Прия вздыхает и качает головой.

Корпусной командир рассматривал подарки.

— Как это хорошо, — сказал он, — что Ее Величество свой портрет прислала. Это ободрит солдата перед боем. Умирать за нее легче будет.

– Иногда я снова испытываю чувство вины. Почти.

Командир корпуса лично решил ехать после обеда в ближайшую дивизию передавать подарки. Отдали по телефону приказание собрать полки, и в пять часов Саблин сел с командиром корпуса в просторную коляску, запряженную парою сытых лошадей, и поехал на биваки. Его сердце билось. Он думал о том, что сейчас он увидит людей, уже знающих, что такое война и смерть, сейчас перед ним будут люди, обвеянные славой войны, люди, которые завтра пойдут умирать. «Что это за люди? — думал он, поднялись ли они духом в предвидении подвига и смерти, или полны мелочными заботами повседневной жизни».

– Только «почти»?

На широком желтом истоптанном и пыльном поле показались ряды низких палаток. Это был полковой бивак. В стороне от него темно-серыми квадратами вытянулись батальонные колонны. На правом фланге ближайшего полка тускло сверкали давно не чищенные трубы музыкантов.

Полки взяли на караул, и музыка заиграла встречный марш.

– Мой план поймать убийцу Чави не сработал бы, не окажись Арчер круглым дебилом, готовым использовать меня в качестве наживки. Так что меня не так уж грызет совесть. Особенно учитывая, что в другом расследовании он проделал то же самое.

Командир корпуса подошел к первому полку, поздоровался с ним и приказал взять «к ноге».

Саблин стоял сзади командира корпуса. Перед ним тянулась неподвижная шеренга солдат. Серые фуражки, скатанные шинели, одетые через плечо на рубахи, серые шаровары, высокие сапоги — все было привычно для Саблина, мирное, хорошее, говорящее о маневрах, но не о войне. Люди смотрели серо и тупо. Их глаза ничего не выражали.

– …однако к вам привыкнуть нелегко, – громко заканчивает Касс. – Когда я работала в другой команде, все было иначе. Можно было по-дружески тусоваться вместе, а когда время от времени нам случалось работать над одним делом, мы просто смеялись над чужими странностями. А теперь странности – неотъемлемая часть жизни, и я беспокоюсь о том, о чем прежде никогда не думала.

Корпусный командир старческим, но громким голосом человека, привыкшего к строю, говорил о том, что Ее Императорское Величество среди своих царственных забот не забыла про армию, вспомнила о солдате и пожаловала каждому свой портрет и подарок на память.

– И о чем, например?

– Например, что будет, когда снова придется работать с другой командой. Что, если меня переведут? Что, если однажды проснусь и вдруг пойму, что вышла за всякие рамки? Какую бродягу вы удочерите следующей?

— В сердце своем храни эту царскую милость, — говорил командир корпуса. — Помни матушку-царицу и иди смело умирать за нее и за Россию.

– Мы уже много лет никого не удочеряли!

У командира корпуса на глазах были слезы. Он был глубоко растроган тем, что он сказал. Солдаты дружно крикнули: «Постараемся, ваше высокопревосходительство», — и опять замолчали.

– Эту бродягу зовут Элиза Стерлинг, и она сидит рядом с вами!

Если б не ухватившая ее за волосы рука Инары, Виктории-Блисс грозила реальная опасность упасть головой в огонь от смеха. Не могу понять, как она еще не отключилась от нехватки кислорода. Прия смеется почти так же сильно: во многом благодаря ей я стала бродягой команды Хановериана. Прия удочерила меня, а следом и остальные.

Приказали составить ружья и стали выдавать по ротам подарки.

Нижняя губа Мерседес подрагивает. Она больше не может сдерживаться и хохочет даже громче остальных. Касс ошеломленно смотрит на нее, отчего Мерседес заливается еще сильнее.

Саблин попросил разрешения остаться на биваке полка и пошел бродить между палатками. Он был чужой здесь. Он разговаривал с офицерами, и старые подполковники говорили с ним, штабс-ротмистром, почтительным тоном. Солдаты только тупо смотрели на его вензеля и аксельбанты и улыбались. Саблин напился чая у командира полка и, сказав, что он пойдет в штаб корпуса пешком, вышел с бивака.

– Ты… – Касс часто моргает. Ее глаза округлились от шока. – Ты… Ах ты потаскуха! Ты дразнила меня!

– Теперь Уоттс должна нам всем по пятьдесят баксов, – сообщаю я. – Она думала, что ты не выдержишь и произнесешь подобную тираду не раньше чем через год после поступления в нашу команду. Но мы с Мерседес лучше тебя знаем.

Яркое маньчжурское солнце тихо опускалось в золотистую дымку тумана. И, как бы прикрепленная к одному громадному коромыслу, по мере того как опускалось солнце, медленно поднималась из-за темных гор громадная красная луна. Вся красота красок маньчжурской осени сверкала на небе пурпуром пламени закатного пожара, ударявшим в розовые нежные тона с золотыми облаками, в зеленые тона изумруда и в темно-синюю парчу глубокого неба, начинавшую серебриться на востоке, где уже ярко сверкали хребты далеких гор. В воздухе было тихо и тепло. Каждый звук разносился далеко и приобретал особое значение. Лаяли в деревне собаки, кричал, икая и окая, осел, мычали коровы. Серый бивак затихал. От него пахло щами и хлебом, и, укрываясь в палатки, он гомонил и казался громадным зверем, с тихим ворчанием укладывающимся спать.

