— Как! Ты снова встречался с ней? — встревожилась Индиана.

— Мы играли по Интернету, несколько раз. Аманда научит меня игре в го, это сложнее шахмат. Го — китайская игра, ей больше тысячи лет…

— Я знаю, Гэри, что такое го, — перебила Индиана, не скрывая раздражения: в самом деле, не человек, а какая-то напасть.

— Ты, кажется, рассердилась — почему, что стряслось?

— Я не допускаю, Гэри, чтобы моя дочь общалась с пациентами. И прошу тебя, пожалуйста, больше не вступай с ней в контакт.

— Но почему? Я не извращенец!

— Я ничего такого не думала, Гэри. — Индиана попятилась, удивленная, что этот забитый тип способен повысить на нее голос.

— Понимаю: ты, как мать, должна защищать свое дитя, но меня не нужно бояться.

— Разумеется, но все же…

— Я не могу прервать общение с Амандой, ничего ей не объяснив, — перебил ее Брунсвик. — По меньшей мере я должен с ней поговорить. Более того: если позволишь, мне бы хотелось оказать ей знак внимания. Ведь ты говорила как-то, что девочка хочет котенка?

— Ты очень любезен, Гэри, но у Аманды уже есть кошечка, ее зовут Спаси-Тунца. Котенка нам подарила одна моя подруга, Кэрол Андеруотер, — наверное, ты ее видел здесь.

— Значит, я придумаю для Аманды какой-нибудь другой подарок.

— Нет, Гэри, ни в коем случае. Мы ограничим наше общение стенами этого кабинета. Не обижайся, ничего личного.

— Нет, Индиана, — личного очень много. Неужели ты не догадываешься о моих чувствах? — выпалил Брунсвик, весь зардевшись, с отчаянным выражением лица.

— Но ведь мы едва знаем друг друга, Гэри!

— Если ты хочешь больше узнать обо мне, Индиана, спрашивай, я — открытая книга. Холост, детей нет, собран, трудолюбив, добрый гражданин, порядочный человек. Было бы преждевременно посвящать тебя в мое финансовое положение, но скажу наперед: оно очень хорошее. Во время кризиса многие потеряли все, что имели, но я остался на плаву и даже обогатился, поскольку хорошо знаю фондовый рынок. Уже много лет я делаю вклады и…

— Это совершенно меня не касается, Гэри.

— Прошу тебя, Индиана: подумай над тем, что я сказал; если нужно ждать — я подожду, сколько захочешь.

— Лучше тебе отступиться. А также лучше поискать другую целительницу: я не смогу больше тебя обслуживать не только из-за нашего последнего разговора, но и потому, что мое лечение принесло тебе мало пользы.

— Не поступай так со мной, Индиана! Только ты можешь вылечить меня, благодаря тебе я чувствую себя гораздо лучше. Я больше не обеспокою тебя признаниями, обещаю.

Он был, казалось, в таком отчаянии, что ей не хватило твердости настаивать на своем решении; воспользовавшись ее колебаниями, Брунсвик распрощался до следующего вторника как ни в чем не бывало и поспешно удалился.



Индиана заперла дверь на ключ, чувствуя, что ее провели как последнюю дурочку. Чтобы утишить гнев, она ополоснула лицо и руки, с тоской припоминая джакузи в отеле «Фэрмонт». Ах, душистая вода, большие хлопчатобумажные полотенца, холодное вино, изысканная еда, умелые ласки, любовь Алана Келлера, его чувственность и чувство юмора! Однажды, посмотрев по телевизору «Клеопатру» — три часа в обществе упадочных египтян с подведенными глазами и брутальных крепконогих римлян, — Индиана заявила, что в фильме ей больше всего понравилась ванна из молока. Алан Келлер вскочил с кровати, оделся, вышел, ни слова не говоря, а через полчаса, когда она уже засыпала, вернулся с тремя пакетами молока в порошке и развел его в горячей воде джакузи, чтобы Индиана отмокала там, как голливудская фараонша. Вспомнив это, она рассмеялась и спросила себя с болью в груди, как жить без человека, доставлявшего ей столько радости, и сможет ли она полюбить Райана Миллера так, как любила Алана.

К бывшему солдату она испытывала столь сильное физическое влечение, что сравнить его можно было лишь с той страстью, которая в средней школе толкнула ее в объятия Боба Мартина. Это была горячка, постоянный жар. Индиана спрашивала себя, как могла она не замечать этого властного желания или противиться ему, ведь наверняка оно давно уже исподволь зрело, и единственным ответом было то, что любовь к Алану Келлеру значила для нее больше. Она знала свой темперамент, знала, что не может любить всерьез одного, а с другим просто так ложиться в постель, но, побыв с Райаном в маленькой гостинице, сотрясаемой порывами бури, она лучше понимала людей, предающихся безумию страсти.

С тех пор, уже почти две недели, она проводила с Райаном каждую ночь, кроме субботы и воскресенья, когда встречалась с Амандой. А сейчас, в этот самый момент, еще не обслужив последнего пациента, она представляла себе, дрожа от нетерпения, как обнимет его, войдя в лофт, где Аттила, смирившись, уже не выражал воем своего неудовольствия. С теплым чувством припоминала спартанскую простоту комнаты, грубые полотенца, холод, из-за которого приходилось заниматься любовью в свитере и шерстяных носках. Ей нравилось большое, мужественное тело Райана, сила, которая от него исходила, суровость героя-воина, которая в ее объятиях оборачивалась ранимостью. До какой-то степени ей нравилась и его мальчишеская поспешность, ведь Райан никогда не любил по-настоящему, никто не научил его, как доставить удовольствие женщине. Все изменится, когда пройдет первый любовный пыл и у них будет возможность познать друг друга не спеша, решила Индиана. То была приятная перспектива. Райан был удивительным человеком, гораздо более мягким и сентиментальным, чем можно было вообразить, но им не хватало общей истории, всякая связь требует истории, но у них еще будет время лучше узнать друг друга и забыть об Алане.

Индиана прибралась в массажном кабинете, вынесла использованные простыню и полотенца и приготовилась к последнему на неделе сеансу: песику, ее любимому пациенту, такому ласковому, цвета карамели, старенькому, хромающему, который принимал лечение с явной благодарностью. Поскольку оставалось несколько минут, она заглянула в карточку Брунсвика, в которой, к сожалению, не был указан час рождения, без чего не составить точного гороскопа, и набрала номер Селесты Роко, чтобы спросить у нее имя тибетца, который чистит карму.

Суббота, 18 февраля

Педро Аларкон и Райан Миллер, но пятам за которым следовал Аттила, позвонили в дверь Индианы ровно в половине девятого в субботу; сразу за ними пришли Матеуш Перейра, Юмико Сато и ее подруга жизни Нана Сасаки. Индиана созвала их по просьбе Дэнни Д’Анджело и теперь явилась перед ними в строгом черном шелковом платье и в туфлях на высоком каблуке: то и другое ей подарил Алан Келлер во времена, когда пытался превратить ее в великосветскую даму; мужчины, увидев Индиану в таком наряде, встретили ее восхищенным свистом. Никогда еще она не представала перед ними такой элегантной, она вообще не любила черного цвета, считала, что он притягивает отрицательную энергию, и редко носила черное. Аттила с наслаждением принюхивался к аромату разных эссенций, которым пропиталась квартира. Пес ненавидел синтетические запахи, но перед естественными не мог устоять, поэтому и питал слабость к Индиане, которую выделял среди других человеческих существ. Миллер схватил Индиану и поцеловал ее в губы взасос, в то время как прочие гости делали вид, будто ничего не замечают. Потом хозяйка открыла бутылку «Праймуса», красного вина, изысканной смеси карменера и каберне, тоже подаренную Келлером, — не могла же она позволить себе купить бутылку вина, которая стоила больше, чем ее зимнее пальто, — а Миллеру налила его любимой газировки. Раньше «морской котик» считал себя знатоком вин, а когда бросил пить, превратился в тонкого ценителя кока-колы, предпочитая маленькие бутылочки — банки ни в коем случае — мексиканского производства, потому что в них больше сахара, и пил ее безо льда.

Накануне Дэнни пригласил Индиану на свое субботнее представление. Случай особый: у Дэнни был день рождения, и хозяйка клуба, чтобы отметить торжество, поручила ему главную роль, которую он старательно готовил. «Какая мне радость в том, что я буду звездой шоу, если это никому не интересно? Приходи посмотреть на меня, Инди, и приводи своих друзей, пусть поаплодируют». Поскольку Дэнни пригласил ее в самый последний момент, не было времени сколотить внушительную толпу, как бы Индиане хотелось, и пришлось удовольствоваться этой пятеркой верных друзей. Все приоделись для такого случая, даже Матеуш: кроме вечных джинсов, запачканных краской, на нем была накрахмаленная рубашка в полоску и шейный платок. Все в Норт-Бич сходились во мнении, что бразильский художник — первый красавец в околотке, и он об этом знал. Очень высокий, худой, на лице глубокие, скульптурные морщины, желтовато-зеленые кошачьи глаза, чувственные губы и волосы, заплетенные в африканские косички. Его внешность так бросалась в глаза, что туристки часто останавливали его на улице и фотографировались с ним как с местной достопримечательностью.

