они сидят в замкнутом пространстве по семь дней. К концу недели у всех развивается серьезное посттравматическое стрессовое расстройство, и это вас сближает».

Кроме того, Дугу Голдстейну пришлось серьезно поговорить с Даффом, когда тот стал так много пить, что едва мог играть на басу. Он попросил звукорежиссера записать ему отдельно партию Даффа. «Слушаешь, а там такой, дынь! Дынь! Потом пауза. Потом опять… дынь! Я решил — какого черта? И высказал Даффу: «Слушай, парень, тебе нужно перестать столько пить перед выступлением. Меня не волнует, сколько ты выпьешь после. Это касается только тебя и Бога. Но это сказывается на выступлении, а значит, и на ребятах, которые платят уйму денег, чтобы на него попасть». Дафф возмутился: «Да ты с ума сошел. Я не дерьмово играю».

Голдстейн подождал несколько дней, потом пригласил Даффа, пока тот еще не напился, к себе в номер, где у него был стереопроигрыватель, и включил запись. «Это была запись басового канала, так что на ней было слышно только бас. Я включил песню «Sweet Child». И опять там — дынь! Дынь! Ды-ы-ы-н-н-нь! Он не только пропускал фрагменты партии, но еще и играл их не вовремя. Я отчаянно пытался не заржать. Даффу, очевидно, было очень стыдно. Зато после этого он стал гораздо меньше пить перед концертом. Все равно, конечно, пил, но значительно меньше. Хотя большую часть гастролей Дафф был абсолютно пьян».

Голдстейн, который до сих пор считает, что Аксель Роуз — самый талантливый, умный и щедрый человек, с которым он когда-либо работал, с чудесным чувством юмора, о котором не знают другие, признается, что вряд ли Слэш и Дафф так страшно злоупотребляли бы наркотиками и алкоголем, если бы не боялись до усрачки, что Аксель снова бросит их одних на сцене.

Я поинтересовался, стали ли музыканты к тому времени его бояться?

«Не думаю, что они вообще его боялись. Думаю, просто злились за то, что им приходится одним стоять на сцене и что-то играть. Мэтт Сорум постоянно подходил ко мне и говорил: «Я пойду и надеру этому ублюдку зад!». А я отвечал: «Да ладно, парень. Если ты это сделаешь, то мы все поедем домой». Как-то раз он приходит в гримерку к Акселю, где я стою у двери, и говорит: «С меня хватит, убирайся с дороги!» Мне понравилась бравада Мэтта, и я ответил: «Ну, вперед». Он заходит, но я не слышу ни звуков ломающейся мебели, ничего такого». Вместо этого, когда через несколько минут Дуг зашел проконтролировать ситуацию, Мэтт сидел и пил с Акселем шампанское. Ха-ха, у тебя был золотой шанс показать класс, парень».

Чтобы держать все под контролем, Голдстейн порой не ложился спать по несколько дней подряд: «Я никогда особенно много не спал, но в том турне не спал по три дня подряд, да и на четвертый день спал четыре-шесть часов. Слэш знал, как я сплю, поэтому очень мило с его стороны, что на четвертый день он оставался у меня в номере и отвечал на звонки, пока я спал, чтобы меня никто не потревожил. О боже, да. Это было прекрасно. Он приходил и говорил: «Привет, иди спать». — «Спасибо, парень».

Тогда все шло хорошо. Но после двух лет гастролей даже Слэш стал сдавать. «Он стал приходить ко мне раз в пару недель, — вспоминает Голдстейн. — И каждый раз, когда что-нибудь случалось, говорил: «Это гребаное безумие. Я сваливаю». Мой ответ всегда был одинаков: «Знаешь, что, Слэш? Если ты хочешь спрыгнуть с поезда и пойти выступать в клубах в Лос-Анджелесе — иди». Или когда Слэш говорил: «Аксель обходится нам в кучу денег», — я отвечал: «Он нам дорого обходится, это точно. Если хочешь играть в клубе «Whiskey», это тоже можно устроить. Но помни, что мы только что выступали перед 220 тысячами зрителей на стадионе «Маракана» в Рио два вечера подряд и сделали 7 миллионов долларов, потратив на это 500 тысяч. Так что в итоге мы заработали 6,5 миллионов, а в клубе «Whiskey» гарантированно получим 250–500 долларов». Но все повторялось. В принципе, я просто пытался сохранять все как можно дольше».

Теперь, глядя в прошлое спустя четверть века, Дуг Голдстейн жалеет, что не позволял Слэшу и Даффу прямо высказывать Акселю свои обиды. «Раньше я говорил, что лучшее, что я сделал для группы, — это не дал Акселю узнать, насколько остальные музыканты его ненавидят. Потому что, если бы он узнал, что Слэш, и Дафф, и Мэтт, и даже Иззи… Аксель вообще думает, что Иззи ушел из группы из-за неумеренного употребления наркотиков. А это ведь совсем не так».

Он говорит: «Сейчас если бы я мог изменить что-то, то не держал бы ребят подальше от Акселя. В то время мне казалось, что я поступаю правильно. Но теперь понимаю, что нет. Ведь парни понятия не имели, как Аксель их любил. Сейчас я думаю, что нужно было давать им высказаться. А я защищал его от этих слов, потому что боялся, что мы все отправимся домой».

— А какие были отношения между Слэшем и Акселем?

— Их не было.

— Между ними был хоть какой-то контакт?

— Думаю, на сцене был. Но помимо этого почти нет. Я должен взять на себя определенную ответственность за это, потому что если бы… кто знает? Аксель был таким чувствительным, что, если бы Слэш сказал: «Ты ведешь себя как чертов урод», — думаю, мы бы все поехали домой. Не знаю. Легко судить, когда время прошло. Но… Я и правда не знаю ответа на этот вопрос. Возможно, если бы тогда усадить их в одной комнате и дать каждому высказать свои обиды друг на друга, может, у них бы что-то и получилось. А может, и нет. Я не знаю.

Потом был Монреаль. Спустя неделю после того, как гастроли приостановили, пока Аксель не восстановит голос, Guns N’ Roses и Metallica уже снова выступали на сцене на Олимпийском стадионе в Монреале. Этот концерт оказался очередным поворотным моментом в турне. После сильного разогрева в исполнении Motörhead, Faith No More и Body Count Айса-Ти, Metallica отыграли три песни своей обычной мощной программы, как вдруг Джеймс Хетфилд сильно обжегся пиротехникой на сцене. Хетфилд вспоминает: «Во время песни «Fade to Black» я стою играю свою партию, и загораются такие разноцветные огни. А я немного запутался, где мне надо стоять. Иду вперед, иду назад, а пиротехник меня не видит, и вжух! — цветное пламя загорается прямо подо мной. Я обгорел — вся рука и кисть полностью, прямо до кости. Часть лица, волосы. Часть спины… Я видел, как слезает кожа, как всё жутко».

Сообразительный работник сцены вылил ведро холодной воды Хетфилду на руку, и временно это смягчило ожог, но к тому времени, как его опять вывели на сцену, боль от ожогов третьей степени стала невыносимой. У Metallica не было выбора — им пришлось уйти. Guns N’ Roses были в отеле, когда им позвонили, попросили приехать на стадион раньше и занять время всего выступления Metallica. Они сразу же согласились, и по дороге Слэш обсуждал с остальными музыкантами, какой еще материал они могли бы сыграть, чтобы растянуть выступление. Правда, там не было Акселя. В итоге Guns N’ Roses вышли на сцену на два часа позже, чем должны были выйти по расписанию, и атмосфера в зрительном зале уже опасно накалилась, а через полтора часа выступления вместо запланированных двух Аксель закончил концерт, жалуясь, что в мониторах на сцене недостаточно громкий звук и он не слышит собственного голоса. Он заявил недоумевающим зрителям перед песней «Double Talkin’ Jive», что это будет их «последний концерт еще надолго». А потом, в конце песни «Civil War», проворчал: «Спасибо, вам вернут деньги, мы сваливаем». Это вызвало очередной бунт, где около двух тысяч поклонников дрались с полицией и пострадало более десяти человек. Ларс Ульрих из группы Metallica позже иронично заметил: «Не лучший день для жалоб на мониторы».

Когда турне наконец продолжилось на «Финикс Интернэшнл Рэйсуэй» в Аризоне 25 августа, Аксель дал группе выйти на сцену чуть ли не в полночь, а изнуренным ожиданием зрителям заявил: «Может, я слишком ленивый, черт побери, чтобы вытащить сюда свой зад быстрее». Или, как он сам выразился потом: «Может, я не мог двигаться быстрее, потому что было сложно».

Дуг Голдстейн объясняет: «Все обвиняли Акселя в том, что он не мог прийти на концерт пораньше. Но на самом деле я позвонил ему и спросил: «Ты скоро?» В ответ раздалось: «А что такое?». Я объяснил — и услышал: «Дуг, я сделаю все, что могу, но ты ведь знаешь, через что мне нужно пройти». Я ответил: «Да, я понимаю». Говорят, что Аксель опоздал на концерт на два с половиной часа, но это чушь собачья. Когда он пришел, прошло, наверное, минут пятьдесят. Может, час пятнадцать, не больше. Вот в чем правда о Монреальском бунте. Никто не знает, что произошло на самом деле».

Голдстейн утверждает, что во время перерыва Ларс Ульрих велел производственному менеджеру Metallica поднять ударную установку так, чтобы первые пятнадцать рядов зрителей его видели. Из-за этого пришлось передвинуть пиротехнические установки. Но Ларс никому не сказал, что их переместили, поэтому Джеймс стоял в своей обычной безопасной зоне. И огонь загорелся прямо на нем. Акселя одного обвиняют в бунте, но он не имеет к этому никакого отношения, черт побери».

Музыканты оказались в ловушке — в гримерке под стадионом — и услышали, как начался погром. Звуки были такие, как будто толпа спасается паническим бегством, — зловещий грохот ног тысяч людей, которые сносят все на своем пути. Ложи громили, торговые палатки грабили, машины на парковке переворачивали и поджигали. Полиция арестовала более десяти человек, десять бунтарей и три полицейских офицера попали в больницу, а ущерб на следующее утро оценивался в полмиллиона долларов. Очередной Сент-Луис, только на этот раз едва ли ему было оправдание.

«Это было очень напряженное время, — признавался Слэш в своей автобиографии в 2007 году. — Для меня это событие было очень важно, потому что я потерял лицо перед ребятами из Metallica… Когда это было нужнее всего, мы сделали даже меньше, чем должны были. Все оставшиеся гастроли я не мог смотреть ни Джеймсу, ни Ларсу, ни остальным их музыкантам в глаза».

Стоит отметить твердость Джеймса Хетфилда — он вернулся на сцену меньше чем через три недели, и, хотя не мог играть на гитаре, его подлатали, и он готов был петь. Они даже нашли время на прослушивание ритм-гитариста на замену — Джона Маршалла из Metal Church. Новое состояние было не совсем комфортно для Хетфилда: на руке тяжелый бандаж, двигаться трудно, он не знал, чем заняться во время длинных инструментальных пассажей в самых эпических песнях Metallica, — «Может, мне пойти постирать?» — но героически стоял на сцене. Этот факт только подчеркивает, какая пропасть была между группами в их отношении к работе. К тому же Джеймс Хетфилд олицетворял такого классического альфа-самца, настоящего байкера, которым мечтал быть Роуз. Аксель провел часть вынужденного перерыва в Нью-Йорке, где Крейг Дасуолт, один из его менеджеров, и познакомился со своей будущей женой. Крейг как-то сказал: «Я женат на Наташе, потому что Джеймс Хетфилд обгорел на сцене в Монреале…»

Даже в таких долгих тяжелых турне жизнь продолжалась. Аксель официально развелся с Эрин Эверли полтора года назад и летом 1991 года начал новые всепоглощающие отношения с моделью Стефани Сеймур. Она появится в печально известном клипе на песню «November Rain», который выйдет в феврале 1992 года и производство которого оказалось слишком затратным: 2,1 миллиона долларов ушло на то, чтобы снять, как Аксель якобы женится на своей девушке, свадьба переходит в похороны, Слэш исполняет соло в поле на гитаре, а над ним хороводом кружат вертолеты с камерами. Учитывая привязанность Акселя к этой песне, клип очень символичен; а серьезный сюжет, разработанный по концепции Деля Джеймса, только обрадовал недоброжелателей группы. И в самом деле, новый гранжевый дух того времени и группы вроде Nirvana и Pearl Jam сровняли с землей все, что было до них, и пристально следили за теми, кого теперь воспринимали как нелепых динозавров металла, вроде Mötley Crüe и Poison, Def Leppard и Bon Jovi. По иронии судьбы, Guns N’ Roses, похоже, поощряли развитие новой эры рока больше, чем любая другая группа восьмидесятых, кроме Metallica. Но вещи вроде слишком замысловатого клипа на «November Rain» и растущие эгоистичные требования Акселя подрывали их имидж. Стрит-рок теперь представлял собой простые риффы без выкрутасов с экономным гранжевым налетом. В «NME» — тогда еще самом влиятельном еженедельном издании Великобритании — даже назвали группу Nirvana «теми Guns N’ Roses, которых не стыдно любить».