– Ах, вы…

Пока Касс шипит и взрывается негодованием, с хихиканьем встаю с кресла и направляюсь на кухню. На полке аккуратно сложены все вещи, которые я еще раньше попросила захватить Прию. Это означает – только сейчас сообразила, – что она видела дверцы шкафов до того, как Касс их сожгла.

Саблин подошел к краю бивака и сел у дороги под раскидистым карагачем, прислонившись к его широкому стволу. Тень от дерева, бросаемая луною, становилась отчетливее и темнее и наконец скрыла Саблина. На биваке желтыми пятнами стали обозначаться палатки. Солдаты заживали в них свечи, укладываясь спать. Неподалеку три голоса, и должно быть офицерских, тенор, бас и баритон согласно пели песню. Тенор начинал, баритон ему вторил, бас временами дрожал, создавая красивую гармонию. Пели печально и трогательно, видимо хорошо спевшиеся ладные голоса. Саблин прислушивался, и ему гадко стало на душе.

Чтобы удобно нести поклажу, учитывая мое осторожничание из-за ожогов, не обойтись без жонглирования. Когда Прия видит, что я возвращаюсь, то встает и помогает разложить вещи на свободном кресле.



Серый день мерцает слабо,
Я гляжу в окно… —



– Что это, черт возьми? – огрызается Касс. На сегодня лимит ее терпения, вероятно, почти исчерпан.

пели певцы, и песня безотрадно грязная, противная, циничная, рисующая до мерзости гадко-серую русскую жизнь, неслась в красивом, за душу берущем напеве:

– Маршмэллоу, шоколадные батончики, крекеры «Грэм» и металлические шампуры, – информирую я. – Это для смора[68].



Вид чудесный, вид прелестный,
Чисто русский вид… —
закончили певцы и замолчали.



– Ладно, – медленно произносит Касс, растягивая гласные. – Но при чем здесь это?

Смотрю туда, куда указывает ее палец.

«Неужели в этой грязи, в этом сплошном сквернословии укрылась вся русская интеллигенция, неужели это, а не молитва, не гимн, не широкая бодрая великая песня русского солдата напутствует их в бой?.. Ведь завтра поход и бой!» — подумал Саблин, встал и пошел к биваку.

– Мы сожжем мое свадебное платье.

XVI

Он проходил темной тенью, никому не известный и не знакомый, мимо палаток и заглядывал в те, где горели огоньки, где слышны были солдатские голоса.

— Кто там? — иногда спрашивали его из палатки.

— Свой, — отвечал Саблин и шел дальше. Ему была приятна сверкающая луною ночь, тепло, близость к людям, идущим на подвиг.

— Эх, и спасибо большое матушке-царице, — услышал Саблин сильный, задушевный голос чуть нараспев, — вот угодила, вот подумала и ладно все придумала. Или присоветовал ей это какой-либо разумный человек? И рубаху прислала. Ее и одену, в ней и в бой, и коли убьют меня, так в царициной рубахе и в царствие Божие предстану перед трисиятельные очи Господа моего и Бога.

Глава 19

— Ну и дурак, — перебил его мрачный хриплый голос.

Виктория-Блисс практически хрипит, держась за болящие от смеха ребра.

– Мы… сожжем твое свадебное платье, – глухо повторяет Касс.

– Верно. Чтобы сделать смор.

Прия сияет, открывая пакеты.

– Ты выяснила, что заставляло тебя топтаться на месте.

– И что же? – осторожно уточняет Мерседес.

– Я четыре года твердила, что Клифф – придурок, козел и эгоистичный урод, но никогда не упоминала, что еще он делал.

Глубокий вдох. На выдохе я вздрагиваю.

– Он плохо обращался со мной.

Виктория-Блисс резко перестает смеяться, хотя по-прежнему дышит с трудом, прерывисто.

– Я не замечала этого, потому что он применял ту же тактику, что и моя мать всю мою жизнь. До сегодняшнего дня я боялась, что не замечу вовремя, как в новых отношениях появятся проблемы, потому что в прошлый раз попала в безвыходное положение. Мой страх небеспочвенный, но теперь я перестала бояться. Я избавилась и от Клиффа, и от матери. Избавлюсь и от Платья, поскольку поводок остается поводком, хоть усыпь его бриллиантами.

– Можно хотя бы увидеть тебя в нем? – просит Виктория-Блисс.

Я моргаю.

– Ну… наверное, оно на меня не налезет, – признаю́ наконец. – Пока мы с Клиффом состояли в отношениях, я похудела сильнее, чем хотелось. Потом снова набрала вес, чему рада, но это значит…

– Да ничего страшного, если оно не застегнется. Просто хочется увидеть тебя в платье, которое ты выбирала.

– Его выбирал Клифф вместе с моей матерью.

– Ну тогда я просто обязана взглянуть на него.

Прия со смехом перекидывает пакет с платьем через спинку свободного кресла и открывает.

– Вперед, агент Стерлинг: время показа мод.

Одна из тех ситуаций, которых не должно быть, если б не слишком много выпитого алкоголя. Тем не менее каким-то образом я обнаруживаю, что начинаю, дрожа, раздеваться на общем дворе Брэна – Мерседес, зажатая между октябрьскими холодами и испускающим жар камином. Выпутываюсь из бретелек лифчика и спускаю их. Инара встает и помогает Прие натянуть платье мне через голову.