Юмико и Нана подружились в детстве, в префектуре Иватэ, в Японии, вместе эмигрировали в Соединенные Штаты, вместе жили и работали и предпочитали одинаково одеваться. Этим вечером на них была выходная форма: черные брюки и белый шелковый жакет в стиле Мао. Они поженились 16 июня 2008 года, в тот самый день, когда в Калифорнии были узаконены браки однополых пар, и справили свадьбу в галерее «Мохнатая гусеница», с неимоверным количеством суши и саке и в присутствии всех целителей души из Холистической клиники.

Матеуш помог Индиане с ужином — разные деликатесы из тайского ресторана, на картонных тарелках, с палочками. Друзья расположились на полу, потому что стол служил лабораторией для ароматерапии. Разговор, как всегда в эти дни, вертелся вокруг того, проиграет ли Обама президентские выборы и получит ли «Оскар» фильм «Полночь в Париже». Они выпили бутылку вина, съели на десерт мороженое со вкусом зеленого чая, принесенное японской парой, и расселись в автомобиле Юмико и в грузовичке Миллера; Аттила на переднем сиденье, которое никто не осмелился у него оспорить.

Они доехали до улицы Кастро, припарковались там, оставив в машине пса, который с буддийским терпением был готов часами ждать хозяина, и прошли два квартала до клуба «Нарцисс». В этот час в квартале было оживленно: молодежь, некоторые туристы, ведущие ночной образ жизни, и геи заполняли бары и фривольные театры. В заведение, где выступал Дэнни, вела дверь с голубой неоновой вывеской; ее можно было и не заметить, если бы не очередь и не стайки геев, которые курили и болтали неподалеку. Аларкон и Миллер отпустили парочку шутливых комментариев по поводу ориентации клуба, но покорно последовали за Индианой; та поздоровалась с амбалом, сторожившим дверь, и заявила, что и ее, и ее спутников лично пригласил Дэнни д’Анджело. Внутри заведение оказалось просторнее, чем можно было себе представить, и все же там было душно, клиенты, почти все мужчины, набились как сельди в бочку. В темных углах можно было различить парочки, обнявшиеся или танцующие медленный танец, отрешенные от окружающего, но остальная публика бродила по залу, гомонила, толпилась вокруг стойки, где подавали алкоголь и мексиканские тако.

На танцплощадке, которая также служила сценой, в мерцающем свете под пронзительно звучащую музыку дергались четыре хористки в бикини, увенчанные белыми перьями. Казалось, они так и родились четверней, одинакового роста, в одинаковых париках, с одинаковыми украшениями и макияжем; у всех четверых — одинаково стройные ноги, крепкие ягодицы, длинные шелковые перчатки, груди, вываливающиеся из лифчиков, расшитых стразами. Только приглядевшись поближе и при свете дня, можно было бы обнаружить, что это не женщины.

Друзья Дэнни протолкались сквозь орущую толпу, и служитель подвел их к самой сцене, к столику, заказанному для Индианы. Аларкон, Юмико и Нана направились к стойке — достать чего-нибудь выпить себе и принести Миллеру газировки; последний же все никак не мог взять в толк, что Перейра и он привлекают к себе всеобщее внимание; он полагал, что посетители пялятся на Индиану.

Вскоре хористки в перьях закончили танец, свет погас, и клуб погрузился в кромешную тьму: раздались шуточки, послышались свистки. Так прошла целая нескончаемая минута, и потом, когда остряки приумолкли, хрустальный голос Уитни Хьюстон наполнил зал длинной жалобой любви, задевшей за душу каждого из присутствующих. Желтый луч прожектора упал на середину сцены, где показался призрак певицы, умершей неделю назад; она стояла, наклонив голову, в одной руке микрофон, другая прижата к сердцу: короткая стрижка, сомкнутые веки, открытое вечернее платье, подчеркивающее пышную грудь и стройную спину. Публика замерла, затаив дыхание. Хьюстон медленно подняла голову, поднесла микрофон к губам, и из земных глубин прозвучала первая фраза песни I will always love you. Публика разразилась аплодисментами, за которыми последовала торжественная тишина, а голос пел прощальную песню, полную ласки, обещания, жалобы. То была она: ее незабываемое лицо, выразительные взмахи рук, страстность и грация. Пять минут спустя последние ноты замерли в воздухе под оглушительные рукоплескания. Иллюзия получилась столь совершенной, что Индиане и ее спутникам и в голову не пришло, что знаменитую певицу, каким-то чудом воскресшую, восставшую из мертвых, мог представлять Дэнни д’Анджело, худенький официант из кафе «Россини»; но вот зажегся свет, Уитни Хьюстон поклонилась и сняла парик.



Райан Миллер уже бывал в таких клубах, как «Нарцисс», в других странах, вместе с товарищами по оружию, которые под грубыми шуточками скрывали тот факт, что гей-представления возбуждают их. Его самого развлекали трансвеститы, он считал их экзотическими и безобидными созданиями, будто бы принадлежавшими к другому виду. Миллер считал себя человеком широких взглядов, повидавшим мир; его уже ничто не могло шокировать, и он проявлял терпимость к сексуальным предпочтениям других людей, при условии, по его словам, если таковые не касались детей и животных. Службу геев в армии он не одобрял, их присутствие отвлекало, вело к конфликтам, как и присутствие женщин. Не то чтобы он сомневался в их смелости, пояснял Миллер, но в бою подвергаются проверке мужество и верность, воюют с помощью тестостерона; каждый солдат зависит от своих товарищей, а он лично не был бы спокоен, находись его жизнь в руках гомосексуалиста или женщины. Этой ночью в клубе «Нарцисс», без поддержки боевых товарищей, его толерантность подверглась серьезному испытанию.

Духота, теснота, сексуальность и обольщение, витающие в воздухе; соприкосновение с мужчинами, которые теснились вокруг, запахи пота, спиртного, лосьона для бритья — все это ударило по нервам. Миллер спросил себя, как бы реагировал отец в такой ситуации, и, как всякий раз, когда сын мысленно обращался к отцу, он явился как живой, в безупречном мундире, с наградами на груди, напряженный, с выдвинутым вперед подбородком, с нахмуренным челом, не одобряющий ни сына как такового, ни того, что он делал. «Почему мой сын находится в этом тошнотворном заведении, среди бесстыжих педиков?» — проквакал отец точно так же, как при жизни, не шевеля губами, глотая согласные.

Миллер не смог оценить по достоинству представление Дэнни д’Анджело, потому что к тому времени понял: упорные, ищущие взгляды направлены не на Индиану, а на него; в него проникала толчками эта мужская энергия, завораживающая, опасная, искушающая, которая и отталкивала его, и влекла. Не думая о том, что делает, он схватил стакан Педро Аларкона и выпил виски тремя большими глотками. Спиртное, которого он не пробовал несколько лет, обожгло горло и разлилось по венам до самой последней клеточки, волна тепла и энергии захлестнула его, смывая мысли, воспоминания, сомнения. Что может сравниться с этим волшебным питьем, решил он, с этим расплавленным золотом, пылающим, дарящим наслаждение; с этим божественным напитком, который тебя электризует, придает сил, воспламеняет; с этим виски, которого я, непонятно почему и как, избегал все эти годы, вот болван. Отец отступил на пару шагов и исчез в толпе. Миллер повернулся к Индиане, склонился к ее губам, но остановился на полдороге и, вместо того чтобы поцеловать даму, увел у нее стакан пива; Индиана, завороженная Уитни Хьюстон, ничего не заметила.

Миллер не знал, в какой момент он встал из-за стола и стал яростно проталкиваться к стойке; не знал, чем закончился спектакль и сколько рюмок он выпил, прежде чем совершенно потерял над собой контроль; не знал, откуда взялась ярость, ослепившая его потоком расплавленного металла, когда какой-то молодой парень обнял его за плечи и, приникнув губами к уху, начал что-то нашептывать; не знал, в какой именно момент расплылись очертания реальности и он почувствовал, что раздувается, вылезает из кожи вон, вот-вот лопнет; не знал, как началась потасовка, скольких он молотил, равномерно работая кулаками, и почему кричали Индиана и Аларкон и каким образом он очутился в патрульной машине, в наручниках, окровавленной рубашке и со сбитыми костяшками пальцев.



Педро Аларкон подобрал с пола пиджак Миллера, вынул ключи от грузовичка и поехал следом за машиной, в которой его друга отвозили в участок. Припарковался поблизости и вошел в здание, где полтора часа дожидался, пока один из офицеров не принял его. Аларкон рассказал о произошедшем, стараясь как-то сгладить участие Миллера, а полицейский слушал его рассеянно, не отрывая взгляда от компьютера.

— В понедельник задержанный сможет изложить свое дело перед судом, а пока пусть побудет в камере, оправится от алкогольного отравления и успокоится, — изрек он наконец самым любезным тоном.

Аларкон стал уверять, что Райан Миллер вовсе не был пьян, он находился под воздействием лекарств, потому что получил черепно-мозговую травму во время войны в Ираке, где также потерял ногу, и время от времени ведет себя неадекватно, но при этом совершенно неопасен.