Ярче и символичнее всего это отношение проявилось 9 сентября 1992 года, когда Guns N’ Roses вживую исполняли «November Rain» на ежегодной церемонии вручения наград «MTV» за лучший клип в «Поли-павильоне» Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Элтон Джон согласился исполнить клавишную партию и бэк-вокал, и Аксель невероятно волновался. Ничто не могло пойти не так! Но фитиль загорелся, когда Nirvana, открывавшие концерт песней «Lithium», перетянули на себя одеяло всего несколькими аккордами совсем другой песни, еще не вышедшей тогда «Rape Me», которую организаторы четко и ясно запретили им исполнять. Вице-президент «MTV» Джуди Мак-Грат уже готовилась приказать режиссеру прерваться на рекламу, и все это вызвало серьезное волнение за кулисами, создав прецедент, на фоне которого ругательства Слэша и Даффа на церемонии «American Music Awards» годом ранее выглядели даже как-то глупо. К тому же Nirvana продемонстрировали мощный протест против системы, который дуэту Акселя и Элтона — более изысканному и спокойному — было никак не переплюнуть. Налицо был контраст между старыми богато одетыми богами и новыми, худыми и голодными претендентами на престол. Все стало еще хуже, когда Курт Кобейн, покидая сцену, плюнул на клавиши рояля, который, как он думал, принадлежит Акселю, но на самом деле принадлежал Элтону.

Кортни Лав, жене Кобейна, этого показалось мало, а она любила перепалки не меньше Роуза, поэтому крикнула Акселю, когда тот проходил мимо со Стефани: «Аксель! Аксель! — и подняла на руках Фрэнсис Бин, их с Куртом дочку. — Будешь крестным нашей малышки?» Роуз в гневе потопал к Кобейну и ткнул пальцем ему в лицо. «Ты заткнешь свою стерву, — приказал он, — или я тебя приложу лицом к асфальту!» На это вся команда группы Nirvana громко расхохоталась. Все, кроме Курта, который притворился оскорбленным, уставился на Кортни и сказал ей: «Заткнись, стерва!» От этого все музыканты и их друзья снова покатились со смеху.

В попытке смягчить ситуацию Стефани спросила у Кортни: «Ты модель?» — но Лав только бросила на нее холодный взгляд. «Нет, — ответила она. — А ты нейрохирург?»

Конечно, на этом не закончилось. Когда музыканты Nirvana возвращались в трейлер после концерта, на улице их уже ждал целый отряд из лагеря Guns N’ Roses, в том числе телохранители Акселя. Курт вбежал в трейлер, чтобы убедиться, что Фрэнсис в порядке, а Криста Новоселича, басиста Nirvana, сразу же окружили. Завязались толкотня и словесная перепалка, в которой Дафф ясно дал понять, что хочет пообщаться с Новоселичем лично. Но, к счастью, ситуацию удалось разрешить без жертв. Аксель злился, но еще больше страдал от паранойи и сказал друзьям, что Лав пыталась завладеть его сознанием. «Роуз считает, что люди только и делают, что думают, как бы контролировать его энергию», — сказал один из его друзей. Аксель боролся с этим, контролируя людей, которые имели к нему доступ.

По иронии судьбы, заключительный концерт гастролей Guns N’ Roses и Metallica проходил 6 октября в «King Dome» в Сиэтле, на родине величайших звезд гранжа. Когда он закончился, журнал «RIP» опубликовал одно из самых откровенных интервью Акселя. В нем он впервые признался в чувстве неполноценности. «Я сложный в общении человек, — сказал он, — понять меня целый геморрой, и мне хватает своих проблем».

Зато, по его же признанию, он больше не принимал наркотики и даже почти не курил дурь. Вместо этого Аксель принимал «особые заряженные витамины». Еще он занимался «глубокой эмоциональной работой, чтобы достичь определенных высот, чему наркотики бы только помешали», и проходил несколько программ детоксикации одновременно, чтобы вывести токсины, вызванные травмой. Это якобы одна из причин, по которой он так часто опаздывает на концерты. Роуз вовсе не хотел доставлять зрителям неудобство, он только «боролся за свое психическое здоровье, выживание и спокойствие».

Практики, которыми он занимался, нужны ему были для того, «чтобы делать свою работу». Аксель узнал, что, когда «человек получает психологические травмы, мозг заставляет организм выделять определенные вещества, которые остаются в мышцах, где произошла травма. Они остаются там на всю жизнь. А потом, когда тебе пятьдесят, у тебя болят ноги или кривая спина». Он не хотел себе такого будущего. «Как только мы освобождаемся от одного и повреждение проходит, начинает болеть новая мышца. Это не новая травма, а очень старая, которую я похоронил в себе, чтобы выжить». Каждый день на гастролях Роуз занимался какой-нибудь мышечной терапией или кинезиологией, иглоукалыванием… Он больше не хотел уходить от реальности с помощью наркотиков и секса. «Я дошел до точки, когда уже не могу уйти. Нет никакого спасения…»

Роуз также признался, что, по сути, стал лидером группы. «Мэтт Сорум, Гилби Кларк, Диззи Рид, даже Дафф — все они члены этой банды, но дела ведем в основном мы со Слэшем. Потом мы сообщаем о нашем решении Даффу и спрашиваем, все ли его устраивает. Guns N’ Roses — это Слэш, Дафф, Дуг Голдстейн и я».

Акселя спросили, что будет с группой дальше, и он пророчески ответил: «Пока что мы оставались в рамках рок-н-ролла, каким мы его знаем. Я бы хотел посмотреть, можем ли мы что-то добавить в свое творчество, может, какой-то недостающий элемент… Во время работы над альбомами «Illusion» мы хотели сосредоточиться на чем-то одном, но, когда я исполнил «My World», всем она понравилась, и ее решили доработать и включить в альбом. Думаю, к следующему альбому мы зайдем гораздо дальше. Я уже не чувствую себя так же, как когда написал «Estranged», не настолько расстроен, как был тогда, и уже это перерос».

Группа Metallica сделала в совместном турне миллионы долларов, и, хотя у групп были равные доли, Голдстейн оказался в незавидном положении менеджера, которому нужно объяснить Акселю и Слэшу, что Guns N’ Roses уже потратили 80 % своей прибыли на штрафы за позднее начало концертов и бесконечные развлечения. Единственный способ отбить деньги — продолжить гастроли. В этом случае им нужно играть еще примерно десять месяцев, отправившись в Южную Америку, Азию и страны Тихоокеанского региона, потом вернуться в Северную Америку, а затем в Европу — то есть всего дать около 50 концертов и завершить турне в Южной Америке двумя кульминационными концертами на стадионе «Ривер Плейт» в Буэнос-Айресе.

Во время этого турне были и волшебные моменты: в Колумбии, на потрясающем стадионе «El Campín» в Боготе, они исполняли «November Rain» прямо под тропическим ливнем, и от 36 тысяч зрителей поднимался пар, словно небо услышало зов Акселя. Были и такие моменты, о которых хочется забыть. Дуг Голдстейн оказался достаточно умен, чтобы знать, что выступить в Боготе в 1992 году — непростая задача, что придется иметь дело с не совсем честными людьми, поэтому он потребовал — и получил — весь гонорар заранее. «Кроме того, я нанял охрану посольства США в дополнение к своим восьми охранникам».

Первым дурным знаком стало то, что все сценическое оборудование с опозданием вылетело из международного аэропорта Симона Боливара в Венесуэле, где музыканты только что выступали перед 20 тысячами зрителей на стадионе «Полиэдр» в Каракасе. По расписанию у них было два концерта — в пятницу и субботу вечером в Боготе, а группа приехала в отель поздно ночью в четверг, практически в пятницу утром, а потом и так уже обеспокоенный Голдстейн обнаружил троих промоутеров концерта в баре отеля пьяными в говно. «Они одновременно принимали кокс и пили, поэтому нельзя было сказать наверняка, упадут они на пол или перепрыгнут через гребаный бар».

Они долго и громко спорили, колумбийские промоутеры требовали вернуть половину денег, потому что группа теперь успеет дать только один концерт из двух запланированных. Дуг же настаивал на том, что они с удовольствием останутся еще на один день и дадут второй концерт в воскресенье вместо пятницы. Голдстейн рассказывает:

«Они орали: «Нет, пошел ты!» Тебе придется вернуть нам деньги!» А я ответил: «Нет, пошли вы. Я иду спать. Спокойной ночи». Ухожу к себе в номер, а около четырех часов ночи они мне звонят». Дугу сообщили, что взяли в заложники одну из пиарщиц группы. «А из троих промоутеров выступления один — владелец телевизионной станции, второй — радиостанции, а третий — газеты, так что шансов выпустить материал ровно ноль. Поэтому я сказал: «Знаете, она не так уж и хороша». И — дзынь — повесил трубку».

Умело ответив на блеф промоутеров (так называемую заложницу отпустили в номер), Голдстейн занялся тем, что успокаивал музыкантов. «В 1992 году в Боготе творилось какое-то безумие. Весь день и всю ночь были слышны перестрелки. И мы постоянно думали, какого черта тут делаем».

Утром в день концерта Дуг говорил по телефону, когда вдруг раздался сильный взрыв. «На улице недалеко от отеля взорвалась бомба. И Дафф, который и так выглядел как привидение, потому что очень много нюхал, заходит ко мне в номер и говорит: «Какого черта это было?»

— Что — это?

— Хватит придуриваться! Бомба, черт побери!

— Какого черта?

— Иди ты, Дуг! Бомба!

Я повесил телефонную трубку.

— Чувак, о чем ты говоришь?

— Дуг, иди ты. Я еду в аэропорти лечу домой. Черт возьми, это безумие! — Дафф, если ты сядешь в самолет до концерта, то они возьмут меня в заложники и будут держать, пока мы не вернем все деньги. Ты не можешь со мной так поступить.

— Ты что, мать твою, не в себе, мужик? Я здесь не останусь!

— Дафф, я отвезу тебя обратно в «Old Compadre».

Он качает головой.

Я сказал: «Первым делом, когда мы познакомились, я спросил у вас с ребятами, кем вы хотите быть? Вы хором ответили, что хотите быть величайшей группой в мире. И знаете, что? Чтобы быть величайшей группой в мире, нужно играть во всем мире». — Дуг смеется. — Дафф ответил лучше не придумаешь: «Нет, нет, Дуг. Я помню тот ужин. Аксель и Слэш: величайшей группой в мире. Дафф: величайшей группой в Северной Америке. Мне этого достаточно…»

В тот день, когда они приехали на площадку, Голдстейн не смеялся. Промоутеры, которые были уверены, что состоится всего один концерт, продали на него 30 тысяч лишних билетов. «И у стадиона стоит огромная толпа ребят, которые купили билет, но которым не хватило места, поэтому пожарные и полицейские их не впускают. Полицейские ездят на лошадях с большими деревянными палками и лупят ими людей. Музыканты, конечно, и не догадываются, какого черта происходит, поэтому продолжают играть. Стадион без крыши. И, как по часам, когда Аксель ударяет по клавишам в начале песни «November Rain», с неба обрушивается чертов ливень! Правда очень круто. Но ребята, не попавшие на концерт, разгромили улицы Боготы. Они били витрины и грабили магазины, выносили из них все дерьмо. Переворачивали машины. Ужасное зрелище, черт побери… Я говорил, что мы любимая группа «CNN». Каждый вечер по «CNN» сообщали что-нибудь про Guns N’ Roses…»

Но Guns N’ Roses так просто не отделались. На следующий день в семь часов утра кто-то стал барабанить Дугу в дверь. «Я открываю, а там парень с автоматом. Он тычет им мне в грудь и протягивает письмо, в котором сообщалось, что у Голдстейна в три часа обязательная встреча с мэром. Поэтому я отвечаю парню по-испански, что, как только вернется мистер Голдстейн, я ему сообщу».

Дуг пошел к телефону, позвонил в службу безопасности посольства США, попросил кого-нибудь прийти к нему и показал письмо. «Сотрудник говорит: «Никакой встречи нет». Я спрашиваю: «Меня похищают?» А он отвечает: «Точно. Пора сваливать».

Уже к 7:30 Голдстейн выписал музыкантов из отеля, и они отправились прямо в аэропорт. «Нам пришлось тайком выехать из города. Никогда мы еще не были так рады откуда-либо уезжать…»

Но ни у кого не было времени думать о том, что могло бы случиться, ведь слишком много событий происходило в реальности. Через сорок восемь часов музыканты выступали в Сантьяго в Чили, затем дали два концерта в Буэнос-Айресе в Аргентине и три в Бразилии: два в Сан-Паулу и один в Рио. Потом сделали перерыв на три недели на Рождество и Новый год, а к 12 января продолжили гастроли тремя выступлениями в «Токио Доум» в Японии.