Чертовски огромная гора тюля: даже с помощницами удается просунуть руки в рукава только через несколько минут. Остальные смеются и отпускают шуточки насчет родов. Мои бедра пролезают в платье лишь совместными усилиями Инары и Прии. Расстегиваю и стягиваю лифчик, затем начинаю возиться с белым кружевным болеро, которое накинула бы на свадебной церемонии, чтобы не стоять в церкви с голыми плечами.

Все пять девушек сбиваются в кучу – получше рассмотреть. Из-за пляшущих на белом атласе отблесков пламени наряд выглядит весьма эффектно. Жесткий лиф без бретелек украшен вышивкой белым по белому, бисером и стразами. На бедрах он переходит в широкие тяжелые юбки. Три верхних дюйма, а также нижняя половина первого слоя юбок обшиты кружевом под стать украшениям верхней половины наряда, а через кружевные узоры в форме бабочек виднеется еще больше бисера и стразов.

– Твою мать, выглядишь как фирменный торт Лас-Вегаса, – выдыхает Инара.

– В комплекте еще шла диадема, но я подарила ее племянницам Ширы – играть в переодевание. А один из ее племянников забрал вуаль и натянул в лагере бойскаутов в качестве противомоскитной сетки.

Прия вытаскивает из кармана маленький фотоаппарат. Не слишком навороченный и непрофессиональный – для обычных быстрых снимков, которые делают друзья, а не фотографы.

– Встань-ка в позу, мисс Свадебная Мода.

Делаю неприличный жест в ее сторону. Судя по вспышке, снято.

– А теперь на сцену выходит наш специально приглашенный гость…

Прия с ухмылкой роется в сумке и достает куклу Кена в костюме и темно-желтой ветровке агента ФБР.

– Спецагент Кен! – вопит Мерседес. – Ты принесла его?

О господи… Прия годами снимала спецагента Кена и посылала фотки Брэну. Не только на каникулах с матерью – в любое время, когда ей приходила в голову идея сфотографироваться. Брэн распечатал несколько снимков в большом формате и поместил в рамку – это единственные фотографии, которые он выставлял в своей квартире, да и в Доме тоже.

Беру спецагента Кена за пластиковую ручонку, держу на расстоянии вытянутой руки – словно собираюсь бросить – и смотрю в противоположном направлении. Слышу смех Прии, делающей очередной снимок.

– Вот, – говорит Касс, – именно об этом я говорила.

Тем не менее она соскакивает с кресла, чтобы вытащить из ножен на поясе свой любимый нож.

– Пожалуй, стразы и бисер не стоит бросать в камин – на всякий случай. Брэну и так придется ремонтировать кухню, а кто знает, какую это вызовет реакцию… Давайте не будем заставлять его заниматься еще и садом.

– Но джакузи, Касс…

– Мы хотим, чтобы он добавил его, а не заменил им камин.

– Могу принести ножницы, если надо, – они в доме, – предлагает Мерседес.

– Нет, спасибо.

Касс наклоняется и собирает в ладони кружево примерно на дюйм выше верхнего края.

– Готова?

Бросаю Мерседес спецагента Кена, снова глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю:

– Давайте сделаем это.

Нож Касс достаточно острый, чтобы звук рвущейся ткани был практически не слышен. Внезапно на передней части платья появляется большая прореха. Касс начинает весело насвистывать.

– Повернись-ка на сорок пять градусов влево…

Подчиняюсь. Весь ниспадающий с меня декор волочится по камням. Пока Прия фотографирует, Инара наклоняется поднять упавший лоскут, и на миг появляется ощущение, будто сегодня день моей свадьбы: Шира и другие подружки невесты помогают мне, поправляя подол платья, перед тем как я пойду по проходу к алтарю. Странное чувство.

Как только декор снят, Касс постукивает меня по бедру рукояткой ножа.

– Как хочешь срезать?

– Думаю, вертикальными полосками. Так проще всего. Начать с верхнего слоя, затем пройтись по тюлю, так?

– Смора получится много.

Касс вспарывает ткань снизу, держа лезвие на почтительном расстоянии от моих ног – хотя, чтобы пробиться к ним через слои тюля, потребуются нечеловеческие усилия, – и позволяет силе тяжести проделать основную работу: нож распарывает тонкую ткань. Время от времени раздается щелчок и вспышка – Прия делает очередной снимок. Довольно скоро верхний слой платья валяется аккуратными лоскутами. Мы придвигаем кресла поближе к пламени. Инара протягивает мне шампур, на конец которого уже насажен зефир. После секундного промедления нанизываю сладость поглубже, протыкая ее насквозь. Первый лоскут платья рвется с легкостью. Оборачиваю им зефир на шампуре.

– Да, правильно. Так края поджарятся лучше, – замечает Инара и протягивает новый.

Когда мы пристраиваем шампуры над пламенем, Виктория-Блисс издает громкий радостный вопль: ткань загорается.

Конечно, ткани слишком много, чтобы на один смор приходилась одна полоска – даже с учетом того, что нас шестеро. Так что в промежутках между поджариванием мы снимаем слои тюля, режем на кусочки и бросаем в огонь. И в какой-то момент, кажется, ставим спецагента Кена у закрепленного между подушками шампура – будто он тоже готовит сморы.

Вроде бы.

Раздается шум приближающегося к подъездной дорожке автомобиля. Прия присвистывает.

– Похоже, Эддисон… Так что… Я точно не говорила ему, что мы здесь. А как насчет вас?

– Не говорила, – одновременно выпаливают четыре рта. Виктория-Блисс слишком занята хихиканьем, чтобы ответить.