— Ах, неопасен? Расскажите это трем здоровым мужикам, которых увезли на «скорой помощи».

— Офицер, такой инцидент, как в клубе «Нарцисс», произошел впервые. Моего друга спровоцировали.

— Каким образом?

— К нему приставал мужчина.

— Неужели? В этом клубе? Чего только не наслушаешься! — рассмеялся полицейский.

Тогда Педро Аларкон использовал последний козырь и сообщил, что Райан Миллер работает на правительство и выполняет секретное задание; если офицер сомневается в его словах, пусть поищет в бумажнике задержанного, где найдется соответствующий документ, а если и этого недостаточно, он может сообщить код прямой связи с конторой ЦРУ в Вашингтоне. «Сами понимаете: нам не нужен скандал», — заключил Аларкон. Полицейский выключил компьютер, но слушал его, недоверчиво усмехаясь; потом велел посидеть и подождать.

Прошел еще час, прежде чем Вашингтон подтвердил сведения, представленные Аларконом, и еще один, прежде чем Миллера выпустили, заставив подписать заявление. За это время опьянение немного прошло, хотя он и покачивался на ходу. Они вышли из участка около пяти утра: Аларкон отчаянно тосковал по первому утреннему мате, Миллер страдал от чудовищной головной боли, а бедняга Аттила, всю ночь просидевший в грузовичке, жаждал задрать ногу под первым попавшимся деревом.

— Поздравляю, Миллер, ты испортил выступление Уитни Хьюстон, — заметил Педро Аларкон уже в лофте, помогая другу раздеться; перед этим он дал Аттиле пописать и напоил пса.

— У меня голова сейчас разорвется, — пробормотал Миллер.

— Так тебе и надо. Пойду сварю кофе.

Он сидел на краю кровати, закрыв руками лицо, и Аттила тыкался мордой ему в колено. Напрасно Миллер пытался восстановить события этой ночи, угнетаемый бесконечным стыдом, с головой, полной песка, разбитыми губами, опухшими кулаками и веками. Ребра так болели, что было трудно дышать. Это был единственный срыв: три года и месяц он держался, не пил спиртного и не употреблял наркотики, разве только косячок марихуаны время от времени. Бросил по-мужски, без помощи психиатра, на которую, как ветеран, имел право, с одними только антидепрессантами; если на войне он был способен вынести больше тягот и боли, чем простые смертные, поскольку был для этого тренирован, как спасовать перед каким-то стаканом пива? Он не понимал, что с ним случилось, в какой момент он сделал первый глоток и начал скользить в бездну.

— Я должен позвонить Индиане. Дай телефон, — попросил он Аларкона.

— Сейчас четверть шестого утра, воскресенье. Не время для звонка. Выпей это и отдохни, а я погуляю с Аттилой, — ответил Аларкон.

Райан Миллер с трудом проглотил крепкий черный кофе и пару таблеток аспирина и тут же побежал в сортир блевать; тем временем его друг напрасно пытался надеть на Аттилу намордник и поводок. Пес не желал оставлять Миллера в беде и скулил перед дверью туалета: поставив торчком единственное ухо и тревожно вращая единственным глазом, он ждал команды от товарища по несчастью. Миллер на несколько минут подставил голову под душ, под ледяную воду, потом появился из ванной в шортах, весь мокрый, прыгая на одной ноге, и разрешил псу выйти погулять с Аларконом. И тут же рухнул на кровать.

На улице мобильник Аларкона загудел медными трубами: первые воинственные аккорды государственного гимна Уругвая. С трудом удерживая пса на поводке, он выудил телефончик из кармана и услышал голос Индианы: она спрашивала, как там Райан. Она видела ночью, как два могучих офицера полиции волокли его в патрульную машину, в то время как другие два офицера с помощью гориллы-сторожа, стоявшего в дверях, пытались навести порядок в клубе: клиенты, впавшие в раж, подвыпившие, все еще молотили друг друга под крики звезд сцены, так и не снявших перья. Дэнни д’Анджело, спрятавшись за стойкой, наблюдал за катастрофой с нейлоновым чулком на голове, держа в одной руке парик Уитни Хьюстон, а другой размазывая по щекам слезы пополам с потекшей тушью. Больше Индиана ничего не знала. В своем лаконичном стиле Аларкон ее просветил. «Сейчас приеду. Ты сможешь заплатить за такси?» — спросила она.

Через тридцать пять минут Индиана появилась в лофте в ботинках из змеиной кожи, накинув плащ на черное платье, в котором щеголяла ночью, и с подбитым глазом. Поцеловав уругвайца и пса, она подошла к ложу любви, где Миллер храпел, укрытый пледом, который Педро набросил на него. Индиана трясла его, пока он не высунул голову из-под подушки и не приподнялся, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Что у тебя с глазом? — спросил он Индиану.

— Пыталась удержать тебя и попала под горячую руку.

— Я ударил тебя? — ужаснулся Миллер, окончательно проснувшись.

— Это случайность, ничего страшного.

— Как я мог так низко пасть, Инди!

— Все мы иногда падаем, но потом поднимаемся. Одевайся, Райан.

— Не могу пошевелиться.

— Вот так отважный спецназ! Вставай! Пойдешь со мной.

— Куда?

— Увидишь.

Воскресенье, 19 февраля

«Привет, меня зовут Райан, я алкоголик и трезв уже шесть часов». Так он представился, беря пример с тех, кто выступал до него в этом зале без окон, и горячие аплодисменты заглушили его слова. Несколько минут назад Педро Аларкон подвез его и Индиану к зданию, увенчанному башней, на углу улиц Тейлор и Эллис, в самом сердце квартала Тендерлойн.

— Что это за место? — спросил Миллер, когда Индиана за руку поволокла его к двери.

— Церковь Глайд Мемориал. Ты прожил столько лет в этом городе и не знаешь ее?

— Я — агностик. Не знаю, Индиана, зачем мы сюда приехали.

— Посмотри на башню: видишь, на ней нет креста? Сесил Уильямс, афроамериканский пастор, десятилетия был душой Глайд, но теперь удалился от дел. В семидесятые годы его направили сюда, в умирающую методистскую церковь, и этот человек превратил ее в духовный центр Сан-Франциско. Он велел снять крест, потому что это символ смерти, а его община восславляет жизнь. Мы затем и пришли сюда, Райан: восславить твою жизнь.

Она объяснила, что Глайд — это местная достопримечательность, церковь привлекает туристов благодаря непревзойденному хору и политике раскрытых объятий; там привечают всех, вне зависимости от веры, национальности или сексуальной ориентации, — христиан любой конфессии, мусульман и иудеев; наркоманов и нищих; миллионеров из Силиконовой долины и королев косячка; кинозвезд и разгуливающих на свободе преступников, не отвергая никого; Индиана добавила, что при церкви действуют сотни программ, направленных на то, чтобы помочь, приютить, одеть, выучить, защитить и реабилитировать самых бедных людей, потерявших всякую надежду. Индиане и Миллеру пришлось-таки потолкаться: на паперти стояла длинная очередь за бесплатным завтраком. Миллер узнал, что Индиана несколько раз в неделю приходит помогать на раздаче с семи до девяти — единственные часы, когда она свободна, — и что церковь круглый год трижды в день кормит тысячи нуждающихся. Для этого требуется шестьдесят пять тысяч часов работы добровольцев. «Я вкладываю какую-то сотню, но добровольцев столько, что нужно становиться в очередь», — сказала она.

В такой ранний час люди не собрались еще в великом множестве на воскресную службу. Индиана знала, куда идет, и привела Миллера прямо в небольшой внутренний зал, куда пришла первая в это утро группа Анонимных алкоголиков. Человек шесть скопилось у бокового стола, где стояли термосы с кофе и тарелки с печеньем; минут за десять должны были подтянуться остальные. Потом они расселись на пластиковых стульях, образовав круг, всего пятнадцать человек, всех национальностей, возрастов, цветов кожи, в своем большинстве мужчины, почти все изнуренные, изношенные пагубным пристрастием, один со следами недавней драки, как Миллер. Индиана, здоровая и жизнерадостная, казалось, забрела сюда по ошибке. Миллер ожидал какого-нибудь урока или собеседования, но вместо этого тощий человечек, близорукий, в толстых очках, открыл собрание. «Привет, я Бенни Эфрон, алкоголик. Вижу новые лица. Добро пожаловать, друзья», — представился он, и остальные в порядке очереди последовали его примеру.

Подбадриваемые замечаниями или вопросами Эфрона, несколько человек рассказали о себе: как они начали пить, как потеряли работу, семью, друзей, здоровье и как пытаются вернуться к нормальной жизни в Обществе анонимных алкоголиков. Один мужчина с гордостью показал жетон с цифрой 18: восемнадцать месяцев трезвости, и все зааплодировали. Одна из четырех женщин, бывших в группе, растрепанная, дурнопахнущая, со скверными зубами и бегающим взглядом, призналась, что совсем потеряла надежду, потому что раз за разом снова тянется к спиртному, и ей аплодировали тоже — за то, что она сделала над собой усилие и пришла в этот день. Эфрон сказал женщине, что она на правильном пути; она сделала первый шаг, признав, что не в силах больше распоряжаться своей жизнью, и добавил, что надежда возродится, если отдать себя во власть высшей силы. «В Бога я не верю», — вызывающе произнесла женщина. «Я тоже, но я доверяюсь высшей силе любви, которую сам могу дать и которую получаю», — сказал этот тощий очкарик. «Меня никто не любит и никогда не любил!» — выкрикнула женщина и, покачиваясь, вскочила с места, готовая убежать, но Индиана встала у нее на пути и крепко прижала к себе. Женщина вырывалась, старалась освободиться, но через несколько секунд обмякла, рыдая, в объятиях молодой красавицы, по-матерински крепких. Так они стояли, тесно прильнув друг к другу, целую вечность, как показалось возмущенному Миллеру, а потом женщина успокоилась, и обе уселись на свои места.