Чтобы сэкономить деньги, они попрощались с духовой секцией и бэк-вокалистками, а вместо этого исполнили несколько нежных акустических песен, от которых шли мурашки у всех присутствующих — и у самих музыкантов, и у поклонников. Потом их снова настигла неудача: на концерте в Сакраменто Дафф потерял сознание прямо на сцене, когда кто-то из зала швырнул в него бутылку с мочой. Потом Гилби сломал руку, упав с мотоцикла, когда тренировался перед гонкой знаменитостей в честь фонда Тони Мартелла для исследований лейкемии, рака и СПИДа. Это происшествие чуть не помешало им попасть в Европу, но потом Иззи согласился вернуться на несколько концертов.

«Мы с Иззи вместе выросли и во многом как семья — хотя мы абсолютно разные», — объяснил Аксель. Позднее, когда я процитировал Иззи эти слова, он только улыбнулся и помотал головой. «Ну, а что еще он мог сказать? Они оказались в тупике, и, если бы я не согласился помочь, то могли бы и вовсе пропустить значительную часть турне». Временно воссоединившаяся группа репетировала в Тель-Авиве, а потом играла корявый, но потрясающий рок-н-ролл все оставшиеся гастроли. Зрители Тель-Авива оценили чувство юмора Акселя, когда тот вышел на сцену в футболке с надписью «Guns N’ Moses» (Moses, англ. Моисей. — Прим. пер.). После концерта на Олимпийском стадионе в Афинах к ним на вечеринку в клуб «Mercedes» пришла супермодель Клаудия Шиффер. 26 мая они выступали в Стамбуле, где Аксель остановил концерт всего через три песни, чтобы отругать зрителей за то, что они бросают друг в друга горящие фейерверки. «Кто-нибудь пострадает, и группе придется уйти со стадиона», — заявил он им. Удивительно, но зрители перестали, и концерт продолжился. Но злой рок уже наступал им на пятки. Дуг вспоминает один большой концерт в Германии: «Это был один из концертов, когда Гилби сломал руку и вместо него играл Иззи. Но когда Аксель ушел со сцены, он тоже ушел. Иззи сказал: «Знаешь, что, я так не могу, черт побери. Это безумие». Я пытался посадить жен в автобус и отправить обратно в отель, но местные копы буквально перекрыли нам выход. Так что я даже их не смог выпустить, не то что музыкантов. Мы оказались заперты».

В конце мая Guns N’ Roses были хедлайнерами на первых двух концертах на 50 тысяч зрителей в «Нешнел Боул» в Милтон-Кинс. После того как они исполнили «Paradise City» на бис, Аксель бросил зрителям две дюжины красных роз. Для Иззи это было странно. «Мы ездили в Израиль, Грецию, Стамбул, Лондон — путешествовать мне нравилось, я там никогда не бывал». Но это единственное, что ему нравилось. «Деньги оказались больной темой. Я выступал на этих концертах за зарплату, несмотря на то, что являюсь одним из основателей группы…»

Ко второму концерту вернулся Гилби с женой, прилетевший специально к этому событию. Он уже вылечил травму, так что это был последний концерт Иззи с группой. На бис к ним присоединился Ронни Вуд, гитарист Rolling Stones, и Майк Монро, бывший вокалист Hanoi Rocks и помощник Акселя. Потом Иззи рассказал мне, что ушел даже не попрощавшись. «Я даже не сказал «пока», потому что они все были в говно. Дафф и ребята меня даже не узнавали. Было очень странно. Как будто играешь с зомби. Ой, мужик, это было просто ужасно. Никто больше не смеялся…»

12. Прекрасная лажа

После последнего концерта в Париже у́ июля Guns N’ Roses полетели в Аргентину, где через четыре дня должно было состояться финальное выступление перед 70 тысячами зрителей на стадионе «Ривер Плейт» в Буэнос-Айресе. В качестве прощания вечером накануне концерта более 50 полицейских из городского отдела по борьбе с наркотиками ворвались в пентхаус Акселя на последнем этаже, где он как раз ужинал. Они перевернули весь номер вверх дном в поисках наркотиков, ничего не нашли и ушли безо всяких извинений. «Может, им бы больше повезло, если бы они зашли в другой номер, — пошутил кто-то из команды. — К тому времени Аксель был чуть ли не единственным, кто не принимал наркотики постоянно».

Концерт транслировали в прямом эфире по телевидению в Аргентине и Уругвае, и в кои-то веки он начался ровно в 21:30. Музыканты сыграли программу из 21 песни, начиная с «Nightrain» и заканчивая «Paradise City», и к полуночи уже вернулись в отель, где сидели в баре до шести утра, а Роуз играл на пианино и исполнял собравшимся одну из своих последних мелодий. Они гастролировали два с половиной года, отыграли 192 концерта в 27 странах мира и продали более семи миллионов билетов. Эти гастроли войдут в историю как одно из величайших рок-н-ролльных турне, грандиозное как с точки зрения музыки, так и с точки зрения всяких крайностей. Вероятно, такое больше никогда не повторится.

Когда музыканты вернулись в Лос-Анджелес, то чувство дезорганизации, которое они испытали, вернувшись из турне «Appetite» три года назад, настигло их с новой силой. Даже Слэш, заядлый любитель путешествий, признался, что счастлив какое-то время вешать свой цилиндр в одном и том же месте, хотя он и продал коттедж «Уолнат», купив дом побольше на Малхолланд-драйв, где они с Рени могли начать совместную жизнь. «Мы пытались остановиться хоть на секунду, — сказал он, — но это было очень трудно…» Знаменательно, что спустя полгода дом разрушился при землетрясении в Нортридже.

Спустя месяц после окончания гастролей Аксель вернулся в суд, на этот раз для дачи показаний по иску Стивена Адлера, который тот предъявил группе за увольнение. В основном обсуждалась законность расторжения договора с Адлером и его право на будущие авторские отчисления. Доказательства Акселя были основаны на вкладе Адлера в альбом «Use Your Illusion», и он рассказал суду, что ударную партию к песне «Civil War» пришлось собирать из более чем шестидесяти отдельных записей, выполненных Стивеном (он ссылался на сессию звукозаписи, на которой Адлер признался, что принял опиоидный препарат и не может нормально играть). В ходе судебных слушаний Аксель рассказал о соглашении об авторских правах, которое они составили со Слэшем после записи «Appetite». «Оно касалось текстов, мелодий, музыки — то есть гитар, баса и ударных, — аккомпанемента и аранжировки. И каждую часть мы поделили на двадцать пять процентов… Когда мы закончили, у меня получился сорок один процент от общего гонорара, а у остальных другие суммы».

Судья посчитал, что «другая сумма», положенная Стивену, составляет примерно 15 процентов, но дело быстро закрыли, когда 24 сентября группа согласилась урегулировать его во внесудебном порядке. Они единоразово выплатят Стивену 2,5 миллиона долларов и заключат соглашение, по которому тот получает 15 процентов всех авторских отчислений Guns N’ Roses за музыку того периода, когда он играл в группе, — то есть за первые два альбома. «Это не откуп, — заметил Стивен. — Это лишь то, что они мне и так были должны. Я получил свои авторские отчисления». Аксель был в ярости и не мог признать, что Стивен сыграл свою роль в восхождении группы к славе. «Он не написал ни одной ноты в «Appetite», а эгоистичным уродом называет меня!» — кипел Роуз. После этого они не разговаривали еще 15 лет.

«Мы не были адвокатами, мы были рок-н-ролльщиками», — немного грустно оправдывался Стивен в 2001 году. Деньги едва ли служили утешением — он скучал по группе, по своим друзьям, и так началось его падение, ведь молодость, богатство и наркотическая зависимость — не лучшее сочетание. Чтобы вернуться к более-менее нормальной жизни, Стивену понадобилось пройти через тюремное заключение, бесконечные передозировки (как он сам подсчитал, 31 поездка на скорой), два инсульта и один инфаркт.

Дафф вернулся в город всего на месяц, а потом снова отправился гастролировать. Он по-прежнему много пил и нюхал кокаин круглые сутки, так что не мог подолгу оставаться на одном месте. За считаные недели он записал сольный альбом под названием «Believe in Me» — типичный альбом богатой рок-звезды с кучей приглашенных знаменитостей — Слэшем, Мэттом, Диззи, Гилби, Уэстом Аркином и Тедди Зигзагом, а еще Себастьяном Бахом, Ленни Кравицем и Джеффом Беком. Альбом записали очень быстро, с большей частью инструментовки Дафф справился сам, а в музыке слышно влияние панка, Принса и немного — хип-хопа. Но его почти не покупали. Зато Guns N’ Roses достаточно много вместе репетировали и записали бэк-трек кавера на песню Джонни Сандерса «You Can’t Put Your Arms around a Memory», в котором тоже пел Дафф, но который, по настоянию Акселя, они приберегли для Guns N’ Roses.

У них осталось несколько каверов еще со времен записи альбомов «Illusion», которые они планировали выпустить в «EP» или миниальбоме. Музыканты добавили к этому списку еще несколько песен, а Гилби взял гитарные партии Иззи. В основном их вдохновляли работы старых панк-рокеров: New York Dolls («Human Being»); The Stooges («Raw Power»); The Damned и UK Subs («New Rose» и «Down on the Farm»). По духу альбом напоминал музыку Metallica периода EP «Garage Days», в нем музыканты отдавали дань уважения своим корням и нескольким стареющим панкам (представьте, как вам звонит издатель и говорит: «Эй, величайшая группа в мире хочет записать кавер на песню, которую ты написал много лет назад, и выпустить в альбоме. Пойдет?»).

Самой скандальной — и неудивительно, что на ее записи настоял Аксель, — была песня «Look at Your Game, Girl», почти забытая акустическая панихида, которую написал самый известный убийца и музыкант-подражатель Чарльз Мэнсон для альбома, сборы от которого пошли на его защиту в суде в 1970 году. «Эта песня о безумной девушке, которая играет в головоломку. Мне показалось символичным, что такую песню записал человек, знающий о безумии не понаслышке», — объяснил Аксель. Но почти все музыканты отказались от записи, поэтому в ней участвовали только Аксель, Диззи Рид на бонго и приглашенный гитарист Карлос Буи. Песен хватило на целый альбом, не то что на EP, и в ноябре он вышел под названием «The Spaghetti Incident?» Так музыканты в шутку назвали доказательства, которые предоставил Адлер в суде о том, как они с Акселем кидались друг в друга едой, а песню Мэнсона сделали «скрытым» треком, и она не значится в списке на обложке. Музыкантов убедили ее оставить, когда заверили в том, что все авторские отчисления Мэнсона пойдут семье одной из его жертв — Войтека Фриковски.

Этот альбом служил заглушкой, сама группа никогда не считала его чем-то большим, но он попал на четвертое место в американских чартах и на второе в английских, а за первую неделю разошелся тиражом в 200 тысяч экземпляров. Альбом был записан на скорую руку, но ему не хватало сочной свирепости оригинальных песен, хотя, тем не менее, он каким-то образом связал Guns N’ Roses с истоками, как бы далеко они от них ни ушли. В рецензии «Rolling Stone» написали: «Иногда панк-рок лучше всего исполнять как жалобный вой о собственном бессилии, но панковские песни в альбоме «Spaghetti» Аксель исполняет с редкой агрессией».

Казалось, что у них остались силы лишь на запись этого альбома, а потом произошел настоящий перелом. Насыщенная, часто негативная энергия эпохи «Use Your Illusion» требовала выражения, какого-то символического обозначения того, что это было и какими благодаря ей стали участники. Энергия нашла выход, и это чуть не стоило жизни Даффу Маккагану. Как только Аксель узнал, что Дафф организовал сольные гастроли сразу после окончания турне «Use Your Illusion», он позвонил басисту. «Ты что, спятил, черт побери? — спросил Роуз. — Ты с ума сошел, если хотя бы думаешь об этом».