Через несколько минут открывается задняя дверь Дома, и из нее выходит Брэн; обе его руки чем-то заняты. Поскольку глаза отчасти слепит пламя, не могу разобрать, что у него за поклажа. Брэн подходит к нам и останавливается на безопасном расстоянии от огня, озадаченно склонив голову набок. Зрение становится четче, и я замечаю, что его взгляд перебегает от одного к другому: его девушка в раскромсанном свадебном платье; сморы; бутылки сидра; одна коробка пиццы, которая пропиталась жиром и поэтому не была сожжена; спецагент Кен, наблюдающий за всем с подлокотника кресла. Брэн оглядывает всю картину несколько раз.

– Как твоя рука? – в конце концов спрашивает он. Теперь даже Мерседес и Касс не могут удержаться от хохота.

– Вполне неплохо, – сообщаю я. – Мерседес проверяла ее состояние несколько часов назад. Хочешь смор?

– Мм… нет, пожалуй, откажусь. А это тебе. – Он протягивает букет тигровых лилий, закутанных в розовую ткань. – Такое ощущение, что ты оторвешь мне яйца, если стану извиняться за случившееся. Но, во-первых, мне не стоило кричать на тебя. И кое-какие мои слова были перебором.

– Верно, хотя это не означает, что ты не прав.

Брэн смотрит на все еще виднеющуюся в каминной яме кучу горящего тюля.

– Спасибо, – добавляю я.

Прия вглядывается, что же находится в другой руке Эддисона.

– Это не… ты что – перевязал фунт бекона блестящим розовым бантом?

Даже невзирая на обманчивое освещение, замечаю, как шея и лицо Брэна покрываются стыдливым румянцем.

– Оставлю вас одних, дамы.

Он поворачивается и поспешно скрывается в Доме, даже не пытаясь притвориться, что не бежит.

Я улыбаюсь и утыкаюсь лицом в тигровые лилии. Они трех разных расцветок: тыквенно-оранжевого и розового цветов – и те и другие с черными точками внутри загнутых лепестков, – а также цвéта закатного солнца, с оранжевыми точками на фиолетовых краях. Цветы великолепны.

— От такового слышу, — сказал первый голос.

– Твои любимые? – спрашивает Виктория-Блисс.

— Туши огонь, а то вишь разложился как. Не один. Да и огарок беречь надо.

– Одни из любимых.

— Да ладно.

– Элизе больше всего нравятся голубые аквилегии, – сообщает Прия, – но Эддисон их не принесет, потому что именно такие цветы оставлял на месте преступления преследовавший меня серийный убийца.

Саблин подкрался к палатке и заглянул в нее. На гаоляновой соломе лежало четверо солдат. Пятый разложил у самого входа платок от подарка и на него выкладывал вещи, присланные Государыней. Он вынул теперь портрет ее и долго смотрел на него.

Касс бросает на меня желчный взгляд.

– Серьезно?

– А что? Вполне уважительная причина.

– Ну да. Вы меня испортили. Испортили, говорю!

— А вот за портрет спасибо особое. Ух и красавица она у нас и с детями своими распрекрасными. Много господ я на своем веку поперевидал, ну то господа, а это особая статья, это и над господами господин.

В конце концов от платья ничего не остается. Мне приходится снова натянуть джинсы и куртку, чтобы не умереть от холода. Болеро, как и прочие кружева, усыпано украшениями, так что сжигать его, наверное, небезопасно. Инара просит отдать жакет ей:

— Холоп! — сказал лежавший ближе к нему мрачного вида худой солдат.

– Дочь Софии Джилли собирается весной на школьный бал – думаю, ей понравится. В сочетании с простым платьем не должно походить на торт из Вегаса.

– А если все-таки будет похоже?

— А вы, Филипп Иванович, разве от крестьянства совсем отстали? — спросил лежавший у стены палатки бородатый солдат с добродушным лицом.

– Джилли любит все блестящее. Она заставит это болеро выглядеть так, как ей захочется.

Инара забирает и нижнюю часть юбки – выяснить, получится ли разодрать ее на разные полезные штучки вроде пояса или украшений для волос.

— Я и не занимался им вовсе. Отец буфет держал на добровольном флоте, и я с малых лет с ним на «Саратове» плавал. Много повидал я заморских чудесных стран, четыре раза кругом земного шара обогнули. Да…

Прибираем за собой и шагаем по траве обратно к дому Мерседес, попутно побросав мусор в соответствующие контейнеры возле подъездной дорожки. Мерседес протягивает мою сумку и тычет меня в бок.

– Ты припарковалась за моей машиной, так что утром придется тебя ждать.

Ну а потом, как подрос, завел я самостоятельное дело и прогорел. Вот тогда мне и удалось устроиться буфетчиком в N-ском драгунском полку. Да. Славное это время было, знаете. И наживали и проживали. И долгов мне не платили, и на волоске я висел, и золотили меня, и колотили меня, а бросить я не мог, потому весело мне было. И господа меня любили, и я господ, могу сказать, обожал совершенно.

Отвечаю усмешкой.

— Потому что холуй!

Прия крепко обнимает меня:

— А вы, Захар Петрович, не ругайтесь. Между прочим, и не для вас это

– Чувствуешь себя лучше?

все говорится.

– Да. Словно на грудь давила огромная тяжесть, а теперь ее нет.

Мы смотрим на тяжелый лиф, на выпирающую из него мою грудь и смеемся.

— Слушать противно ваши холуйские рассказы.

Возвращаюсь в Дом, запираю за собой кухонную дверь и иду по коридору в гостиную. На диване развалился поменявший джинсы на фланелевые брюки Брэн в футболке Университета Майами. Ее купила три года назад Мерседес взамен другой, на которую случайно пролился денатурат. Профессиональные риски у нас случаются довольно странные.