Райан Миллер открыл рот только затем, чтобы представиться, а потом слушал рассказы других, втянув голову в плечи, локтями опершись о колени: тошнота и боль в висках одолевали его. С этими людьми у него было больше общего, чем он подозревал до прошлой ночи, когда в минуту рассеяния или раздражения сделал первый глоток и снова стал на какое-то время могучим, непобедимым мачо из своих юношеских фантазий. Как мужчины и женщины, окружавшие его, он тоже был заточен в своем теле, тоже трепетал перед врагом, притаившимся внутри и ждущим только случая, чтобы все разрушить; врагом столь осторожным, что Миллер почти позабыл о его существовании. Виски, подумал он, этот его золотистый цвет, эти солнечные блики; а как восхитительно позвякивают в бокале кубики льда! Вспомнил и пиво: мускусный запах, мелкие пузырьки, легкая пена.

В чем же я оступился? — спросил он себя. Всю жизнь он тренировался, стремясь всех превзойти, укреплял дисциплину, учился владеть собой, боролся со слабостями, но в самый неожиданный момент враг вылезал из берлоги и набрасывался на него. Раньше, когда у него был повод, вроде одиночества и несчастной любви, чтобы поддаться искушению и на какое-то время забыться, опрокинув стакан, он соблюдал трезвость. И никак не мог понять, почему сплоховал сейчас, заполучив все, чего только мог пожелать. Вот уже две недели он был счастлив и доволен собой. То благословенное воскресенье, когда он наконец смог сжать Индиану в объятиях, изменило его жизнь, он всецело отдался волшебству любви и удовлетворенного желания, чудесному ощущению того, что он любим и не покинут; ощущению иллюзорному — что он навсегда искупил все свои грехи и излечился от всех своих ран. «Меня зовут Райан Миллер, я — алкоголик», — повторил он про себя, чувствуя, как в глазах закипают слезы, и им овладело непреодолимое желание бежать из этого места, но Индиана положила руку ему на плечо и удержала. Когда через сорок пять минут все направились к выходу, некоторые дружелюбно хлопали его по спине, прощались, называя по имени. Миллер не отвечал.



В полдень Индиана и Райан отправились на пикник в тот же самый лес вековых секвой, где две недели назад их застигла буря, благодаря которой они обрели друг друга в любви. Погода была неустойчивая, порой слегка моросило, порой облака расходились, и робко выглядывало солнце. Райан принес сырую курицу, лимонад, уголь и кость для Аттилы; о сыре, хлебе и фруктах позаботилась Индиана. У нее была старинная корзинка с подкладкой в белую и красную клетку, одна из немногих вещей, доставшихся от матери, идеально подходящая для того, чтобы носить еду, тарелки и стаканы для пикников. В парке не было ни души, только летом он заполнялся народом, и они устроились на своем излюбленном месте, у самой реки. Усевшись на толстое бревно, завернувшись в пончо, ждали, пока прогорят уголья, чтобы поджарить курицу, а Аттила, впав в неистовство, гонялся за белками.

Лицо Миллера напоминало разбитую тыкву, тело — целую карту синяков и ссадин, но он был благодарен судьбе: в соответствии с примитивным понятием о справедливости, внушенным отцовским ремнем, наказание искупает вину. В детстве царили ясные правила: за всякий злой умысел или оплошность нужно платить — таков закон природы. Если какая-то проказа Райана ускользала от отца и мальчик избегал кары, ликование длилось недолго, очень скоро его охватывал страх, ему казалось, что само мироздание поквитается с ним. В конце концов, лучше уж вытерпеть несколько ударов ремнем, чем жить под угрозой неизвестного воздаяния. Злой умысел или оплошность… Сколько же таких поступков он совершил за четыре десятилетия — без сомнения, много.

В годы солдатской службы, молодой, сильный, в пылу приключения или в грохоте войны, окруженный товарищами, защищенный силой оружия, он никогда не оценивал свое поведение и не подвергал сомнению безнаказанность, которой пользовался. Грязная игра на войне позволительна, он никому не обязан отчетом. Он с честью выполнял обязательство защищать свою страну, был «морским котиком», одним из отборных, легендарных воинов. Задаваться вопросами он начал позже, в те месяцы, когда лежал в госпитале, когда выздоравливал, мочась кровью и учась ходить с железными скрепами в культе, и решил тогда, что, если и был в чем-то виноват, с лихвой искупил вину, потеряв ногу, товарищей, военную карьеру. Цена оказалась столь высока — сменить жизнь героя на банальное существование, — что он почувствовал себя обманутым. И предался лживому утешению, какое приносили алкоголь и сильные наркотики, борясь с одиночеством и отвращением к себе, тихо изнывая в убогом многоквартирном доме «Вифезда».

И когда желание покончить с собой стало почти неодолимым, Аттила спас ему жизнь во второй раз. Через четырнадцать месяцев после того, как Райана вывезли из Ирака, привязанного к носилкам и одурманенного морфином, пес подорвался на мине в пятнадцати километрах от Багдада. Это вывело Миллера из летаргии, поставило на ноги: у него появилась новая задача.

Мэгги, соседка по «Вифезде», семидесятилетняя вдова, с которой он подружился, играя в покер, пришла к нему на помощь. Ей он обязан другим своим лозунгом: кто ищет помощи, всегда находит ее. То была крепкая старуха с лексиконом и манерами пирата — она двадцать лет отсидела в тюрьме, прикончив мужа, который чуть не переломал ей все кости. Только с этой бабищей, которой боялись все соседи, Миллер мог общаться в тот смутный период своего существования, и она отвечала ему со своей обычной грубостью и удивительной добротой. Вначале, когда он еще не мог управиться в одиночку, она готовила ему еду и возила по врачам; позже, когда он нажирался до потери сознания или накачивался наркотиками, подбирала с пола, доставляла домой и развлекала, играя с ним в карты и просматривая боевики. Узнав, что приключилось с собакой, Мэгги решила: если пес выживет, Миллер может заполучить его, только если образумится, ведь никто не доверит такого героя человеческому отребью вроде него.

Миллер отказался от программ реабилитации алкоголиков и наркоманов в военном госпитале, как раньше отказался от услуг психиатра — специалиста по посттравматическим синдромам, и Мэгги полностью согласилась с ним: в самом деле, только маменькины сынки прибегают к таким методам, есть другие меры, более быстрые и действенные. Она вылила спиртное в раковину и спустила наркотики в унитаз; потом заставила его раздеться и забрала всю одежду, компьютер, телефон и протез. На прощание подняла большие пальцы в знак того, что все обернется к лучшему, и заперла Миллера на ключ, оставив его одного, хромого и в чем мать родила. Миллер был вынужден терпеть муку первых дней воздержания, дрожа от холода, галлюцинируя, доведенный до бешенства тошнотой, тоской и болью. Тщетно пытался он вышибить дверь, напрасно связывал простыни, чтобы вылезти из окна: квартира располагалась на десятом этаже. Миллер колотил в стену, которая отделяла его от Мэгги, пока не разбил в кровь кулаки; у него так стучали зубы, что один сломался. На третий день он рухнул, выбившись из сил.

Мэгги зашла проведать его вечером и обнаружила бедолагу свернувшимся на полу: он тихо стонал и казался более-менее спокойным. Бабка повела его в душ, накормила горячим супом, уложила в постель и уселась рядом сторожить его сон, делая вид, будто смотрит телевизор.

Так началась новая жизнь Райана Миллера. Он втянулся в обыденные дела — поддерживал трезвость, добивался, чтобы ему отдали Аттилу, который к тому времени оправился от ран и получил награду. Формальности обескуражили бы кого угодно, но Миллера влекла неимоверная благодарность. С помощью Мэгги он написал сотню прошений на имя разных военных чинов, пять раз ездил в Вашингтон, добился личной встречи с секретарем Министерства обороны благодаря письму, подписанному однополчанами. Тот пообещал, что Аттилу доставят в Соединенные Штаты и после обязательного карантина Миллер сможет его забрать. В эти месяцы утомительной бюрократической возни он отправился в Техас, готовый потратить все свои сбережения на лучший в мире протез; начал тренироваться для участия в соревнованиях по триатлону и нашел способ употребить во благо опыт, приобретенный на военной службе. Он был специалистом по коммуникациям и системам безопасности, имел связи среди высшего командования, безупречный послужной список и четыре награды как доказательство твердости характера. Тут он и позвонил Педро Аларкону в Сан-Франциско.