На самом деле Дафф чувствовал, что если останется в Лос-Анджелесе, то сразу же сдастся своей кокаиновой зависимости — так легко там было достать этот наркотик и настолько нечем больше заняться. Он сказал себе, что хотя бы в турне у него есть возможность держаться. Логика наркомана. За годы пьянства, наркотиков и вечеринок нужно расплачиваться, и Даффу вот-вот придет счет. Когда он снова отправился в Европу, то кокаин держал под контролем, но вместо этого ударил по выпивке и уже находился на той последней стадии алкоголизма, за которой ждет только смерть. Дафф обманывал себя, что если перейдет с водки на вино, то возьмет себя под контроль, но в итоге стал выпивать по десять бутылок в день. При этом он не ел, и его тело начало раздуваться. После турне он вернулся в Лос-Анджелес и чувствовал себя хуже, чем когда-либо. «У меня из носа всё время шла кровь, а повсюду были язвы…»

Дафф позвонил и отменил запланированные гастроли в Австралию, а вместо этого полетел домой в Сиэтл, где купил дом на озере Вашингтон. Он едва ли посмотрел этот дом, но его туда тянуло. Тем же рейсом из Лос-Анджелеса летел Курт Кобейн. Они сидели и болтали. «Курт только что сбежал из реабилитационного центра. Мы оба были в говно. В итоге сели вместе и проговорили весь день, но определенные темы не затрагивали. Я проходил через свой собственный ад, а он через свой, и мы понимали друг друга», — размышлял Дафф в своей автобиографии. В аэропорту в Сиэтле он чуть было не пригласил Курта пожить к себе домой, но они потерялись где-то в очереди, и Дафф поехал домой один. А через несколько дней Даффу позвонил Дуг Голдстейн и сообщил, что Кобейн покончил с собой в доме на озере. Дафф был одним из последних, кто говорил с ним. Через месяц после этого, утром 10 мая, Дафф проснулся от боли — не от обычного похмелья от алкоголя и кокса, а от боли, из-за которой он даже пошевелиться не мог, чтобы вызвать «Скорую». Он умирал, но ему ничего не оставалось, кроме как лежать на постели и ждать. Даффа спасла счастливая случайность: друг детства зашел поздороваться и нашел его в спальне. Каким-то образом друг вытащил Даффа из дома и доставил к его постоянному врачу, работавшему на той же улице. Врач сделал два укола демерола, а потом, уже в скорой, укол морфина, но от боли это не помогло. У Даффа так сильно распухла поджелудочная железа, что в конце концов, лопнула, и в организм попали пищеварительные ферменты. Мощные желудочные кислоты прожигали ткани органов, и боль от этого была невыносима. Единственным спасением была операция по восстановлению органа и, вероятно, пожизненный диализ. Даффу снова повезло — операция спасла его. Он пролежал в больнице две недели, а когда вышел, снова начал пить — но на этот раз уже воду.

«Первые несколько месяцев меня всё еще трясло, и не было трезвых знакомых, — позднее рассказывал он. — Так что я катался на горном велосипеде и постоянно себя наказывал, бил за то, что подвел маму и своих друзей. Но в то же время я почувствовал себя единым целым, впервые стал пить воду, хотя почти не пил воду лет десять. Я начал есть здоровую пищу и читать книги…»

Для Даффа Маккагана это был переломный момент. Как и Иззи, он завязал с гедонистическими излишествами. Другим участникам Guns N’ Roses это путешествие только предстояло. «Я знал, что в нужный момент могу выступить голосом разума, потому что думаю, в группе меня видели как раз таким, — рассказал Дафф Джону Хоттену в 2011 году. — Я не знал, как это сделать, и не делал этого, но, по крайней мере, впервые в жизни с этим примирился. Думаю, Guns прошли свой путь так, как только и могли его пройти. Это была лажа с самого начала, но это была прекрасная лажа».

В 1990 году Слэш признался журналу «Rolling Stone»: «Если бы все распалось и нам пришлось бы пойти заниматься сольными проектами, мы все чувствовали бы себя потерянными и одинокими, потому что по отдельности мы уже не Guns. Никому из нас не удастся это повторить. В Акселе столько харизмы — он один из лучших вокалистов в мире. Дело в его личности. Он может взять и создать что-то. Чего я боюсь, так это того, что, если группа распадется, я никогда не смогу отделаться от факта, что я — бывший гитарист Guns N’ Roses. Это словно продать душу дьяволу».

Спустя пять лет все закончилось.

Для Слэша поворотный момент в личных отношениях с Акселем настал летом 1992 года на гастролях. «В какой-то момент, когда мы выступали с Metallica, я просто потерял Акселя, — рассказал он мне. — Я больше не понимал, где он. Я больше не понимал, где я сам! Стивен уже ушел, потом мы потеряли Иззи… И мы ничего не могли изменить… Все как будто валилось из рук. Потом мы вдруг перестали выступать спустя два с половиной года гастролей, и всё словно… остановилось. Погибло».

Первые недели и месяцы 1994 года Слэш писал новый материал для следующего альбома Guns N’ Roses, а деньги брал из аванса «Geffen» в 10 миллионов долларов — безумной, черт побери, суммы денег. Текста пока не было, это оставалось специализацией Акселя. Зато там было изобилие мощных риффов и мрачных мелодий, песен без названия, которые Слэш доработал из треков, созданных во время записи альбомов «Illusion», таких как «Garden of Eden» и «Locomotive».

Но, когда он прислал Акселю демо-запись того, что у него получилось, вокалист сразу все забраковал. Слэш был уязвлен, но не сдался и решил использовать свои наработки для сольного альбома под эгидой новой «группы», которая будет называться Slash’s Snakepit. Кроме того, он нанял Майка Клинка в качестве продюсера, а также пригласил сыграть с ним Гилби, Мэтта и Диззи. Еще Слэш нанял на роль вокалиста Эрика Довера, фронтмена Jellyfish, — 27-летнего энергичного певца, который был не так уж далек по стилю от Акселя в самой свирепой своей манере.

Альбом под названием «It’s Five O’Clock Somewhere» наконец вышел в компании «Geffen» в феврале 1995 года и, с коммерческой точки зрения, провалился. Критики в основном оказались добры и признали, что игра Слэша блистательна как никогда, но почти единогласно вопрошали: где же сами песни?

Дуг Голдстейн рассказывает, как Том Зутаут позвонил ему обсудить «It’s Five O’Clock Somewhere». «Он спросил: «Ты уже слышал альбом Слэша?» Я ответил, что нет.

— Обязательно послушай. Он ужасен. Я не могу его выпустить. — Но ты же аранжировщик, тебе придется Слэшу об этом сказать.

— Ни за что. Никогда. Я не буду говорить, что этот альбом — отстой. Это твоя работа.

— Это не моя работа! Ты же аранжировщик. Это твое дело.

— Я не буду этого делать и не буду выпускать альбом».

Голдстейн позвонил Эдди Розенблату и передал ему слова Зутаута, но теперь Эдди отказывался сообщать это Слэшу. «Эдди сказал: «Я не буду этого делать!» Я разозлился: «Толку от тебя никакого, черт побери!» А он возразил: «Слушай, тебе все равно придется ему сказать». Прекрасно! Тогда я позвонил Питеру Меншу и спросил, как бы он поступил. Питер ответил: «Дуг, я всегда говорю своим артистам правду, что бы там ни было. Меня не волнует, Metallica они, Def Leppard, или еще кто. Я говорю им правду. В этом состоит и твоя этическая ответственность».

Голдстейн пригласил Слэша на ужин в «Hamburger Hamlet». «Я спросил: «Сколько в альбоме песен?» Он ответил: «Двенадцать». И я выпалил: «Для выпуска этого альбома нам не хватает всего двенадцати песен». Слэш сначала не понял и переспросил: «Что?» А я подтвердил: «Ага. Тебе придется все переделать, потому что лейбл утверждает, что не выпустит этот альбом». Для наших отношений это стало огромной проблемой. Думаю, в этот момент они и испортились. Я старался решить вопрос, потому что не хотел привлекать других людей. Но Слэш решил, что я хочу помешать успеху этой записи, хотя это, конечно, неправда. Я так же старательно работал над этим альбомом, как если бы это был альбом Guns N’ Roses. Но, если можно так выразиться, речь идет о музыке другого уровня. С точки зрения лирики, этот материал и рядом не стоял. Музыка была неплохая. Но сами песни…» — он запнулся. А затем добавил: «Из-за этого-то Аксель и устраивал аранжировщикам настоящий ад».

Даже Гилби уже наработал достаточно материала для сольного альбома. Только Аксель, который укрылся на холмах Малибу и вел странную жизнь рок-звезды-затворника, не планировал свое будущее вне Guns N’ Roses. Ему это было не нужно. И, хотя мир об этом еще не знал, У. Аксель Роуз и Guns N’ Roses теперь были неразделимы — причем юридически.

В 2008 году в разговоре на онлайн-форуме сайта Guns N’ Roses Аксель объяснил, что в контракте, который выбил для них Дуг Голдстейн у «Geffen» после пересмотра, содержался пункт, согласно которому Аксель имел законные права на название «Guns N’ Roses». Этот пункт не проявит свою силу до 1994 года, когда все действительно начнет разваливаться, но, по мнению вокалиста, тогда он вызвал не такое уж большое потрясение.

«Когда Guns пересматривали контракт с «Geffen», я включил туда пункт о названии, чтобы защитить себя, потому что это я придумал название и с ним основал группу, — пояснил Аксель. — Скорее это имеет отношение к менеджменту, а не к группе, потому что тогда наш менеджер Алан Нивен все время убеждал ребят уволить меня. Когда я перестал с ним разговаривать, он сразу понял, что дни его сочтены, шептался со всеми, с кем только мог, и пытался обернуть пересмотр нашего контракта себе на пользу, чтобы получить денег от «Geffen».

Этот пункт добавили в контракт, и все его подписали. Он не был спрятан и не был напечатан мелким шрифтом, на этом разделе нужно было отдельно поставить свои инициалы. В то время я не думал и не знал о брендах, корпоративных ценностях и т. д. Я знал только, что сам придумал название, и с самого первого дня все были согласны, что оно останется у меня, если мы распадемся, просто сейчас это закрепили на бумаге. Я долго не понимал еще многих других вещей, пока не ушел и не сформировал новое партнерство, которое стало попыткой спасти Guns, а никак не украсть».

Красивая логика. Страшные последствия. В Guns N’ Roses осталось всего три участника из оригинального состава, и только одному из них принадлежало название. Но, по словам Дуга Голдстейна, все было не так просто. «Самая важная дата в истории группы — пятое июля 1993 года, — утверждает он. — В этот день мы были в Барселоне в Испании, и мне поручили пойти к Акселю в номер. Аксель сказал: «Слушай, либо остальные подпишут контракт, по которому название возвращается ко мне, либо я не выйду на сцену, начнутся беспорядки, погибнут люди, и это будет на их совести». Но я же не глупый парень. При таких условиях это считается подписью под принуждением. Можешь хоть подтереться затем этим контрактом».

Может, и так, но в тот вечер в Барселоне ни Слэш, ни Дафф условий контракта не видели. Как рассказывает Дафф в своих мемуарах, гастрольный менеджер дал им со Слэшем на подпись документы о передаче прав на название группы Акселю прямо перед концертом. «Какого черта?» — спросил Дафф. На что ему ответили, что в бумагах сказано, что они со Слэшем в плохой форме и, если кто-то из них умрет, никто не хочет годами судиться с их семьями. Хотя, по словам Даффа, в этих документах о смерти не было ни слова.

В конце концов, как пишет Дафф, они со Слэшем решили, что Guns N’ Roses все равно не могут существовать без них и подписали бумаги. Что угодно, лишь бы избавиться от этого дерьма и без всяких проволочек выйти на сцену. «Я был чертовски вымотан, — объяснил Дафф. — У меня было чувство, что все два года я тащу за спиной дом».

А теперь, спустя год, стало проявляться реальное положение вещей. Слэшу и Даффу по-прежнему принадлежала часть Guns N’ Roses — но не название, — а как подтвердили бы Мик Джаггер, Дэвид Ли Рот, Лиам и Ноэль Галлахеры и даже Пол Маккартни, в музыкальном бизнесе название важнее всего. Вдруг вскрылась неприятная правда: Слэш и Дафф уже не имели своего голоса в вопросах того, какой курс возьмут Guns N’ Roses, потому что Guns N’ Roses теперь, по сути, принадлежали Акселю. У Слэша и Даффа даже не было менеджера, к которому можно обратиться за помощью. Дуг Голдстейн давным-давно признал, что Guns N’ Roses никогда не смогут работать без согласия Акселя Роуза. Теперь изменилось только то, что это было подтверждено на бумаге.

Как объясняет Стефани Фаннинг, Аксель закрутил группе гайки и забрал название. «Во всем, что он делал, по какой бы причине он это ни делал, он всегда пользовался своей властью. И в этот момент Дуг смирился с этим и остался предан группе и Акселю, и остальные музыканты тоже».

И тогда, по ее словам, они полетели штопором вниз… «Не хочу ничего сказать о Дуге, он — человек, который всегда говорит «да». Просто милашка и отличный парень. Но легче оказалось просто смириться и держать свой рот на замке. Дугн держится за свою работу, остается менеджером, одним из величайших менеджеров в мире, он сам выбрал это дело. И, возможно, за пару лет гастролей «Illusion» благодаря этому все было хорошо».