Перед Брэном на журнальном столике открытая коробка с фотографиями. Необычно видеть его раскладывающим личные снимки там, где их может увидеть любой вошедший.

— А вы и не слушайте. Вас к этому не обязывают нисколько… Да… Перебил меня господин Закревский, с мысли столкнули… Весело жилось в драгунском полку. И такие господа были хорошие. Полком командовал полковник фон Штейн. Бывало, закутят, загремят, перепьются и начнут за столом собранским полковое учение устраивать. Трубачи сигналы подают, а они, значит, хором командуют, ну прямо соловьями заливаются. Чудно! А потом фон Штейн и кричит: «Господ нет!» И значит, все, один перед другим стараются, чтобы скорее под стол залезть. Толстый у нас такой был полковник Усов, тоже пыхтит, лезет. И сидят так под столом, притаясь. Щиплются, смеются. А фон Штейн опять кричит: «Есть господа!» И, значит, все кидаются из-под стола, и каждый хочет проворство свое перед командиром показать. Занятно!

Кладу сумку на пол возле дивана, а букет – на столик рядом с коробкой.

— Вот мерзавцы. А еще дворяне. Этакие холопы!

– Привет.

– Привет.

Филипп Иванович скосил на говорившего глаза, но промолчал.

Брэн приподнимается на локтях, но не садится. Он выглядит таким усталым и изможденным, словно из него выкачали что-то жизненно важное.

Выпутываюсь из куртки, избавляюсь от обуви и прижимаюсь к нему всем телом.

— Помню еще как-то поручика Сережникова вдруг хоронить вздумали.

– Ты не можешь сейчас быть совершенно в порядке, но, по крайней мере, тебе лучше?

— Умер, что ли? — спросил солдат, похожий на мужика.

— Ничего подобного. Живехонек. Только выпивши очень. Устроили ему из шинелей катафалку, читали всякое над ним, а потом с пением «со святыми упокой» понесли к его жене. И что вы думаете, через месяц на маневре упала под ним, значит, лошадь и придавила. Промучился недели две и умер. Что значит шутка-то была Господу сил неугодная.

— Туда ему и дорога, — проворчал сосед.

– Мне… – Брэн замолкает, проводя пальцами по моей руке, задерживаясь у верхнего края повязки. – Теперь лучше, – наконец произносит он. – Пару часов разбирали с Ианом мои фотографии. Нашли несколько со дня рождения Стэнзи, который отмечали всего за пару недель до этого. Дом был открыт для всей округи. Можем сравнить, замечены ли какие-то лица со снимков в других делах. Я займусь этим не в качестве агента, а в качестве… человека, способного ответить на вопросы.

— И что вы все ворчите и всем недовольны? Ну чем, чем мешали вам эти господа?

– Хорошо.

— О! М-мерзавцы, — воскликнул Закревский.

– Точно?

Прижимаюсь к его груди. Футболка Брэна слегка влажная после душа.

— Что мешали они вам, Захар Петрович? Они баловались, а кому-нибудь убытка от того не было. Если кого побьют или обидят, непременно щедро заплатят и тот еще и доволен, что без труда нажил себе деньги… Да… был у нас еще Красильников, ротмистр. Хороший барин. Как-то вот так понапились все и под утро решили все заведения объезжать. Собрали извозчиков и поехали. Ну, а ему, не знаю уж как, не хватило извозчика. Выходит он со мной, я его поддерживаю, потому что хмельны они очень были, и говорит: «Филипп Иванович, скажи мне, друг сердешный, прилично, чтобы столбовой дворянин, будучи пьян, пешком шел?» я молчу, знаете. А он мне опять: «Нет, Филипп Иванович, дворянин, ежели пьян, никогда пешком не пойдет, потому что тогда он достоинство свое дворянское утеряет. Хоть на чем ни на есть, а должен он ехать». А в ту пору ехали дроги погребальные за покойником. «Стой! — кричит Красильников, — хоть и не вполне прилична колесница сия, а все же лучше, нежели пешком мне идти! Помогай, Филипп Иванович!» Воссели они на колесницу и приказали гнать лошадей вскачь, догонять господ, к заведению Марии Львовны! Да, Захар Петрович, вам не понять этого. Тонкие были люди и веселая была жизнь!

– Знаю, что это поможет в расследовании, но я не против, если это поможет и тебе.

– Только у меня вопрос.

— Плюнул бы я в морду вам, Филипп Иванович, кабы не считал это ниже себя, ибо и скот уважает себя больше, нежели вы. Уже очень вы подлы для меня и гадки!

– Да?

– Если это была только верхняя часть, насколько ужасно остальное платье?

Филипп Иванович сделал скорбное лицо, покачал головою и тихо сказал:

Смеюсь и поворачиваю колено так, чтобы сидеть, не причиняя Брэну боли.

– Очень ужасное, – признаю я. – Очень-очень.

— Вижу, что метал бисер перед свиньями и не поняли меня. Нет, таких людей уже, видно, не будет.

– Мне всегда было любопытно. Но такого я себе даже не представлял.

Он аккуратно завернул портрет Государыни в платок и уложил его в сумку, потом стал укладываться сам и, улегшись, спросил:

Его пальцы танцуют на моих бедрах и двух оставшихся дюймах юбки.

– Ты никогда не видел Платье?

— Гасить, что ль?

Брэн качает головой, мокрые кудри прилипают ко лбу.