Дружба Миллера с Аларконом началась, когда первому исполнилось двадцать лет. Окончив среднюю школу, Райан поступил в подразделение «морских котиков», желая доказать отцу, что он такой же мужчина, ничуть не хуже; кроме того, с высшим образованием он, наверное, и не справился бы: плохо говорил и писал, не мог ни на чем сосредоточиться. В школе он не проявлял ни малейшего интереса к учебе, но отличался в спорте, был подтянутым, мускулистым и думал, что сумеет выдержать любую физическую нагрузку; тем не менее его исключили из «морских котиков» после «адской недели», самой жестокой недели тренировок, ста двадцати убийственных часов, за время которых проверялась закалка каждого, его способность добиваться цели любой ценой. Райан понял, что самая мощная мышца — сердце, и когда тебе кажется, будто уже невозможно сопротивляться боли и усталости, все еще только начинается, тебе предстоит выкладываться дальше и дальше, никогда не доходя до предела. К унижению от провала прибавилось глубочайшее презрение, с каким отец принял эту новость. Для контр-адмирала в отставке тот факт, что сын не выдержал испытания, только подтверждал невысокое мнение, какое этот потомственный военный о нем имел. Они никогда не говорили на эту тему, каждый замкнулся в угрюмом молчании, которое пролегло между ними почти на десятилетие.

Следующие четыре года Миллер изучал информатику и яростно тренировался, чтобы снова записаться в «морские котики»; речь уже шла не о соревновании с отцом, но об истинном призвании — Райан знал, в чем заключается эта служба, и хотел посвятить ей жизнь. В университете дела пошли хорошо, потому что один из преподавателей лично заинтересовался им, помог с речью и письмом, научил концентрироваться и преодолевать барьер, препятствовавший полноценной учебе; заставил ершистого юнца поверить в свои умственные способности и убедил закончить образование и только потом поступить в спецназ. Этим преподавателем был Педро Аларкон.

В 1995 году, когда Миллер достиг своей цели, стал «морским котиком» и командующий во время праздника Нептуна прицепил ему на грудь значок, он прежде всего позвонил своему бывшему преподавателю и похвастался ему. Райан пережил и «адскую неделю», и долгие месяцы тяжелых тренировок на воде, в воздухе и на суше, выносил жару и холод, лишал себя отдыха и сна, привыкая к трудностям и физическим страданиям, черпая силу в неразрывных узах товарищества, и принял присягу, готовый к подвигам и героической смерти. Следующие шестнадцать лет, до ранения и отставки, Миллер редко виделся с Аларконом, но связь между ними не прерывалась. Пока Райан выполнял секретные задания в самых горячих точках, уругвайца пригласили в Стэнфордский университет преподавать основы искусственного интеллекта. Так Миллер узнал, что его старый друг — чуть ли не гений в своей отрасли.

Педро Аларкон с энтузиазмом одобрил идею, высказанную бывшим учеником: разработать сложные системы безопасности для вооруженных сил, и рассудил, что для этого Миллеру нужно закрепиться одновременно и в Вашингтоне, и в Силиконовой долине, единственном месте, где можно развивать технологию такого типа. В десяти минутах от Пентагона Миллер снял офис, который должен был служить для него базой, уложил свои скудные пожитки и переехал вместе с Аттилой в Калифорнию. Уругваец встречал их в аэропорту, готовый помогать, оставаясь при этом в тени, поскольку из-за своего политического прошлого был на подозрении.



Индиане была известна в общих чертах история Миллера, даже то, что он помирился с отцом перед смертью старика, но она ничего не слышала о миссии в Афганистане, которую Райан снова и снова переживал в кошмарных снах. В лесу секвой, следя за курицей, которая из-за сырости жарилась ужасающе медленно, солдат поведал ей о событиях той роковой ночи. Объяснил, что убивать издалека, как в обычной современной войне, — понятие отвлеченное, что-то вроде видеоигры; ты ничем не рискуешь, не испытываешь никаких чувств, твои жертвы не имеют лица, но в настоящем бою испытанию подвергается мужество и человечность каждого солдата. Реальная возможность погибнуть или получить ужасные ранения накладывает отпечаток на психологию и на душевный строй, это опыт, единственный в своем роде, его невозможно передать в словах, нужно самому пережить эту экзальтацию, смесь ужаса и веселья. «Почему мы воюем? Потому что это первобытный инстинкт, такой же мощный, как инстинкт выживания», — сказал Миллер, добавив, что после, в гражданской жизни, ничто не может сравниться с войной, все кажется пресным. Насилие касается не только жертв, но и тех, кто его применяет. Его готовили к смерти и страданиям, он мог убивать, он это делал многие годы, без счета, без угрызений совести; мог он и пытать, если нужно было получить информацию, хотя предпочитал возложить эту обязанность на кого-нибудь другого: его от таких дел мутило. Убивать в пылу боя или мстя за смерть товарища — это одно, в такие минуты не думаешь, действуешь вслепую, тебя направляет жгучая ненависть, враг теряет человеческий облик и не имеет уже с тобой ничего общего. Но убивать мирных жителей, глядя им в лицо, — женщин, детей — другое дело.

В начале 2006 года разведка донесла, что Усама бен Ладен скрывается в горной цепи на границе с Пакистаном, куда отступила «Аль-Каида» после вторжения американцев. Область, обозначенная на карте, была слишком обширной, чтобы ее можно было всю прочесать: сотни пещер и природных туннелей, суровые горы, населенные племенами, которых объединяет ислам и ненависть к американцам. Спецназовцы сделали ряд вылазок в эти скалистые, засушливые края, понеся значительные потери: мусульманские бойцы использовали свое знание местности, чтобы устраивать засады.

Сколькие из этих жалких козопасов, точно таких же, как их предки много веков назад, были на самом деле бойцами? Сколькие из глинобитных хижин таили в себе склады оружия? Что переносили женщины под черными одеждами? О чем было известно детям? «Морских котиков» послали в уверенности, что Усама бен Ладен где-то в пределах досягаемости, спецназу был отдан приказ убить его, а если найти террориста не получится, по крайней мере раздобыть информацию и сделать так, чтобы местное население перестало помогать ему. Цель, как всегда на войне, оправдывала средства. Почему именно эта деревня? Не дело Райана Миллера это выяснять, его дело — выполнять приказ без колебаний; почему их подняли в атаку, законны ли их действия, его не касается.

Эту атаку он помнил во всех деталях, видел ее во сне, переживал раз за разом, неумолимо. «Морские котики» и собака движутся осторожно, стиснув зубы, таща на себе по сорок три кило защитных костюмов и снаряжения, включая боеприпасы, воду, провизию на два дня, батарейки, хирургические зажимы и морфин, не говоря уже об оружии и касках, снабженных фонариками, видеокамерами и переговорными устройствами. На них — перчатки и очки ночного видения. Они — избранные, предназначенные для самых секретных и опасных заданий. Их сбросили с вертолета в трех километрах от селения, их поддерживает авиация и контингент морской пехоты, но в эти минуты они одни. Аттила прыгнул вместе с Миллером, на одном парашюте, примотанный к хозяину поводком, в наморднике, напряженный, обездвиженный: этот прыжок в пустоту — единственное, чего он боится; но стоит встать на твердую землю, как собака готова к бою.

Враг может таиться где угодно — в одном из этих домов, в горной пещере, позади них. Смерть может прийти во множестве обличий: мина, снайпер, самоубийца с поясом, начиненным взрывчаткой. Вот в чем ирония этой войны: с одной стороны, прекрасно подготовленная, на славу вооруженная армия, подавляющая сила одной из самых могучих в истории империй, а с другой — фанатичные племена, готовые защищать свою землю как угодно, хоть камнями, если не хватает оружия. Голиаф и Давид. Первый располагает непревзойденной технологией и вооружением, но это толстокожее чудище, согнувшееся под весом всего, что оно тащит на себе, в то время как враг легок, ловок, хитер и знает эту страну. Это оккупационная война, ее нельзя вести долго, потому что невозможно до бесконечности подавлять непокорный народ. Такую войну можно выиграть тактикой выжженной земли, но в человеческом плане оккупант обречен на поражение, и обе стороны знают: это лишь вопрос времени. Американцы по возможности избегают побочных эффектов, они дорого обходятся: с каждым убитым жителем, с каждым разрушенным домом растет число бойцов и ярость населения. Враг неуловим, невидим, он исчезает в селениях, смешивается с пастухами и крестьянами, выказывает безумную отвагу, а «морские котики» уважают отвагу, даже у такого врага.



Райан Миллер идет впереди, рядом с ним — Аттила. На собаке бронежилет, специальные очки, наушники, чтобы пес мог слышать команды, и видеокамера на лбу, чтобы передавать видеоряд. Пес молодой, игривый, но, когда на нем боевая амуниция, он превращается в неуязвимое чудище из древних мифов. Его не пугает пулеметный огонь и взрывы гранат, он умеет отличить выстрелы своих от вражеских выстрелов, чутко улавливает рокот мотора американского грузовика и стрекот спасательного вертолета; он натаскан на поиск мин и обнаружение засад. Пес все время рядом с Миллером, в случае грозящей опасности прижимается к нему, предупреждая; если видит, что человек упал, защищает его ценой собственной жизни. Аттила — одна из двух тысяч восьмисот боевых собак, приписанных к американскому контингенту на Среднем Востоке. Миллер понимает, что не должен привязываться к псу, Аттила — оружие, материальная составляющая боя, но прежде всего он — товарищ, они угадывают мысли друг друга, вместе едят и спят. Миллер беззвучно шепчет добрые слова и треплет пса по холке.