Но теперь все быстро посыпалось. Когда Слэш пришел в студию «Complex» в Лос-Анджелесе в августе 1994 года записывать кавер на песню Rolling Stones «Sympathy for the Devil» для саундтрека к фильму «Интервью с вампиром» с Томом Крузом и Брэдом Питтом, его очень оскорбило то, что Аксель привел музыканта на замену Гилби — своего старого приятеля из Лафайета по имени Пол Хьюдж. По словам инсайдера, Хьюдж был довольно хорошим парнем, но «это же Guns N’ Roses, ради всего святого». Хьюдж все-таки был не настолько хорош и не умел играть так, как надо. Или, как позже пояснил Слэш: «На мой взгляд, Пол совершенно бесполезен. Ненавижу этого парня. Прошу прощения, я уверен, что он очень хороший человек, но в контексте рок-н-ролла просто жалок. Что касается их отношений с Акселем — они вместе росли в Индиане, и я понимаю, что Роузу с ним комфортно, но я отказываюсь снова играть с Полом».

Только вот Аксель не готов был услышать «нет». По его мнению, Хьюжд идеально заменял Иззи. Но как гитаристу ему было далеко до уровня Слэша. Но это было и не нужно. Полу нужно было просто играть аккорды, которые ему дали. Что еще более важно — с точки зрения Акселя Пол был настоящим другом — а он был не уверен, что Слэш и Дафф ему все еще друзья. И хотя Аксель не хотел этого признавать, но ему как раз и нужен был хороший друг. Кто-то, кому бы он мог доверять, и кто не говорил бы о нем гадости за спиной. Кто-то, кто уважал бы его и был благодарен за предоставленную возможность. Кто-то, кто никогда не стал бы с ним спорить.

Зато для Слэша этот поступок стал последней каплей. Ему невольно пришлось заставить Акселя выбирать между ним, первым и, возможно, самым важным музыкальным партнером, и своим старым школьным приятелем. Роуза загнали в угол, запугали, и он сделал то, что всегда делал в таких ситуациях, — еще больше закрылся. И выбрал старого школьного друга.

Так не должно было случиться. По крайней мере, так считает Дуг Голдстейн, который настаивает, что Аксель был открыт к предложениям Слэша и Даффа заменить Гилби кем-то еще, но они просто сдались и позволили Акселю решать самому. «Слэш и Дафф иногда в отчаянии звонили мне и говорили: «Слушай, убери этого парня отсюда, черт возьми». Слэш говорил: «Я ненавижу этого парня. Он урод. Он не умеет играть…» А я отвечал: «Тогда. Найди. Кого-нибудь. Другого». Но они даже не думали искать кого-то еще».

На самом деле еще до появления Пола Хьюджа музыканты сделали несколько попыток заменить гитариста. Сначала Слэш как только ни выкручивался, пытаясь оставить в группе Гилби, — из-за чего того увольняли три раза за три месяца. Потом шел разговор о бывшем гитаристе Оззи Осборна Закке Уайлде. Голдстейн был менеджером сольного проекта Уайлда под названием Pride and Glory, и Закк со Слэшем уже стали собутыльниками. Но Уайлд был звездой соло-гитары, а Слэш яростно противился тому, чтобы делить с кем-то свое лидерство в этом. Потом у них снова возникла идея взять Дейва Наварро, но Слэш возражал примерно по той же причине.

«Он все повторял: «Я не собираюсь делиться соляками, черт побери. К чертям это. Мне это абсолютно не интересно», — вспоминает Голдстейн. — Будь Слэш немного уступчивее в этом вопросе, Guns N’ Roses никогда бы не распались».

В одном из редких интервью в 2002 году Аксель по-прежнему настаивал: «Пол Хьюдж — один из лучших известных нам людей, который был свободен и способен дополнить стиль Слэша… Полу интересно только дополнять Слэша, давая основу риффу или что там. Это сохраняет акцент на ведущей партии Слэша и выделяет ее».

Зато Слэш был вообще другого мнения и утверждал, что принял решение уйти из Guns N’ Roses в тот же день, когда Хьюдж впервые пришел в студию, а в ту ночь даже заснуть не мог — настолько был расстроен. «Я готов был покончить с собой. Если бы у меня тогда был пистолет, я бы вышиб себе мозги. Если бы у меня было пятнадцать граммов чертова героина, меня бы уже не было. Мне было очень тяжело. Эта обида засела в каком-то новом месте у меня в голове, где я прежде не бывал. Каким-то образом мне удалось заснуть. Наутро, когда я проснулся, то принял решение. И в этот момент почувствовал, как сбросил с плеч всю тяжесть этого мира».

Теперь все думали о чем угодно, только не о группе. Музыканты боялись за свою жизнь. Особенно Аксель. Он пытался решить головоломку, что же делать со Слэшем, да еще и оказался в унизительном положении в суде со своей бывшей женой Эрин Эверли и бывшей невестой Стефани Сеймур. Аксель расстался с Сеймур в 1993 году после ужасной ссоры в Рождество.

Когда они только начали встречаться, Аксель рассказывал журналу «Интервью» Энди Уорхола по телефону о своем новом романе со Стефани. Статья вышла с фотографиями Акселя и Стефани, которые целуются взасос. В ней приводилась цитата Акселя: «Нам со Стеф нравится разговаривать друг с другом, и мы хотим посмотреть, сможем ли мы и дальше так разговаривать всю оставшуюся жизнь. Мы не знаем, но стараемся как можно больше общаться».

Он продолжал: «Иногда друзья становятся любовниками или бывшие любовники становятся друзьями. Надо уметь поддерживать дружбу и брать на себя ответственность за то, чтобы быть другом, помогать другому человеку дружить с тобой и выражать свои чувства о дружбе… Мы со Стефани так делаем. Это хорошо».

Но это было тогда. Теперь же, в 1994 году, согласно заявлению Сеймур, данному под присягой в связи с иском, который она выдвинула против него, проблемы начались после словесной перепалки, которая произошла у них с Акселем и после которой он объявил, что они не будут отмечать Рождество. Стефани продолжала: «В конце дня начали приезжать гости, и в какой-то момент в середине вечера Аксель вошел в дом, хлопнул дверью, очевидно, очень злой, поднялся наверх, потом опять спустился и ушел». Когда мать Сеймур попыталась поговорить с ним, Аксель начал кричать на нее и в конце концов заявил в недвусмысленных выражениях, что ей в этом доме не рады. После этого большинство гостей ушли.

Сеймур также заявила, что, когда они остались одни, Аксель толкнул обеденный стол, бутылки и стаканы упали на пол и разбились. Согласно показаниям Стефани, Аксель схватил ее за горло и потащил босую по разбитому стеклу. Роуз в ответ заявил, что она схватила его за яйца, а он просто защищался. Дугу Голдстейну неизбежно пришлось улаживать конфликт. «Мне пришлось поехать туда и разобрать этот беспорядок — не буквальный, а эмоциональный, потому что Аксель был расстроен и огорчен. Я любил этого парня до смерти, поэтому хотел прийти ему на помощь». Помогать Роузу собраться после крупной катастрофы стало привычным занятием, говорит Голдстейн. «За те два года произошло не только это. Я так катался семнадцать лет. Это могло продолжаться целую неделю, я говорил с Акселем, а он плакал. Но я никогда не делал каких-то выводов, а просто старался быть с ним рядом… Очевидно, отношения со Стефани его доконали. Я хочу сказать, правда доконали. Роуз любил ее до смерти…»

Аксель и Стефани и до этого сильно ссорились, но потом всегда мирились. Голдстейн вспоминает, как после одной такой ссоры Аксель позвонил ему и спросил: «Ты знаешь кого-нибудь, у кого есть белая лошадь?» Они снова расстались, и Роуз пытался вернуть Сеймур. Я ответил: «Посмотрим, что я могу сделать». Голдстейн, который гордился тем, что всегда знает, как выполнить любую самую странную просьбу начальства, все организовал, и на следующий день к дому Стефани в Голливуде подъехал фургон с белым арабским жеребцом.

«Аксель садится на коня и подъезжает к входной двери, а я стучу в дверь и прячусь в кустах. Потом он, сидя на лошади, просит у Стеф прощения, и, Богом клянусь, это был один из самых милых поступков, которые я видел в жизни. Я сижу в кустах и смотрю на Акселя, а он изливает ей все сердце и душу. До этого Роуз ни разу в жизни не сидел на лошади! А конь под ним ходит взад-вперед, и Аксель понятия не имеет, как им управлять. Это было просто восхитительно. Что мы только не делаем ради любви…»

Но к 1994 году отношения настолько испортились, что Сеймур потащила Акселя в суд и потребовала компенсации за так называемые бытовые проблемы, жертвой которых она себя объявила. Аксель был просто опустошен. Он знал, что Стефани начала встречаться с бизнесменом-миллионером Питером Брантом. По словам бывшего сотрудника «Geffen», Роузу удалось достать фотографию Сандры, жены Бранта, которую он отправил Йоде, чтобы та наложила на нее защитное заклинание от Питера, потому что считал, что Сандре так же наставляют рога, как и ему, и сочувствовал ей. Тем не менее Аксель не переставал надеяться помириться со Стефани. Судебный иск убил в нем эту надежду.

Все очень быстро вышло из-под контроля. Адвокаты Акселя обратились за судебным запретом, обвинив Сеймур в том, что она принимала кокаин в его доме на глазах у своего двухлетнего сына Дилана. По словам друга, Аксель считал, что они со Стефани были вместе в прошлых 15 жизнях. Потом, когда Эрин Эверли вызвали в суд для дачи показаний по делу Сеймур, она решила сама подать иск и обвинила бывшего мужа в нападении и сексуальном насилии.

Акселю пришлось терпеть, как самые темные подробности его личной жизни открыто обсуждаются в суде. Бывшая соседка Эрин, Меган Ходжес-Найт, дала показания под присягой о том, что однажды ночью слышала, как Эрин умоляла: «Пожалуйста, перестань. Не трогай меня, не трогай меня», — а Аксель кричал на нее. «А потом он вдруг вышел и стал ломать все антикварные ценности, а она плакала: «Пожалуйста, не ломай их, пожалуйста», — и пыталась забрать их. Но Роуз оттолкнул ее и сломал все, что попалось под руку. Я помню, что спала и проснулась от того, что у меня над головой летает хрусталь и разбивается об пол».

Меган была большой любовью Слэша, когда еще была совсем подростком. Она заявила, что рассказала Слэшу, как собирается «сделать что-то» с Акселем, но гитарист остановил ее и сказал: «Нет, ты только сделаешь хуже». В своих показаниях Меган также утверждала, что видела, как Аксель бил Эверли и таскал ее за волосы. Затем он бросил в нее телевизор, заявила она, и, к счастью, промахнулся, а потом плюнул в нее. «Свинья», — произнесла Меган хмуро.

В своих собственных показаниях под присягой Эрин описала в шокирующих подробностях случай, когда Аксель привязал ей руки к лодыжкам сзади, заклеил рот скотчем, на глаза повязал платок, а потом оставил в кладовке — голую и с кляпом во рту — на несколько часов. Когда Роуз наконец ее выпустил, то взял на руки и положил лицом вниз на раскладную кровать. «Потом он очень сильно проник в меня анально. Очень сильно».

Эрин также показала, что Аксель считал, будто они с Сеймур были сестрами в одной из прошлых жизней и теперь пытаются его убить. Аксель рассказал ей: «В прошлой жизни мы были индейцами, и ты убила наших детей, и поэтому я так груб со тобой в этой жизни». Эрин также утверждала, что он снял все двери у нее в квартире, чтобы следить, куда бы она ни пошла.

Для Акселя это было уже чересчур. Не теряя времени, он велел своим адвокатам уладить дело вне суда. Как сообщается, Эрин вышла из суда с неназванной суммой денег, которая предположительно составила более миллиона долларов. Роуз велел своим помощникам быстро собрать несколько существующих копий записи невышедшей версии клипа «It’s So Easy» пятилетней давности, на которой Эрин в бандаже и с шариком во рту, а Аксель кричит ей: «Смотри, как я тебя бью! Падай!»

Ни Эрин, ни Стефани не выдвигали уголовных обвинений. Однако ущерб был нанесен, и рассказ об их совместных действиях против Акселя попал на первую страницу журнала «People» в 1995 году. Так как журнал вышел всего через месяц после истории об аресте и обвинении О. Джей Симпсона в убийстве своей бывшей жены Николь, то большинство людей отнеслись с мрачным предубеждением к очередному скандалу с домашним насилием. Забавно, что сама Эрин, похоже, по-прежнему испытывала некоторое сочувствие к многострадальному бывшему супругу и признавалась: «Мне стало жаль его, я думала, что могу все исправить».

Дело Сеймур так же поспешно уладили до суда, и, как сообщалось, Аксель выплатил ей 400 тысяч долларов. Адвокат Стефани Майкл Плонскер не подтвердил, но и не опроверг данную сумму, сказал только, что дело разрешилось полюбовно.