– Это не мое дело, – просто отвечает он.

Никто ничего не ответил. Филипп Иванович загасил огарок, и палатка погрузилась во мрак. Саблин тихо отошел от нее и стал выходить с бивака. То тут, то там гасли огни, и бивак, посеребренный луною, казался таинственным.

– Теперь его нет.

У края бивака два солдата встретились с Саблиным. Они шли пьяные и ругались скверными словами.

– Почти нет.

– Ну а что касается этого… – перемещаю его ладонь себе за спину, на толстую прочную ленту банта на заднице. – Оно расшнуровывается сзади.

— У! Манза проклятая, за сахар да за рубаху всего три шкалика дал. А портрета и вовсе брать не хотел, — говорил один.

* * *

Иан прислонился к двери школьного медпункта, глядя, как мальчик на кушетке потирает ссадины на костяшках пальцев и вокруг них. Мэтсон оценил их взглядом профессионала: ничего особо страшного, однако Брэндону придется несколько дней носить на руке бинты. И, судя по нащупывающему что-то изнутри и выпирающему из щеки языку, ему, возможно, выбили зуб.

— И чего она портрет прислала, — сказал второй. — Очень нужСн он солдату!

Последние три месяца детектив Мэтсон следил за Брэндоном и регулярно беседовал с сотрудником школьного отдела кадров: каждая новость заставляла поежиться. Хотя кое-какие известия вызывали даже приливы гордости, но в целом… что за ребенок, черт побери! Прошло меньше двух недель, как его отстранили от занятий, а он уже снова подрался. Иан едва успел закончить беседу с офицером Гутьерресом, как позвонила Ксиомара. Судя по голосу, она едва сдерживала слезы, умоляя о помощи. Просила: «Помогите спасти моего мальчика от него самого». Мэтсон не был уверен, что это так просто.

— Куражится! Как же! Энператриса, подумаешь! Брильянтов что на ей. Деревню купить можно. Она бы брильянты продала, да солдату водки послала, вот то дело было бы. А то подарки, портреты!

Тем не менее Иан стоял здесь, в школе, полной детей, чувствуя неловкость за свой пистолет и слежку за подростком, который слишком быстро залечивает раны.

— И весь-то подарок ходя косоглазый в три шкалика оценил. Вот те и царский подарок!

Он откашлялся.

Они разминулись с Саблиным и пошли, ругаясь и спотыкаясь о колышки палаток, искать свое место.

– Брэндон…

Мальчик резко поднял голову, глаза его широко распахнулись. Он казался слегка напуганным, пока не узнал говорившего. Настороженность во взгляде сменилась колючестью, до боли знакомой Иану за последние месяцы.

«И эти завтра тоже пойдут умирать, пойдут на подвиг, — подумал Саблин. — И Филипп Иванович с его любовью к господам, и мрачный Захар Петрович, и мужичок, все серыми рядами пойдут брать Ляоян… И не возьмут… Как все непонятно и чудно. Какие разные русские люди и как невозможен для них шаблон, один закон!»

– Детектив… – проворчал в ответ Брэндон.

– Позвонила твоя мать. Директор школы говорит, что есть риск твоего исключения.

XVII

Брэндон посмотрел мимо него, сквозь стеклянную часть стены отдела посещаемости школы, – туда, где другой мальчик на что-то жаловался сидящему рядом и не особо сочувствующему ему психологу, пока не пришли его родители. Иан знал – Гутьеррес ему все рассказал, – что это последняя драка в череде стычек Брэндона с плохо ведущими себя мальчишками, из которых вырастут плохо ведущие себя мужчины.

– Идем, – произнес Иан. – Нужно попасть в одно место.

Чуть свет Саблин пошел на бивак. Но бивака уже не было. Кое-где горела подожженная солома у палаток, да остались жестянки, бумаги и кости на притоптанном пыльном поле. Вместо палаток, сжатыми рядами, стояли густою колонною солдаты. Командир полка на рослой лошади, оборотясь лицом к полку, ждал, когда появится адъютант со знаменем. Солнце поднималось из-за фиолетовых гор и бросало косые лучи на солдат. Штыки блестели и искрились.

– Куда, сэр?

– Vamos, chico[69].

«Будет ли штыковая работа?» — подумал Саблин. Он старался угадать, где стоит Филипп Иванович, где пьяницы солдаты и что они думают.

– Вы говорите по-испански как гринго.

– Я и есть гринго, так что все правильно. Пошли.

От деревни показался взвод. Несли знамя. Заиграли армейский поход, полк взял «на караул». Сзади, звеня и дымя, пристраивались кухни.

Брэндон пожал плечами, залепил костяшки пальцев пластырем с остатками марли и оставил неиспользованные медицинские принадлежности на столике школьной медсестры, которая оказывала ему помощь, пока ее не вызвали в класс: у ученика случился приступ эпилепсии. Говорят, она подружилась с Брэндоном.

Иан повел мальчика через стоянку к своему черному седану без опознавательных знаков, в котором все почему-то узнавали полицейскую машину.

На глазах Саблина полк взял на плечо и стал вытягиваться в колонну по отделениям. Головная рота вышла вперед, и дозоры стали расходиться по сжатым полям. Сверкнули штыки, музыка грянула модный марш «Разлуку», и колонна стала виться змеею по пыльной дороге.

Брэндон медлил, переводя взгляд с передних сидений на задние. Детектив прогнал надвигающуюся ухмылку.

Саблина потянуло за нею. Ему захотелось испытать ощущения боя и опасности.