Мускулы Аттилы напрягаются, шерсть встает дыбом, поднимается верхняя губа, и ощеривается невиданная пасть с титановыми клыками. Пес первым переступит порог, он — пушечное мясо. Он движется осторожно и решительно, остановить его может только голос Миллера в наушниках. Пригнувшись, не издавая ни звука, невидимый среди теней, Райан Миллер идет следом, крепко сжимая автомат М-4, самое подходящее оружие для ближнего боя. Он уже не думает, он готов, сосредоточен на цели, но всеми органами чувств фиксирует происходящее вокруг, зная, что товарищи веером рассыпались вокруг деревни, чтобы одновременно пойти на приступ. Враг, застигнутый врасплох, даже не поймет, что произошло: молниеносная атака.

Первый дом с южной стороны достается Миллеру. В бледном свете убывающей луны он едва различает халупу, приземистую, квадратную, из глины и камня, настолько слитую с почвой, что кажется, будто она сама собой оттуда произросла. Миллер вздрогнул: заблеяла коза, во второй раз нарушив ночную тишину. В десяти метрах от двери он останавливается: из дома вроде бы доносится детский плач, но тут же стихает. Интересно, думает Миллер, сколько террористов прячется в этой пастушеской хижине; глубоко вдохнув, наполнив легкие до отказа, он делает знак собаке, которая смотрит на него сквозь круглые очки, и оба бегут по направлению к дому. В тот же миг и товарищи врываются в деревню — крики, выстрелы, проклятия. «Морской котик» дает по двери автоматную очередь и тут же выбивает ее ударом ноги. Аттила вбегает первым и замирает, готовый атаковать, ожидая только команды. Миллер заходит следом в очках ночного видения, оценивает ситуацию, прикидывает площадь, расстояние от стен, высоту потолка: он такой низкий, что приходится пригибаться; автоматически фиксирует земляной пол, жаровню с прогоревшими угольками, кухонную утварь, развешанную над погасшим очагом, три или четыре деревянные табуретки. В жилище только одна комната, на первый взгляд пустая. Миллер по-английски приказывает оставаться на местах; Аттила рычит. Все происходит так быстро, что впоследствии Миллер не сможет восстановить события; в самые неожиданные моменты будут всплывать отрывочные образы, с мучительной силой терзая память; в кошмарных снах события этой ночи повторятся тысячу и один раз. Миллер так и не смог упорядочить их и до конца понять.

Солдат снова кричит на своем языке, замечает какое-то движение у себя за спиной, оборачивается, жмет на спуск, раздается очередь, кто-то падает с задавленным стоном. Грохот сменяется внезапной тишиной, ужасной паузой, когда солдат поднимает очки и включает фонарик, луч света скользит по комнате, останавливается на неясных очертаниях лежащего тела; Аттила прыгает, впивается зубами. Миллер подходит ближе, отзывает собаку, та не хочет отпускать добычу, приходится повторить команду. Солдат ногой переворачивает лежащего, дабы убедиться, что он мертв. Ворох черного тряпья, морщинистое, обветренное лицо: старуха.



Райан Миллер испускает проклятие. Побочный эффект, думает он, а может, и нет: что-то явно не так. Он уже собирается уходить, но краем глаза замечает какое-то движение у противоположной стены, в темноте; быстро оборачивается, светит фонариком: человеческая фигура притаилась в углу. Их разделяет несколько шагов, Миллер приказывает не двигаться, срывается на крик, но фигура распрямляется с хриплым звуком, похожим на рыдание; что-то блеснуло в руке: оружие. Без колебаний он жмет на спуск, автоматная очередь сметает врага, приподнимает с пола, кровь брызжет Миллеру в лицо. Он стоит неподвижно, выжидает, у него такое чувство, будто он где-то далеко-далеко, безразлично взирает на экран, где разворачивается эта сцена. На него внезапно накатывает усталость, проступает пот, по телу бегут мурашки — так всегда бывает после выброса адреналина.

Наконец, решив, что опасность миновала, солдат подходит к телу. Молодая женщина. Пули не тронули ее лица, она совсем юная и очень красивая, густые, темные, волнистые волосы разметались по полу, глаза открыты — большие светлые глаза, обрамленные черными ресницами и бровями; на ней легкая туника, вроде ночной рубашки, она босиком, а подле разжавшейся руки лежит обычный кухонный нож. Под окровавленной туникой виден большой живот: Миллер понимает, что женщина беременна. Она смотрит Миллеру в глаза, он понимает, что жить ей остается несколько секунд и ничем нельзя помочь. Светлые глаза тускнеют. Рот солдата наполняется слюной, он сгибается пополам, пытаясь удержать рвоту.

Едва две-три минуты прошло с тех пор, как Миллер вышиб дверь, и вот все кончено. Нужно двигаться дальше, продолжать зачистку деревни, но прежде — убедиться, что больше в доме никого нет. Он слышит, как рычит Аттила, светит фонариком и видит, что пес пробрался за очаг, там — маленькая комнатка, окон нет, на полу — солома: кладовка, не иначе; Миллер подмечает куски вяленого мяса на крюках, мешок с каким-то зерном, рисом или пшеницей, пару кувшинов с маслом, банки персиков в сиропе, явно купленные из-под полы, совершенно такие же, как на американских базах.

Аттила готов к броску, Миллер подзывает его, светя фонариком на кривые глинобитные стены, потом ворошит ногой солому и обнаруживает, что пол здесь не земляной, как везде в хижине, но дощатый. Очевидно, под этим полом что-то есть — может быть, взрывчатка, может быть, вход в пещеру террористов, — и Миллер знает, что должен вызвать подкрепление, но он вне себя; сам хорошенько не понимая зачем, он становится на одно колено и дергает доски одной рукой, другой сжимая автомат. Много силы не требуется, три дощечки поднимаются сразу: это дверца.

Он вскакивает, целится в люк, где, уж наверное, кто-то скрывается, по-английски приказывает выходить, но ответа нет; тогда, держа палец на спусковом крючке, он светит в щель фонариком и видит их. Сначала — девочку с платком на голове, она не спускает с Миллера таких же точно глаз, как у ее матери, скорчившись в подполе, где едва помещается; потом — мальчонку, которого она прижимает к себе, годовалого или двухлетнего, с пустышкой во рту. «Черт, черт, черт», — шепчет солдат, словно молится; встает на колени перед люком; сердце щемит так, что трудно дышать; он догадывается, что мать спрятала детишек и велела им сидеть тихо, не шевелясь, а сама готовилась их защищать выщербленным кухонным ножом.

«Морской котик» стоит на коленях, завороженный взглядом этой серьезной девочки, которая прижимает к себе братишку, защищая его своим телом. Он много чего наслушался: враг беспощаден, он превращает женщин в террористок-смертниц и использует детей для прикрытия. Он должен убедиться, не прикрывает ли девочка с младенцем вход в туннель или на склад взрывчатки; должен заставить их выйти из подпола — но не может этого сделать. Наконец он встает, подносит палец в перчатке к губам, показывая девочке, чтобы она сидела тихо, закрывает дверцу, разравнивает солому и, спотыкаясь, выходит прочь.



Операция в той афганской деревне обернулась провалом, но, кроме американцев и тех афганцев, которые остались в живых, об этом никто не узнал. В случае если в заброшенном местечке было гнездо террористов, кто-то предупредил их заранее, так что они успели разобрать свое оборудование и исчезнуть без следа. Не нашли ни оружия, ни взрывчатки, но сам факт, что в деревне оставались только старики, женщины и дети, служил достаточным доказательством того, что подозрения ЦРУ были обоснованны. В результате штурма четыре афганца получили ранения, один — тяжелое, и две женщины были убиты в том, первом доме. Официально ночной атаки никогда и не было, никакого расследования не проводилось, а если бы кто-то стал задавать вопросы, братья-спецназовцы, стакнувшись, отвечали бы одно и то же, но никого это не интересовало. Райан Миллер должен был в одиночку нести на себе груз содеянного; товарищи не требовали объяснений, ведь в данных обстоятельствах он действовал как полагалось и стрелял в целях самозащиты или из предосторожности. «Остальные захватили деревню с минимальными потерями, только у меня ситуация вышла из-под контроля», — признался Миллер Индиане. Он знал, что бой — это хаос, риск всегда очень высок. Он мог получить ранение, черепно-мозговую травму, остаться инвалидом; мог погибнуть в бою или попасть в плен к врагу, где бы его мучили, а потом казнили; он не питал иллюзий относительно войны, поступив на службу не ради мундира, оружия и славы, а по призванию. Он шел на смерть и нес смерть, гордясь тем, что принадлежит к нации, прославившей себя. Он был непоколебимо верен присяге, никогда не подвергал сомнению полученные приказы или методы, применявшиеся ради достижения победы. Он признавал, что придется убивать гражданское население, это неизбежно, в любой современной войне на одного убитого солдата приходится десять жертв среди мирных жителей; в Ираке и Афганистане половина побочного эффекта была вызвана атаками террористов, а вторая половина — огнем американцев. И все-таки до сих пор задания, которые доводилось выполнять их взводу, не предполагали стычек с безоружными женщинами и детьми.