Всего через несколько месяцев Стефани Сеймур вышла замуж за Питера Бранта в Париже. Вскоре после этого она родила ему первого из двух сыновей, и они по-прежнему счастливы в браке. Дуг Голдстейн рассказывает: «Боже мой, Аксель был просто раздавлен, черт побери! Этот парень заслуживает любви, потому что сам он такой любящий. Он был бы замечательным отцом, будь у него такая возможность. Роуз хотел усыновить Дилана, сына Стефани, но, очевидно, ему не дали такого шанса».

По словам няни Стефани, Беты Лебис, которая стала домработницей Акселя после того, как пара рассталась, когда группе пришел конец, Роуз решил, что заведет семью, женится и будет растить детей. Что у него будет новая жизнь, достаточно денег и он посвятит свое время семье. Он мечтал о семье, детях — о том, чего у него никогда не было.

Уход Стефани поставил крест на этой мечте. «Аксель — такой человек, который хочет делать все правильно, — поясняет Бета. Он был таким страстным мужчиной, о каком мечтают многие женщины. Аксель словно прекрасный принц. Ради Стефани он делал все, о чем пишут в романтических книгах. Делал то, чего в реальной жизни больше не увидеть! Думаю, многие женщины мечтали бы оказаться на ее месте. Я бы никогда не ушла от такого мужчины. Но Стефани очень красивая и сексуальная; она может заполучить любого мужчину, какого захочет. Она использует мужчин как игрушки».

Бета также добавила: «Когда-нибудь видели ребенка с новой игрушкой? Они сначала играют с ней все время, а потом она ему надоедает. Я всегда говорила Стефани, что она может причинить Акселю больше боли, чем ей кажется. Другие мужчины, которые влюблялись в нее, никогда не страдали так, как Аксель. Он хотел все сделать правильно, и в самом деле думал, что все идет хорошо. Он очень серьезно воспринимал эти отношения. Стеф его чуть не убила».

Дуг Голдстейн говорит, что Аксель, потеряв Стефани Сеймур и ее сына и понимая, что Guns N’ Roses распадаются, оказался на грани срыва. В то время Дуг привык, что среди ночи ему в истерике звонит Бета и умоляет прийти поговорить с Акселем, который лежит в постели в слезах и сжимает в руке заряженный пистолет.

В это время Роуз превратился в затворника. «Я сидел на телефоне и отвечал людям из «Geffen», что Аксель целыми днями работает в студии над следующим альбомом Guns N’ Roses, — рассказывает Голдстейн, — а он звонил мне по пять, по десять раз в день. В первую очередь Аксель продолжал пробовать новое и в то же время много писал. Но больше ничего и не происходило. Какое-то время…»

20 января 1994 года Аксель Роуз был гостем на церемонии избрания Элтона Джона в Зал славы рок-н-ролла в Нью-Йорке, где произнес короткую, но проникновенную речь о том, что Элтон Джон и его поэт Берни Топин значили для него все эти годы, закончив ее словами: «Когда я впервые услышал «Bennie and the Jets», то сразу же понял, что должен быть артистом. Так что теперь на этом человеке лежит гораздо бóльшая ответственность, чем он планировал». Бурные аплодисменты.

В тот вечер Аксель исполнил «Come Together» с Брюсом Спрингстином. Роуз был одет в своем собственном пост-гранжевом сценическом стиле — в джинсы, сапоги, белую футболку и простую расстегнутую рубашку — и, казалось, нервничал, стоя рядом с суперкрутым Спрингстином. Он словно выжимал из себя вокал, как капли крови: это выступление лишь отдаленно напоминало ту силу, напыщенность и напор, которые чуть не сдули со сцены Тома Петти на церемонии вручения наград «MTV». С тех пор, казалось, прошла целая вечность.

Это было последнее выступление Акселя на публике на ближайшие шесть лет.

«Однажды Аксель позвонил мне, когда мы уже пару лет не гастролировали, — вспоминает Дуг Голдстейн. — Он спросил: «Как ты сейчас думаешь, какую самую большую ошибку я совершил в профессиональной карьере?» Я ответил: «Возможно, клип на песню «November Rain», в котором ты показал огромный особняк, за который заплатили обычные люди». Роуз задумался: «Ого. Да. Знаешь, ты, наверное, прав». Мы забыли об этом, а потом он позвонил мне примерно через два дня и сказал: «Эй, Дуг, я хочу вернуться к разговору о том, что я показал свой дом. Я понимаю, что сейчас надо сливаться с толпой, как Nirvana и Pearl Jam, носить фланелевые рубашки и не выделяться. Что больше нет никаких суперзвезд, люди хотят, чтобы ты был одним из них. Но ведь никто никогда не говорил нам, что мир изменился». Я ответил ему: «Знаешь, а ты прав». Аксель поднял очень важный вопрос… Мы садились в свой автобус или самолет, черт возьми, и понятия не имели, что происходит в мире. Мы просто делали то, что нам нравится, и все, ни больше ни меньше».

Но все изменилось, и не только у Акселя Роуза. Дафф Маккаган собрал еще один сторонний проект под названием Neurotic Outsiders вместе с Мэттом Сорумом, Стивом Джонсом, бывшим гитаристом Sex Pistols, и Джоном Тейлором, басистом Duran Duran. Дафф позднее признавался, что чувствовал себя отсталым на фоне гранжевых групп из Сиэтла, которые господстовали на рок-сцене в первой половине девяностых. Хотя Neurotic Outsiders базировались в Лос-Анджелесе, а половина состава вообще была из Англии, Дафф, который теперь стал вести трезвый образ жизни и по-прежнему разгребал свой эмоциональный беспорядок последних десяти лет, все равно хотел наверстать упущенное. Он сделал короткую стрижку, как у Мэтта Сорума, вышел на сцену с группой в «Viper Room» в Лос-Анджелесе без рубашки и вприпрыжку исполнял музыку, которая всем показалась чем-то средним между Sex Pistols и Nirvana, причем ей не хватало ключевого элемента и того и другого. А именно, фронтмена, достойного Джонни Роттена или Курта Кобейна. Вместо этого вокал взял на себя пузатый Джонс, и результат, воплощенный в сингле «Jerk», записанном на раз-два-три, звучал именно так, как должен был звучать: как недогранж, написанный теми, кто когда-то был знаменитостью. В 1996 году музыканты записали альбом с тем же названием, что у самой группы, и выпустили под лейблом Мадонны «Maverick», за ним последовали короткие турне по Европе и США. Потом все снова развалилось.

А в студии «The Complex» на западе Лос-Анджелеса, где огромную звуковую сцену круглосуточно арендовали Guns N’ Roses, время словно остановилось. К 1996 году Аксель убедился, что следующий альбом должен быть более современным, чем «Use Your Illusion», и заказал кучу нового оборудования и новых сотрудников. Кроме игровых автоматов, бильярдных столов и буфета, у него теперь работал на полную ставку специальный компьютерный эксперт, обучавший Роуза новым технологиям. Его поразила эксцентричная электронная музыка Nine Inch Nails, The Prodigy и Moby. Кроме того, Аксель пытался пережить падение с небес на землю, куда его спустило неуважительное гранжевое поколение, поэтому он всеми силами старался осовременить звучание Guns N’ Roses. Его коробило от музыки, которую Слэш предложил для нового альбома: эдакое некачественное буги в исполнении плохих парней, которое даже Дафф раскритиковал и назвал «южным роком». Но Роуз содрогался не меньше и от нового недогранжа Даффа в исполнении Neurotic Outsiders.

Мучительнее же всего для Акселя был тот факт, что Дафф с Мэттом, казалось, намеренно игнорируют его последние попытки удержать Guns N’ Roses на гребне современной рок-музыки и не обращают внимания на стремление найти что-то новое, что они могли бы сказать своей музыкой. Музыканты воспринимали эти попытки как очередное выражение его неконтролируемого эго. А Роузу никак не помогало то, что теперь и Слэш, и Дафф горько сожалели о том, что в 1993 году подписали бумаги о передаче названия Guns N’ Roses, в результате чего Аксель официально стал лидером.

Но это лишь один взгляд на вещи. И Слэш, и Иззи жаловались на вмешательство Акселя в их музыку еще со времен записи альбомов «Illusion». Слэш заявлял, что у него есть запись более ранней, сырой версии материала альбома, которая звучит гораздо сильнее и мощнее, чем готовые записи после того, как над ним поработал Аксель, — то есть до того, как добавили клавишные, духовые и бэк-вокал. Иззи тоже сетовал на то, что Аксель всегда хотел забрать его демо-записи и превратить их в большие композиции. Но как Роуз рассказал журналу «Rolling Stone» в 1992 году: «Когда Иззи записал эти мелодии, по его мнению, они были абсолютно готовы. Мне нравятся такие записи, но мы бы сами себя похоронили, если бы выпустили эту гаражную музыку. Люди хотят слушать качественные альбомы. А Иззи было очень сложно заставить довести дело до конца, даже со своим собственным материалом». В конце концов, Аксель сказал, что песни Иззи попали в альбом, потому что он сам захотел их туда включить, а не потому, что Иззи это хоть как-то волновало.

Как сейчас объясняет Дуг Голдстейн: «Остальным участникам группы достаточно было быть как AC/DC или Rolling Stones, у которых каждый альбом похож на предыдущий. А Аксель хотел быть как Beatles. Он хотел, чтобы музыка развивалась с каждым новым альбомом, и не хотел выпускать очередной «Appetite for Destruction». Но остальных ребят полностью устраивало писать простые песни, точные и лаконичные. Они всего лишь хотели снова отправиться на чертовы гастроли. Beatles возвращались из турне и всю оставшуюся карьеру проводили в студии. Аксель хотел делать нечто подобное. Но у Beatles было всего лишь четыре, а потом восемь звуковых дорожек, и этого было достаточно для хорошей записи. Шесть недель в студии в то время — примерно то же, что шесть лет теперь».

Пока Аксель мечтал воздвигать такие же масштабные музыкальные соборы, как у студийных перфекционистов вроде Фила Спектора и Брайана Уилсона, Слэш, Дафф и весь весь остальной мир держались за тот факт, что Guns N’ Roses выползли из тех же задворок Голливуда, что Poison и Mötley Crüe. Никто даже не ждал от Роуза чего-то большего. И мальчика, который вырос на музыке Queen и Элтона Джона, Led Zeppelin и Билли Джоэла, это бесило до такой степени, что будь он проклят, если позволит недальновидной тупости других людей встать у него на пути.

«То, что Аксель блестяще пишет песни, не обсуждается, — поясняет Голдстейн. — Но люди говорят о Guns N’ Roses как о той самой невероятной группе. Но кто, черт побери, все это создал? Точно говорю, я был со Слэшем и Даффом, когда они писали музыку для альбома «Use Your Illusion». А «Locomotive» и «Coma» они вообще сыграли без участия Акселя. Но Роуз постоянно звонил мне из студии и говорил: «Черт, я ненавижу Слэша. Ты еще не слышал эту песню «Locomotive»? Как мне вообще написать слова к этому дерьму?» А я отвечал: «Слушай, мужик, я не знаю. Это ведь твоя работа, верно? Я менеджер. А песни пишешь ты».

Слэш, который вырос на музыке Дэвида Боуи и Стиви Уандера, а также Aerosmith и Stones, тоже хотел вывести музыку Guns N’ Roses на новый уровень. Но проблема, как ему казалось, была не в этом. И даже не в присутствии Пола Хьюджа, которое душило его творчество. Основная проблема, по словам Слэша, была в том, что Аксель теперь вел себя как самоназначенный лидер. «Это было похоже на диктатуру. Мы не так уж много работали вместе. Он сидел в кресле и наблюдал. То один рифф, то другой. Но я не знал, к чему мы идем».

Наконец, в сентябре 1996 года, Слэш заявил Акселю, что с него хватит. «В этом есть и что-то личное, — объяснил он мне. — Я не могу общаться с Роузом. Возможно, никогда не мог. Я хочу сказать, Аксель пришел с Иззи, я пришел со Стивеном, а потом нас всех соединил Дафф. А теперь я понял, что остался один, но это значит, что нам с Акселем нужно преодолеть… не враждебность, а то, что у нас обо всем разное мнение. И, знаешь, Аксель работает усерднее всех, кого я знаю, но только над тем, над чем хочет работать. А я… Я просто потерял ко всему интерес».

В конце концов, сказал Слэш, все сводится к следующему: «Если бы я не ушел, то умер бы, потому что мне нечего было делать и у меня не было ни вдохновения, ни творческого взаимодействия. Я, конечно, пытался найти себе место, но все было похоже на огромную вращающуюся дверь, в которой появлялось и исчезало какое-то современное оборудование, гитаристы, и какого только дерьма не происходило… Я просто ждал, пока уляжется пыль, но, в конце концов, подумал, что мы никогда не сможем найти верный путь».