– Сумку назад, задницу – вперед, – угрюмо приказал он. – Ты не под арестом.

Он стоял и смотрел. Солдаты шли мимо, кто в ногу в отделениях, кто шел свободно, стороною. Песенники выходили из рядов, и то тут, то там начиналась песня, и полк становился все меньше, покрывался пылью, уходил вдаль. Уходил добродушный и благожелательный Филипп Иванович, уходил желчный Захар Петрович, уходили те, которые продали китайцу царицыны подарки, всех подхватила и влекла к золотящимся на солнце розовым горам судьба, всем несла тяжелые испытания, может быть, раны, мучения и смерть.

Всю дорогу мальчик молчал, не глядя на спутника, даже когда они свернули на Дейл Мэбри[70]. Вот и хорошо. Иану совсем не нужно, чтобы Брэндон сегодня разговаривал с ним, – нужно, чтобы он слушал. Детектив завернул на стоянку за «Биг Сомбреро». Там припарковались несколько автомобилей, но в целом было тихо. Туристический сезон завершился, все с глубоким облегчением готовились к следующему.



Разлука ты, разлука,
Чужая сторона, —



Уже на стадионе Иан протянул мальчику спортивную сумку, которую любезно достал из шкафчика Брэндона и принес школьный тренер. Затем указал в сторону туалета:

неслось отрывками из туманом сверкающей дали, где синели горы причудливыми очертаниями, рисуясь на голубеющем небе. Становилось жарко. Ветра не было. Густая пыль поднималась над колонною. Вправо шла такая же колонна, влево еще колонна, N-ская пехотная дивизия выдвигалась авангардом и шла к реке Шахе.

– Иди переоденься.

Саблин должен был ехать обратно, в Петербург с докладом Императрице о всем, что он видел. Что же расскажет он ей? Расскажет ли умиленную речь Филиппа Ивановича или расскажет о том, как пропили ее подарки и ее же ругали за них? Чувствовал Саблин, что ему придется лгать Императрице, потому что правда сера, неинтересна и никому не нужна.

Как ни удивительно, Брэндон не стал спорить. Наставник говорил о нем только хорошее, если не считать недовольства по поводу того, что наказания за драки мешали мальчику тренироваться. Сказал, что Брэндон запросто совершал кросс по пересеченной местности: мог начать бежать и только через несколько миль осознать, как далеко оказался. Иан видел, что успокоить его могут только тренировки; когда они прошли мимо нижнего ряда трибуны, подросток потянулся и даже не заметил этого.

Уже нельзя стало различать отдельных людей в колоннах, и только штыки сверкали и горели, как брильянты в пыли, да иногда вдруг донесется обрывок песни, звуки корнета и тяжелые удары барабана, отбивающего такт. И кажется, что слышишь этот марш, от которого веет печалью:

Иан дал ему время на полноценную разминку. В конце концов, он не желал, чтобы мальчик что-нибудь себе повредил. Как только Брэндон закончил и выпрямился, Иан указал на крутой лестничный пролет.



Разлука ты, разлука,
Чужая сторона!
Зачем нас разлучила
Японская война?



– Бегай.

XVIII

– Сэр?..

– Бегай вверх-вниз. Я скажу, когда остановиться.

Следующий час Мэтсон провел на трибуне, перебирая стопку захваченных из полицейского участка документов и не спуская глаз с подопечного. Он не давал команду остановиться, пока не увидел, что колени Брэндона начали дрожать.

Саблин вернулся в Петербург. Дорогой у него было желание рассказать правду. Но что правда? Разве он ее знал? Он видел прекрасные части и видел оборванцев. Но почему они прекрасны, а другие оборваны, он не знал. Кто командует хорошими и кто плохими, он не мог указать. Он представлялся Куропаткину, и Куропаткин очаровал его. Все, что говорил Куропаткин, было мудро и разумно. Выходило так, что Куропаткин совсем не виноват в том, что война неудачна. Он все предвидел и обо всем своевременно докладывал. Сказать это Государю значило обвинить самого Государя во всех неудачах. Саблин не мог этого сделать потому, что по чистой совести не считал Государя виновным. Это была судьба. Саблин знал что Императрица будет его расспрашивать о том, как были приняты её подарки. И Саблин решил передать речь корпусного командира, потом охарактеризовать Филиппа Ивановича мягкими теплыми штрихами, рассказать, как красиво уходила в поля Шахейской долины N-ская дивизия. Создавалась красивая картина батального свойства, вроде нежных акварелей Адама, правда была прикрашена, приглажена, отполирована и лаком покрыта. Саблину было совестно такой правды. Он любил Государя, он был ему искренно предан, и он будет ему лгать. Кто же тогда скажет истину, если Саблин будет лгать! И Саблин мучился. Но когда настал день аудиенции и Государь принял его вечером, после обеда, вдвоем с Императрицей, в присутствии только одной фрейлины, Саблин весело, бодро и ярко рассказал те сцены, которые он видал. Армия была великолепна, порядок в ней образцовый, Куропаткин талантливый и понимающий обстановку вождь, солдаты кроткие, чудо-богатыри, обожающие Государя и идущие в огонь и в воду. Все обстояло благополучно.

Иан резко свистнул и жестом велел мальчику спуститься по ступенькам в последний раз. Бросил ему бутылку воды и поднялся. Подростку пришлось последовать за детективом. Конечно, все это дало Брэндону возможность размяться и остыть, но смахивало на садистское развлечение. Наверное, именно поэтому у Брэна никогда не возникало желания кого-то тренировать.