После этой ночи в деревне у Миллера не было времени задуматься над произошедшим, поскольку его группу сразу же отправили на другое задание, на этот раз в Ирак. Он замел эти события в самый пыльный и отдаленный уголок памяти и продолжал жить. Зеленоглазая девочка не тревожила его целый год, но, когда он очнулся после анестезии в немецком госпитале, она сидела на металлическом стуле, молчаливая и серьезная, с братишкой на коленях, в нескольких шагах от его кровати.

Индиана Джексон слушала его, дрожа под пончо среди холодной сырости леса, и не задавала вопросов, потому что, пока длился рассказ, она сама была в той деревне, вошла в дом следом за Миллером и Аттилой, а когда они удалились, забралась в подпол и сидела там с детьми, обнимая их, пока не кончился штурм и не явились другие женщины; они подобрали тела бабушки и матери, звали детишек, искали их и наконец нашли, извлекли из убежища и начали долгий плач по умершим. Все происходит в единый миг, времени не существует, пространство не имеет границ, мы — часть духовной общности, где содержатся души, воплощавшиеся раньше, нынешние и грядущие; мы — капли одного океана, твердила она про себя, как много раз до этого во время медитации. Индиана повернулась к Миллеру, который сидел рядом на бревне, понурив голову, и увидела, что по его щекам стекают первые капли дождя, а может быть, слезы. Она коснулась этих капель движением таким печальным и ласковым, что Миллер тяжело, со всхлипом, вздохнул:

— Я проклят, Инди, проклят изнутри и снаружи. Я не заслуживаю ничьей любви, тем более твоей.

— Раз ты так думаешь, значит ты проклят еще больше, чем тебе кажется, ведь одна любовь может тебя исцелить, если только ты ее впустишь. Ты сам себе враг, Райан. Сначала прости себя, если ты себя не простишь, так и останешься навсегда пленником прошлого, жертвой воспоминаний, которые всегда субъективны.

— Но то, что я сделал, — реально, не субъективно.

— Содеянного не изменишь, но ты можешь по-другому о нем судить, — проговорила Индиана.

— Я так люблю тебя, Инди, что мне больно. Больно вот здесь, в середке, будто какая-то плита мне давит на грудь.

— От любви не больно, чудак-человек. На тебя давят раны, угрызения совести, вина, все, что ты видел и что тебе приходилось совершать: подобный опыт не проходит бесследно.

— Что же мне делать?

— Для начала оставим воронам эту курицу, которая так и не прожарилась, а сами ляжем в постель и займемся любовью. Это всегда хорошо. Я совсем окоченела, дождь принимается не на шутку, мне нужно, чтобы ты согрел меня в своих объятиях. Хватит убегать, Райан, от таких воспоминаний не скрыться, они всюду тебя настигнут: ты должен примириться с самим собой и с зеленоглазой девчушкой — позови ее, пусть выслушает твою историю, попроси у нее прощения.

— Позвать ее? Но как?

— Мыслью. Заодно можешь позвать ее мать и бабушку, они наверняка сейчас здесь, парят в ветвях секвой. Мы не знаем, как зовут эту девочку, но было бы легче говорить с ней, имей она имя. Пусть зовется Шарбат, как та зеленоглазая девочка со знаменитой обложки «National Geographic».

— Что же я ей скажу? Она существует только в моей памяти, Инди. Я не могу о ней забыть.

— И она не может забыть о тебе, поэтому и приходит. Представь, что пережила она той ночью, съежившись в подполе, дрожа от страха перед гигантским инопланетянином и ужасным монстром, готовым разорвать ее на куски. А потом увидела мать и бабушку в крови. Ей никогда не избавиться от этого кошмара без твоей помощи, Райан.

— Как же я могу ей помочь? Все это случилось несколько лет назад, на другом конце света, — опешил он.

— Все во вселенной взаимосвязано. Забудь о расстоянии, о времени, вообрази, что все происходит в вечном настоящем, в этом лесу, в твоей памяти, в твоем сердце. Поговори с Шарбат, попроси у нее прощения, объясни ей все, пообещай, что найдешь ее и ее братика и попытаешься им помочь. Скажи, что, если не найдешь их, поможешь другим детям, таким как они.

— А вдруг я не смогу исполнить обещание, Инди?

— Если не сможешь ты, исполню я, — ответила она, обняла Миллера обеими руками за шею и поцеловала в губы.

Понедельник, 20 февраля

Чтобы избежать внимания полиции, собачьи бои каждый раз устраивались в разных местах. Элса Домингес сообщила главному инспектору, что один такой бой состоится в третий понедельник месяца, в День президентов, но где это будет, она не знала. Боб Мартин через одного из своих информаторов это выяснил и позвонил коллегам из департамента полиции Сан-Рафаэля, рассказав все, что ему известно, и предложив сотрудничество. Полицейские, у которых было достаточно проблем с преступностью в зоне канала, не слишком заинтересовались, хотя и понимали, что во время собачьих боев делаются ставки, алкоголь льется рекой, проститутки предлагают себя и продаются наркотики, но Боб Мартин им растолковал, насколько была бы выгодна кампания в прессе на эту тему. Сентиментальная публика больше жалеет животных, чем даже детей. Репортерша и фотограф из местной газеты были готовы сопровождать полицейских во время облавы, на что их подвигла Петра Хорр, которая лично знала журналистку и подумала, что ей будет интересно посмотреть, что творится в нескольких кварталах от ее дома.

Не все хозяева боевых собак были закоренелыми преступниками: молодые безработные афроамериканцы, иммигранты из Латинской Америки или Азии порой пытались заработать на жизнь, подготовив чемпиона. Чтобы включить в программу боев новичка, нужно было вложить триста долларов, но когда пес показывал себя, победив нескольких противников, хозяин получал деньги за каждый бой и к тому же зарабатывал на ставках. «Спорт», как называли это подпольное развлечение, был настолько кровавым, что журналистку чуть не стошнило, когда Петра показала ей видео и фотографии издыхающих собак, искусанных, с вываливающимися кишками.

Уго Домингес и еще один его ровесник завели многообещающего пса весом сорок пять килограммов, помесь ротвейлера, кормили только сырым мясом, не подпускали ни к другим собакам, ни к людям, в качестве тренировки заставляли бегать часами, пока он не падал замертво; дразнили его, провоцируя нападение; доводили до неистовства, пичкая наркотиками и вводя жгучий перец в задний проход. Чем больше собаку мучили, тем яростнее она сражалась. Хозяева отправлялись в самые бедные кварталы Окленда и Ричмонда, где было полно бродячих псов, привязывали к дереву суку в течке, ждали, пока, привлеченные запахом, набегут уличные кобели, потом ловили их сетью, запихивали в багажник и отвозили к ротвейлеру для тренировки.

В этот понедельник праздновали годовщину Джорджа Вашингтона, который родился в феврале 1732 года, а заодно с ним чествовали и других президентов Соединенных Штатов: в магазинах предоставлялись скидки, всюду развевались флаги, по радио и телевидению передавали патриотические программы, в парках для детей устраивали веселые игры. День выдался облачный, стемнело рано, и в половине восьмого вечера, когда Боб Мартин присоединился к облаве, организованной полицейскими из Сан-Рафаэля, мрак уже был непроглядным. Петра Хорр с подругой-журналисткой и фотографом ехала впритык за вереницей из пяти машин: три принадлежали полиции Сан-Рафаэля, две — полиции Сан-Франциско; весь караван бесшумно, с потушенными фарами вступил в промышленную зону, пустынную в такой час.

Перед старым складом стройматериалов, который не использовался уже несколько лет, вдоль тротуара были припаркованы машины: Боб Мартин сразу понял, что его информатор передал верные сведения. Своими успехами в карьере инспектор был в значительной степени обязан стукачам; работать без них было бы очень трудно, поэтому Боб защищал их и всячески пестовал. По его приказу два офицера записали номера машин, которые позже будут пробиты по базе данных; другие по-тихому окружили склад, перекрыв возможные выходы; Мартин лично возглавил атакующую группу.

Кто-то забил тревогу, послышались крики по-испански, люди тотчас же бросились к выходам целой толпой, превосходящей полицию и численностью, и силой; было среди множества мужчин и несколько молодых женщин, которые визжали, царапались и брыкались. В считаные секунды фары патрульных машин зажглись, улица огласилась командами, ругательствами, даже отдельными выстрелами в воздух. В ход пошли дубинки. Задержали с дюжину мужчин и пять женщин, остальным удалось удрать.