Когда Слэш сообщил Акселю, что уходит, вокалист хорошо держался на публике. Не было сделано никакого заявления. Не было принято никаких мер, чтобы сразу же заменить гитариста. Как и после болезненного разрыва со Стефани Сеймур, какая-то часть Акселя втайне надеялась, что Слэш прибежит обратно. Роуз знал, что без Слэша Guns N’ Roses быть не может. По крайней мере, они не будут такими, какими их знает мир. Поэтому он решил сохранить эту новость в тайне, пока не придумает, что делать.

Но, когда в октябре 1996 года Слэш давал интервью онлайн и признался, что в настоящий момент они с Акселем раздумывают о будущем их отношений, Роуз ощутил злость, обиду и предательство. Он поспешил опубликовать свой взгляд на события и 30 октября прислал в «MTV» факс, в котором утверждал, что сам принял решение об уходе Слэша еще в 1995 году, а также заявил, что больше не может работать с гитаристом, потому что тот потерял чувство вовлеченности в процесс. Но на самом деле Аксель почувствовал себя еще более одиноким, чем раньше. Сначала Стивен, потом Иззи… а теперь и Слэш? Что с ним происходит? Ночью, когда Роуз оставался наедине со своими мыслями, он во всем винил себя. Как раз в такие моменты Дугу звонила Бета и умоляла прийти его успокоить. Но почему-то с наступлением дня Аксель снова был уверен, что дело не в нем, а в других. К черту их всех!

«Аксель считал, что Guns N’ Roses должны меняться, а Слэш был уверен, что Guns N’ Roses — это чертовы Guns N’ Roses, и больше никто, — поясняет Том Зутаут. — Не думаю, что им удалось бы преодолеть эту пропасть в общении друг с другом. Вначале никто не хотел заявлять об этом публично, потому что никто не хотел верить, что группа распалась».

Аксель по-прежнему дерзил, когда обсуждал этот разрыв на официальном сайте группы в 2002 году. «Изначально я собирался создать что-то в стиле «Appetite», — вспоминал он. — Поэтому выбирал то, что, на мой взгляд, оставило бы довольными ребят, а особенно Слэша. Но мне кажется, что каждый раз, когда мы подбирались к чему-нибудь, что может наконец получиться, не обходилось без того, что Слэш скажет: «Эй, это не получится». Но материал отвергался только потому, что был хорош. Другими словами: «Эй, подождите минутку. Эта попытка может принести успех, мы не можем так сделать».

Слэш боится успеха? Можно было бы посмеяться над этим заявлением, если бы в нем не было столько отчаяния. С подобными заявлениями Аксель выступал и об Иззи после его ухода, где утверждал, что тот был бы гораздо счастливее, если бы группа не достигла такого успеха. «Я с самого начала хотел подняться как можно выше, — рассказал Аксель журналу «Rolling Stone», а Иззи вообще этого не хотел». Последствия ухода Слэша оказались разрушительными. Как позднее рассказал Дафф: «Слэш повернулся спиной и сказал: «Полное дерьмо». Они с Акселем больше не разговаривали. Все стало совершенно иррационально». В итоге, признался Дафф, он стал тем, с кем они оба общались. «У меня сложилось впечатление, что я посредник в ссоре двух маленьких детей». Дафф любил Слэша, хотя сам не готов был сдаться. Но, когда спустя несколько месяцев Аксель решил уволить Мэтта Сорума, Дафф оказался сыт по горло и сообщил, что тоже уходит.

По словам Мэтта, искрой, из которой разгорелось пламя, в результате чего Аксель решил уволить и его, послужила ссора с Роузом из-за Слэша. Они были в студии, когда Пол Хьюдж заметил, что прошлым вечером видел выступление Слэша со своей группой Snakepit на шоу Дэвида Леттермана и что они звучали дерьмово и выглядели дерьмово. Сорум, который по-прежнему злился, сказал: «Слушай, ублюдок, когда я нахожусь с тобой в одном помещении, то буду очень рад, если ты не будешь говорить о Слэше всякое дерьмо, мать твою. Он все еще мой друг. Ты этому чертову парню даже в гребаные подметки не годишься. Да у его мизинца на ноге больше таланта, чем у тебя, урод. Так что заткнись!».

«Тут на меня набросился Аксель. Но я рявкнул: «Знаешь, что, Аксель! Ты, черт тебя дери, под крэком, если всерьез считаешь, что без Слэша мы Guns N’ Roses. Ты собираешься исполнять «Sweet Child o’ Mine» c долбаным Полом Хьюджем? Прости, чувак, но звук будет не тот. Чертова «Welcome to the Jungle» без Слэша?! Это дерьмо». А Роуз говорит: «Guns N’ Roses — это я, мне не нужен Слэш». Я ответил: «Знаешь, что? Ни хрена не так». У нас завязалась большая словесная перепалка; мы осыпали друг друга всяким дерьмом еще минут двадцать. А потом Аксель завопил: «Ну и что, ты уходишь, черт побери?» А я ответил: «Нет, я не ухожу». И тогда он закричал: «Ну, тогда ты уволен». Пол Хьюдж побежал за мной на парковку и сказал: «Какого черта, мужик? Просто вернись и извинись!» Я ответил: «Иди на хрен, Йоко! Я ухожу!» — и отправился домой, в свой гребаный шестиуровневый рок-звездный дворец с двумя лифтами и «Порше». В то время я продюсировал группу Candlebox, и они жили в моем доме. Я сказал им: «Меня только что уволили». А они ответили: «А, черт, он скоро позовет тебя обратно». Но я возразил: «Нет, я так не думаю, не в этот раз». И примерно через месяц получил письмо от адвокатов».

Дафф рассказывает: «Мэтт никогда не был полноправным участником группы, но, когда Аксель заявил: «Я собираюсь его уволить», я возразил, что такое решение должен принимать не один человек, потому что мы группа, и он один не может выступить вместо большинства. Все это потому, что Мэтт указал Роузу, что он неправ. Он и был неправ, а Мэтт прав».

Но Акселя больше не волновало, что думает Дафф или кто-либо другой. «Я решил, что никогда не играл ради денег и не собираюсь начинать, — признался Дафф. — У меня есть дом и финансовая безопасность. Однако это был худший период в моей карьере в Guns. Мы с Акселем пошли ужинать, и я сказал ему: «Довольно. В этой группе диктатура, а я не хочу играть в таких условиях. Найди кого-нибудь другого».

13. 2000 намерений

Во второй половине 1990-х для Guns N’ Roses настал мрачный период. Слэш, Дафф и Иззи периодически продолжали работу в сольных проектах, обычно замаскированных под группы, как будто в попытке скрыться от неумолимого внимания. Стивен Адлер по-прежнему боролся с наркозависимостью и жил на быстро испаряющиеся средства бывшей знаменитости. Когда он обратился ко мне за помощью в написании мемуаров, мне не удалось найти ни одного заинтересованного в них издателя. К концу девяностых Мэтт Сорум принял предложение вернуться в The Cult, которые воссоединились спустя шесть лет скитаний в одиночку. Тем временем музыкальная сцена стремительно менялась, и на смену гранжу пришел ню-метал (сплав уличного рэпа и тяжелого рока), а за ним пришло зевающее поколение сети «Napster». Мэрилин Мэнсон возглавил движение шок-рокеров в Америке, а в Британии все внимание занимала местечковая битва за превосходство между Oasis и Blur.

Для У. Акселя Роуза все было по-прежнему: он один остался в группе, которую внешний мир уже не воспринимал всерьез и которая превратилась в очень несмешной кошмар для тех, кто с ней связан. Создавалось впечатление, что Аксель намеренно отправился в ссылку. Он не давал интервью, не фотографировался, нигде не появлялся, и ничто не рассеивало растущую убержденность в том, что он станет Говардом Хьюзом рока — блестящей, но туманной личностью, которой все стало просто невыносимо.

Даже когда он выходил в свет, его уже мало кто узнавал. Как и все рок-звезды восьмидесятых, которые по-прежнему надеялись успешно перейти в более гранжевое направление, Аксель коротко постригся и сменил богатые наряды в стиле Стрипа на потертые голубые джинсы и невзрачные рубашки. Еще он прибавил в весе. «У него была своя боль, — вспоминает Дуг Голдстейн о том времени. — Если не Стефани, то уход Слэша его просто опустошил. Потому что он любил Слэша до смерти».

По словам лос-анджелесского артиста Ваджинала Дэвиса, Аксель время от времени носил маскировку в стиле Майкла Джексона — фальшивые усы и простые куртки «Members Only». Даже когда он изредка ходил на концерты — всегда в компании своего верного телохранителя Эрла Гэббидона, — то специально оставался неузнанным. По словам Моби, если идешь по улице и мимо тебя пройдет Аксель, то ты даже не заметишь. Он выглядел как обычный порядочный парень.

Когда Роуз работал в студии с новой группой наемных музыкантов, то страдал все от того же недуга: не знал, куда идет, и стал нерешителен даже в том, в чем когда-то был абсолютно уверен, и знал, что находится на верном пути. Аксель стал неохотно записывать даже собственный вокал, а это верный признак кризиса уверенности и самооценки, который он тогда, по всей видимости, переживал. Одно дело быть лидером группы бунтарей, у каждого из которых четкие мысли о том, чем они хотят заниматься, и направлять их в единую музыкальную силу; совсем другое — быть единственным парнем в помещении, который, по идее, должен знать, какого черта вообще происходит, и пытаться создать новое, более смелое музыкальное явление, пока остальные просто ждут, когда им скажут, что делать.

Диззи Рид был единственным выжившим из секстета, который записывал альбом Use Your Illusion, и он единственный был кем-то большим, чем просто сессионным музыкантом, которому выпала большая честь. От Пола Хьюджа не было никакого толку. Его взяли в качестве буфера между Акселем, Слэшем и остальной группой, а теперь они ушли, и роль Хьюджа была неясна. Акселю нравилось вовлекать Пола в творчество, но тот служил лишь ниточкой в сложном переплетении идей — авторство песни, которая впоследствии даст название всему альбому, «Chinese Democracy», принадлежит семерым участникам, в том числе и Хьюджу. Но это не было похоже на работу со Слэшем и Даффом, а особенно с Иззи, который сам писал целые треки.

В новой группе теперь играл бывший гитарист «Nine Inch Nails» Робин Финк — изначально его рекомендовал Мэтт, который утверждал, что Финк подготовит Слэшу плодородную почву, и тогда его можно будет позвать обратно. Но на это Аксель ответил: «Нет, он станет Слэшу отличной заменой». Еще появился басист Томми Стинсон из группы пионеров альт-рока The Replacements и бывший барабанщик Vandals Джош Фриз («Брюс Ли ударных»).

Сначала Аксель пригласил Майка Клинка прийти посмотреть, добавит ли он их работе веса. Но, как показалось Акселю, Клинк ничего не понял. Вокалист не хотел выпускать очередной типичный альбом Guns N’ Roses. Он хотел создать нечто, что приведет их всех в будущее. А в двери этой студии входили Моби, восходящая звезда техно, Ют, бывший басист группы Killing Joke, а затем, в апреле 1998 года, бывший продюсер Мерилина Мэнсона и Nine Inch Nails Шон Биван.

Ют (настоящее имя Мартин Гловер) ушел с ощущением, что проблема Акселя состоит отчасти в перфекционизме. Психология заключается в том, что если ты что-то показываешь, то это могут осудить, поэтому тебе хочется оставаться там, где тебя судить не будут. А Моби описывал его как эмоционально сдержанного человека, который стал в оборонительную позицию, когда его спросили о вокале. Он ответил только, что в конце концов доберется и до этого. «Я бы не удивился, если бы альбом так и не вышел, потому что они уже так долго над ним работают».

Аксель дрифтовал в темнеющем океане внезапных мыслей, забытых идей, вспышек вдохновения и догадок, и даже когда стали образовываться почти готовые песни, он все равно велел инженерам студии записывать все, над чем музыканты работали дольше нескольких секунд. К концу каждой недели он получал как минимум пять компакт-дисков с разными версиями различных песен, и так пока не накопил целый каталог из более чем тысячи дисков и кассет, каждая из которых кропотливо упакована и промаркирована. «Он там целую библиотеку Конгресса собрал», — заметил один из инженеров.

«Холодная черная туча», о которой пел Аксель в «Knockin’ on Heaven’s Door», теперь, казалось, нависла над всей его жизнью. Каждый год, когда приближался день рождения Стефани Сеймур, он запирался и не выходил неделями. Многие песни, которые Роуз писал в это время, как он признался в «Rolling Stone», были о ней, и добавил, что надеется, ее сын Дилан однажды услышит их и узнает правду об их отношениях. Разрыв со Слэшем, который он воспринимал как развод, огорчал его не меньше. Когда Шеннон Хун умер от передозировки в отеле в Новом Орлеане, Аксель пережил очередное опустошение, так как считал себя своего рода наставником вокалиста Blind Melon.