– Я не могу запретить тебе злиться, – заметил детектив, когда мальчик перестал хрипеть и хватать воздух ртом. – Ты полон злости, и у тебя есть причины. Окружающий мир явно любит пинать тебя по яйцам.

Подросток поперхнулся водой.

Государь печальными большими глазами смотрел на Саблина. Он как будто спрашивал, так почему же четырнадцатидневное Шахейское сражение окончилось вничью? Почему еще погибло пятнадцать тысяч одних убитых солдат и сколько, сколько раненых, почему война остановилась и затихла и маленькая злобная Япония не усмирена и не обуздана? Но Государь ничего не сказал. Он поблагодарил Саблина за его доклад, наградил его боевым орденом за поездку на фронт и, прощаясь, как-то особенно глубоко взглянул на Саблина, будто упрекнул его за ложь. Когда Саблин вышел, он горел мучительным стыдом, точно он сделал какую-то подлость. Но когда думал о том, что он мог бы сделать, понимал, что иного доклада он сделать не мог. Обвинять кого бы то ни было не было ни данных, ни оснований, и он должен был или молчать или сделать то, что он сделал… Шла тревожная, печальная зима. В декабре совсем неожиданно пал Порт-Артур. Сдался. Этого никогда не бывало в истории России. Заколебались тени российских горододержцев — Василия Шуйского, оборонившего от Батура-короля Псков, защитников Севастополя и Баязета. Оставляли крепости, — да, но сдавать никогда не сдавали. Это было ужасно потому, что показывало новое течение в армии — недостаток духа. Но обвинили во всем Стесселя, приклеили к нему ярлык изменника и как-то слишком скоро успокоились. Война была далекая и не затронула Петербурга. Петербург по-прежнему жил шумною, веселою жизнью. Веселились больше, нежели всегда, и если бы не появление то тут, то там громадных лохматых бараньих папах на головах людей, отправляющихся на войну, то о войне и не думали бы. Все шло по заведенному порядку. 6 января в Крещенье на Неве было водосвятие. В этот день был сделан первый выстрел по Государю. Шрапнель, поставленная на картечь, была пущена рукою злоумышленника-солдата от Биржи по Императорскому павильону Но Бог не допустил совершиться злодеянию, и пули пролетели поверх павильона, порвали знамена и выбили стекла во дворце. Признать покушение не хватило мужества. Это затрагивало слишком многих. Батарея была та самая, в которой служил Государь и которою командовал раньше его дядя Великий князь Сергей Михайлович. Признать, что там была крамола, что в гвардии могли найтись люди, посягнувшие на Государя, не смогли. И приписали все несчастному случаю. Так было проще.

– После исчезновения сестры твоя жизнь поменялась и будет меняться дальше. Даже если сегодня Фейт появится на пороге дома, пережитое навсегда останется с тобой. Однако тебе решать, каким человеком это сделает тебя, сынок. Ты сам решаешь, как реагировать.

– Я не…

– Прежде чем прийти за тобой, я провел немало времени с директором школы. Он сказал, что в каждой драке ты защищал одноклассниц.

Саблин, глубоко пораженный этим случаем, ожидал чего-либо со стороны командира батареи. Не оправдания, а казни. «Вот, — думал он, — тот случай, когда есть только два выхода: для маловерующего и могущего дерзать — самоубийство, для верующего и считающего самоубийство грехом — монастырь». Но командир батареи оправдывался, а самое дело затирали и ограничились только переводом его в армию. Никто наказан не был.

– Верно, сэр.

Саблин возмущался, но нигде не нашел сочувствия. Он с ужасом увидел, что загнивало и старое дворянство, высшее общество, опора трона и Государя. Мы оказались дороже его. Честь мундира, свои традиции, благополучие отдельных личностей были поставлены впереди Государя, и гвардия промолчала и признала это. Государь в своей безконечной доброте ничего не сказал, а те, кто обязан был охранять его, не принудили, не заставили его поступить иначе и примерно покарать дерзнувших.

– Ты ведь понимаешь, что, даже защищая их, не вернешь Фейт как по волшебству?

Но, когда Саблин оглянулся кругом, он увидал, что некому было возмутиться, потому что все были заняты личными делами, все веселились и свое веселье ставили выше всего.

– Я делал это по другой причине.

– По какой же?

XIX

– Потому что они не заслуживают приставаний! – огрызнулся Брэндон. – Эти ублюдки дергают их за одежду, лапают и говорят гадости, а когда девочки жалуются, никто ничего не делает! Это неправильно!

– Но почему именно ты?

– Потому что другие сидят сложа руки.

На 9 января между Саблиными, Палтовыми, Ротбеками, Воробьевым, Мацневым и Гриценко было условлено, что они поедут слушать цыган в трактир за Строгановым мостом. Решено это было давно. Тогда, когда пал Порт-Артур, на Наталью Борисовну Палтову нашел особый стих веселиться во что бы то ни стало, чтобы забыть все ужасы войны и позор поражений. Но 9 января произошли в Петербурге крупные безпорядки, войска стреляли в народ, было убито много людей, на Невском кое-где выбиты стекла в магазинах и подожжены газетные киоски, и Саблин был уверен, что поездка к цыганам не состоится. Но в одиннадцать часов, как то было условлено, приехал Степочка Воробьев, за ним следом в роскошном вечернем туалете из черного шелка с пальетками графиня Палтова с мужем, а потом и Ротбек со своей маленькой веселой женой Ниной Васильевной, недоставало только Мацнева и Гриценки. В ожидании их сидели в гостиной и обменивались впечатлениями дня.