Вскоре после этого Аксель узнал, что его мать Шерон заболела раком. Ей был всего 51 год, она была слишком молода, чтобы умирать, и, хотя Аксель все еще не простил ее за то, что та не защитила его в детстве от физического и психологического насилия, которому он подвергался со стороны отца и отчима, они с Эми и Стюартом все равно полетели в Индиану, чтобы побыть с матерью, которая в итоге умерла в мае 1996 года. Когда год спустя, будучи еще более совсем молодым — в 36 лет— от передозировки рецептурными обезболивающими умер Уэст Аркин, Аксель начал думать, что его преследует проклятие. Когда он не работал в студии, то сидел у себя за электрическими железными воротами в уединенном доме в Латиго Каньон, поздно вставал, упражнялся и работал за компьютером. Роуз утверждал, что ему нужно заниматься самообразованием, говоря о новых технологиях, которые меняют мир музыки. Тогда же он начал брать уроки игры на гитаре. Все, кто на него работал, по-прежнему должны были подписывать соглашения о неразглашении, которые вместе с фотографиями работников отправлялись Шерон Мейнард для психологической проверки на мотивы, сильные и слабые стороны и виды излучаемой энергии. Иногда требовались даже фотографии детей работников.

Словно подчеркивая разные крайности своей личности, на Хэллоуин Аксель проводил особые костюмированные вечеринки для друзей — в основном для персонала, адвокатов и других членов его узкого круга и их детей, — украшая дом фонарями-тыквами и искусственными паутинами. Там сооружали специальные лабиринты. Дейв Квакенбуш, вокалист панковской группы Vandals из Лос-Анджелеса, был гостем на вечеринке на Хэллоуин в 1999 году и вспоминает, что Аксель оделся в костюм динозавра. «Когда к нему подошли дети и спросили, изображает ли он динозаврика Барни, он ответил: «Не! Барни — пидор!» Потом осекся и поправился: «Ой, э… я хотел сказать, что Барни как девчонка».

«Так было каждый Хэллоуин и каждую Пасху, — рассказывает Голдстейн. — На Пасху он одевался кроликом! Все маленькие дети подходили и садились ему на колени. Он был как кукла! Пасху отмечали утром, около полудня. Вечеринки на Хэллоуин начинались в три-четыре часа дня, чтобы могли прийти маленькие дети, и продолжались до позднего вечера уже со взрослыми. На них приходило много народу, и там было невероятно… знаешь, каждый чувствовал себя желанным гостем, потому что Аксель всех приглашал. Всех адвокатов и помощников адвокатов, семьи бухгалтеров. Там собиралось 400–500 человек. И он каждый год привозил всякие развлекательные аттракционы для детей и дом с привидениями.

«А потом какой-то урод из «LA Times», который ходил на эти вечеринки на Хэллоуин лет семь, написал в газете, что они больше не популярны. Это же чушь собачья! И это ужасно… потому что Аксель обожал их устраивать, и это разбило ему сердце. Он перестал их проводить и по-настоящему расстроился, потому что ему нравилось устраивать такие праздники раз в год для всех, кто с ним работал.

Иногда настоящий друг пытался пробиться сквозь стены, которыми Аксель закрывался от мира. «Я переехал обратно в Лос-Анджелес и как-то раз, проезжая мимо, подумал: черт, остановлюсь у его дома, — рассказал мне Иззи. — Сволочь, живет на холмах в большом доме, заеду и посмотрю, чем он там занимается. Я поднимаюсь, а там ворота, камеры, стены и всякое прочее дерьмо. Звоню в звонок, кто-то выходит и проводит меня внутрь. Аксель там и громко кричит: «Эй, мужик! Рад тебя видеть!» Обнимает меня и показывает свой дом. Было здорово.

Потом как-то раз, не знаю, наверное, через месяц, он звонит мне вечером, и мы обсуждаем, почему я ушел из Guns N’ Roses. Я объяснил свою точку зрения. Рассказал как есть, что я чувствовал и почему ушел. Вдруг разговор стал одностронним. У Роуза был сраный блокнот. Я услышал, как он листает страницы и говорит: «А в 1982 году ты сказал… бла-бла-бла…» Я обалдел — какого черта — в 1982 году? Аксель решил поднять какие-то старые темы и кучу всякого дерьма. Я больше не смог с ним разговаривать».

Двое старых школьных друзей не разговаривали после этого еще около десяти лет. «Каждые два-три года я звонил в офис и говорил: «Эй, передайте Акселю, чтобы позвонил мне, если хочет». Я хочу сказать… его жизнь такая странная. Мне кажется, я живу вполне обычно. Я могу пойти куда угодно. Думаю, на самом деле людям просто насрать. Но у Акселя все не так, потому что его лицо очень долго постоянно показывали по телевизору, поэтому не думаю, что он мог просто так ходить куда захочется и делать что вздумается. Думаю, из-за этого он и залез в свою маленькую норку на холмах. Он закапывался все глубже и глубже, а теперь, кажется, зарылся настолько чертовски глубоко, что он просто… Конечно, я мог и заблуждаться. Но знаю, что он не водит машину и ничего не делает. Я ни разу, ни разу не видел его в городе. Жить в изоляции может быть вредно, а Аксель уже давно так живет. Знаешь, он все время не спит по ночам…» Иззи сбился, помотал головой, не зная, что еще сказать.

В пятницу, 6 февраля 1998 года, Дуг Голдстейн организовал для Акселя вечеринку-сюрприз, чтобы отметить его 36-летие, и пригласил человек 40 — примерно столько же, сколько приходило на его вечеринки на Хэллоуин, только без детей. Все принесли подарки, а в углу ресторана возвышался гигантский именинный торт. Но близилась полночь, а Акселя все не было, и гости начали уходить. Голдстейн позвонил Акселю на мобильный: новости его не удивили. «Аксель не придет, — сообщил Дуг оставшимся гостям. — Но заказывайте, что хотите, и веселитесь».

Через четыре дня Аксель инкогнито ездил в Феникс, и его арестовали в международном аэропорту «Sky Harbor» за спор со службой безопасности. «Я из вас всю дурь вышибу прямо здесь и прямо сейчас! — кричал он, когда у него просто-напросто попытались проверить багаж. — Мне насрать, кто вы. Вы все маленькие людишки, облеченные властью!» Акселю пригрозили арестом, а он в ответ прорычал: «Мне насрать. Хоть посадите меня в гребаную тюрьму!»

И он успешно провел несколько часов за решеткой в местном участке. Спустя год, после того, как суд признал отсутствие опровержения обвинению в нарушении общественного порядка, его оштрафовали на 500 долларов и назначили один день тюремного заключения, который Роуз уже отсидел. По словам друзей, Аксель вез с собой подарки, которые получил на день рождения, чтобы их посмотрела Шерон Мейнард, жившая в Седоне — своеобразной американской столице нью-эйджа в 185 километрах к северу от Феникса. Согласно заявлению пресс-секретаря «Geffen» того времени, у Акселя в сумке были подарки, в том числе стеклянный предмет, который ему подарил друг на день рождения. А служащие аэропорта так копались в сумке, что он боялся, что стекло разобьется.

Через пару месяцев после этого, чтобы сменить тему, Дуг Голдстейн рассказал, что для нового альбома уже записано 30 песен, в том числе: «Prostitute», «Cock-a-Roach Soup», «This I Love», «Suckerpunched», «No Love Remains», «Friend or Foe», «Zip It», «Something Always», «Hearts Get Killed» и «Closing In on You». Из них в альбоме в конечном итоге окажутся всего две. Он также раскрыл название альбома — «2000 Intentions», и многие приняли это за намек, решив, что альбом выйдет как раз к новому тысячелетию. Но, опять же, это объявление оказалось преждевременным, и название впоследствии изменили на непонятное «Chinese Democracy».

Почти десять лет прошло с выхода предыдущего альбома Guns N’ Roses «Use Your Illusion», и люди смутно представляли, куда теперь зашло творчество группы. Ведь все, кроме Акселя, ушли из группы, поэтому новый альбом встретили настороженно.

В марте того же года их включили в список музыкантов, представленных к Бриллиантовой награде Американской ассоциации звукозаписывающих компаний («RIAA»), так как альбом «Appetite for Destruction» достиг показателя в десять миллионов проданных экземпляров. Но Аксель демонстративно отказался явиться на церемонию — также как Слэш, Дафф и Иззи. На нее пришел только Стивен Адлер, получил награду и сказал несколько слов благодарности.

Как кажется Дугу Голдстейну, единственным, что еще связывало Акселя с его музыкальным прошлым, было то, что он сосредотачивался на деталях, а не на общей картине. «Это то, что в Акселе никогда не менялось. Все думали, что он изменился, но он так же стойко держался до последнего дня моей работы. Ничто не могло застать его врасплох. Все это время я знал Роуза как того же прежнего парня. И должен сказать, что он, наверное, самый верный человек, которого я знал. И точно самый преданный участник группы, с которым я работал. Если ты в его команде, то ты в его команде до конца».

Тем не менее, признается Голдстейн, довольно грустно то, что он пошел по пути, никак не связанному с его профессией. «В колледже я изучал международный маркетинг. И вдруг оказался на работе, никак не связанной с маркетингом. Я только и делал, что тратил, тратил и тратил деньги, все десять лет, пока создавался альбом «Chinese Democracy».

Даже в те периоды, когда Аксель не работал в студии, его огромный штат музыкантов и инженеров получал ежемесячный гонорар в размере 250 тысяч долларов (из них 50 тысяч уходило на студию, 65 тысяч на заработную плату семерым участникам группы, примерно 6 тысяч на гитарных техников, 14 тысяч на инженера звукозаписи и 25 тысяч на инженера программного обеспечения).

Голдстейн рассказывает, что теперь ходил в офис нового руководителя лейбла Джимми Айовайна и каждый месяц лгал, утверждая, что новый альбом идет замечательно. «Иногда мы договаривались о встрече на полчаса, но в итоге она занимала до двух с половиной — и ситуацию только ухудшало то, что некоторым музыкантам так надоело ждать, когда можно будет поработать, что они начали сбегать — как, например, инженер студии Билли Хауэрдел и барабанщик Джош Фриз, основавшие свою собственную группу A Perfect Circle и записавшие альбом «Mer de Noms». Этот альбом разошелся миллионным тиражом, и звучание его было близко к тому индустриальному року, к которому Аксель стремился в «Chinese Democracy», но которого эти музыканты добились гораздо более легким способом. Когда еще и гитарист Рон Финк ушел от Акселя и вернулся в Nine Inch Nails, Роуз снова погрузился в мысли о предательстве и почувствовал себя брошенным».

Голдстейн поясняет: «Аксель удачно подбирал музыкантов — например, взял Джоша Фриза, одного из лучших чертовых барабанщиков и одного из добрейших людей на планете. К сожалению, мы потеряли много отличных ребят, потому что процесс работы над альбомом слишком растянулся и у них появилась возможность заняться другим проектом, с которым можно было поехать на гастроли. Мы потеряли их всех. Но я узнал, что Аксель по-настоящему наслаждается процессом звукозаписи. Он ведь очень-очень-очень-очень кропотлив в этом вопросе, в то время как большинство музыкантов, с которыми я общаюсь, хотят только поскорее играть. Поэтому никто даже отдаленно не относится к процессу так, как Аксель. Знаешь, Роузу хочется создавать нечто такое, что навсегда запомнят, а большинство других музыкантов думают: «Давайте уже это запишем и свалим отсюда».

В сентябре 1999 года в конце туннеля показался свет, когда песня «Oh My God» прозвучала в трейлере нового фильма Арнольда Шварценеггера «Конец света», — только после того, как стерли записи Финка и вместо них записали Дейва Наварро и Гэри Саншайна, бывшего гитариста Circus of Power. Аксель также воспользовался возможностью сделать свое первое публичное заявление за пять лет, в котором описал «Oh My God» как песню о социальных репрессиях глубоких и мучительных переживаний, некоторые из которых охотно принимаются по тем или иным причинам и должное выражение которых (последовательное исцеление, выход и положительный результат) часто осуждается и не принимается. Как бы то ни было, стало ясно, что теперь группа в миллионе километров от «Rocket Queens» и «Paradise City».

Спустя два месяца вышел концертный альбом из двух компакт-дисков под названием «Live Era ’87–’93» — сирота, рожденный уже после тех событий, за которые Аксель отказывался брать ответственность. На самом деле бóльшую часть музыки в этом альбоме дорабатывал Слэш, который рассказал мне: «Я подумал, что, если уж он все равно выйдет, пусть будет как можно лучше». Слэш и Аксель даже не общались по поводу этого альбома напрямую, пояснил он, и связывались через посредников. «Вдруг мы стали обмениваться кучей факсов и телефонных звонков, и при этом нам удалось избегать друг друга». А как поступил Аксель с финальной версией? «Не знаю. Я не спрашивал, и никто ничего не говорил».