В ангаре, где до сих пор еще громоздились кирпичи и гнутые рельсы, среди табачного дыма, оглушительного лая и запаха пота, была устроена импровизированная арена, три на три метра; барьер из досок высотой где-то метр двадцать ограждал публику от разъяренных животных. Чтобы лапы у собак не скользили, пол на арене был покрыт обыкновенной ворсистой тканью, пропитанной кровью, как и деревянная обшивка. В клетках или на цепи сидели собаки, которые еще не бились, а в дальнем конце склада испускали последний вздох побежденные. Боб Мартин подключил Общество защиты животных: у входа стояла машина, и два ветеринара готовы были прийти на помощь по первому зову.

Уго даже не пытался бежать, будто знал, что деваться некуда. Он заподозрил что-то, уже когда мать и сестры, давно переставшие вмешиваться в его жизнь, стали слезно умолять не выходить этим вечером из дому. «У меня дурное предчувствие», — уверяла мать, но таким неискренним тоном, с таким бегающим взглядом, что парень понял: предчувствие тут ни при чем, они же его и заложили. Что известно матери и сестрам? Уго был уверен: достаточно, чтобы его погубить. Они знали о ротвейлере, они обнаружили чемоданчик со шприцами и прочей экипировкой, решили, что все это служит для употребления наркотиков, и устроили такой скандал, что Уго вынужден был объяснить: речь идет попросту об аптечке скорой помощи. Хозяева собак не могли отвозить раненых животных к ветеринару — тот сразу же определил бы укусы, — им нужно было научиться зашивать раны, делать перевязки, колоть в вену физиологический раствор и антибиотики. Вложив в своих чемпионов время и деньги, они пытались их спасти, если оставалась надежда; если нет, бросали в канал или оставляли на дороге, будто бы их сбила машина. Никто не расследовал гибель собаки, даже если она и была вся искусана. Только одного мать и сестры, скорее всего, не знали: сообщив о боях в полицию, они приговорили к смерти и его, и себя — если Южане или те, кто крышует собачьи бои, два безжалостных корейца, узнают о предательстве, все поплатятся жизнью, даже маленькие племянники Уго. А эти люди всегда обо всем узнавали.

Инспектор обнаружил Уго Домингеса скорчившимся в углу, за мешками с гравием. Он и не думал убегать: он решил, что единственный способ отвести подозрения от себя и своей семьи — сесть в тюрьму. Камера для него безопаснее, чем улица, там его никто не заметит, он смешается с другими латиноамериканцами: очередной Южанин, угодивший в Сан-Квентин. Он отсидит срок, и его вышлют. Что он станет делать в Гватемале, незнакомой и враждебной стране? Примкнет к тамошней банде, что же еще.

— Который твой чемпион, Уго? — спросил Боб Мартин, направив луч фонарика ему прямо в глаза.

Парень показал на пса, сидящего на цепи, крупного и тяжелого, испещренного шрамами: кожа у него на морде была сморщена, будто от ожога.

— Этот черный?

— Да.

— Две недели назад, во вторник, седьмого февраля, твой пес выиграл важный бой. Ты положил в карман тысячу долларов, и Южане получили столько же, с учетом комиссионных корейцам.

— Первый раз об этом слышу, мусор.

— Мне не требуется твое признание. Собачьи бои, Уго, — отвратительное преступление, но ты, поскольку при одном из них присутствовал, получишь алиби и спасешь свою шкуру, иначе тебя обвинили бы в убийстве Рэйчел Розен, а это куда серьезнее. Развернись, руки за спину! — скомандовал Боб Мартин, приготовив наручники.

— Передай моей матери, что я никогда ей этого не прощу! — На глазах у паренька вскипали злые слезы.

— Твоя мать здесь ни при чем, наглый ты сопляк. Ты разбиваешь сердце бедняжке Элсе.

Пятница, 24 февраля

Дом Селесты Роко в Хейт-Эшбери принадлежал к числу «раскрашенных дамочек», к сорока восьми тысячам строений в викторианском и эдвардианском стиле, которые в Сан-Франциско вырастали как грибы между 1849 и 1915 годами: иные здания привозили по частям из Англии и складывали, как головоломку. Этот дом был почтенной, более чем столетней реликвией, его построили вскоре после землетрясения 1906 года, и он знавал как славные, так и тяжелые времена. Во время обеих мировых войн дом был самым оскорбительным образом выкрашен в цвет военного корабля, поскольку на флоте обнаружился избыток серой краски; но в 1970 году здание реконструировали: фундамент укрепили бетоном, а фасад покрасили в четыре цвета: фон — в ярко-синий, лепнину — в голубой и бирюзовый, окна и двери — в белый. Дом, темный, неудобный, настоящий лабиринт из маленьких комнат и крутых лестниц, недавно оценили в два миллиона долларов как достояние истории и городскую достопримечательность. Роко в свое время приобрела его за гораздо меньшую сумму, использовав сбережения, накопленные благодаря удачным инвестициям, угадать которые помогали астрологические прогнозы относительно котировок на Уолл-стрит.

Индиана Джексон, одолев пятнадцать ступенек, поднялась на крыльцо, позвонила в звонок, залившийся нескончаемым венским вальсом, и вскоре крестная ее дочери открыла дверь. Селеста Роко была избрана крестной Аманды благодаря многолетней дружбе с доньей Энкарнасьон Мартин; к тому же она была практикующей католичкой, несмотря на то что Ватикан осуждал практику гаданий. Предки Селесты были хорватами, они познакомились и поженились на корабле, который доставил их на Эллис Айленд в конце девятнадцатого века. Супруги обосновались в Чикаго, городе, который не зря называли второй столицей Хорватии, столько иммигрантов из этой страны прибыло туда. Семейство, члены которого сначала работали на стройках и швейных фабриках, все ширилось и распространялось в другие штаты, с каждым поколением добиваясь большего процветания; особенно разбогатели, открыв продуктовые магазины, те, кто обосновался в Калифорнии. Отец Селесты первым окончил университет, потом и она получила диплом психиатра и даже занималась этой профессией короткое время, пока не открыла, что астрология — более легкий и эффективный способ помочь клиентам, чем психоанализ. Сочетание академических и астрологических знаний оказалось столь плодотворным, что очень скоро от клиентов не было отбою, люди дожидались консультации месяцами. Тогда Селесте пришло в голову, что можно вести программу на телевидении, чем она и занималась вот уже пятнадцать лет. Потом с помощью молодежной команды вышла и в Интернет. На экране она появлялась в темном костюме безупречного покроя, в шелковой блузке, в ожерелье из жемчужин величиной с черепашье яйцо, с изящным узлом светлых волос на затылке и в старомодных очках в форме кошачьего глаза, каких никто не носил с пятидесятых годов. Все это соответствовало образу солидного, немного консервативного психиатра юнгианской школы, но дома Селеста наряжалась в кимоно, купленные в Беркли. Кимоно Т-образной формы, с широкими рукавами, так естественно выглядящие на гейше, не очень-то подходили ширококостной хорватке, но Селеста носила их с достаточным шиком.

Следуя за Селестой, Индиана поднялась по лестнице на один пролет и оказалась в небольшом шестиугольном зале. Там она уселась и стала ждать хозяйку, которая собиралась заварить чай. Атмосфера старого дома угнетала Индиану: батареи жарили слишком сильно, от ковров пахло плесенью, от стен — увядшими цветами; фаянсовые абажуры и экраны из пожелтевшего пергамента наводили тоску, и повсюду чувствовалось присутствие прежних обитателей — они проходили сквозь стены и толпились в углах, подслушивая разговоры живых.

Через пару минут Селеста вернулась с кухни: рукава кимоно рдели, будто флаги, в руках — поднос с двумя чашками китайского фарфора и черным металлическим чайником. Она подняла крышку чайника, чтобы Индиана вдохнула аромат французского чая «Марко Поло», смесь фруктов и цветов, — такие вот роскошные излишества и делают приятной жизнь одинокой женщины. Селеста разлила чай и устроилась в кресле, скрестив ноги, как индийский факир.

Дуя на горячий чай, Индиана поделилась своими заботами, ничего не скрывая: за долгие годы родственной близости и зодиакальных прогнозов она привыкла доверять крестной своей дочери; в подробности можно было не входить, поскольку Селеста уже знала о разрыве с Аланом Келлером. Индиана позвонила ей на следующий день после того, как получила журнал, убивший счастливую любовь, которая длилась четыре года. Селеста всячески пыталась приуменьшить значение инцидента. Ее беспокоило, что Индиана в тридцать с лишним лет все еще не замужем; молодость быстро проходит, а стареть в одиночестве скучно, уверяла она, думая про себя, что и ее жизнь была бы счастливее рядом с Блейком Джексоном, жаль, что такой мужчина закоснел во вдовстве. Но для Индианы неверность была более чем достаточной причиной, чтобы расстаться с возлюбленным. По ее просьбе Селеста составила гороскоп Райана Миллера, которого ни разу не видала.

— У этого Миллера очень мужественный вид, правда?

— Да.

— Тем не менее восемь из его планет — женские.

— Только не говори мне, что он — гей! — воскликнула Индиана.

Селеста объяснила, что астрология указывает не на сексуальные предпочтения, а на судьбу и характер; в характере Миллера при этом имеются сильные женские черты: он услужлив, ласков, склонен охранять чуть ли не по-матерински — идеальные качества для врача или учителя; но Миллер отмечен комплексом героя, в его гороскопе много противоречий, поэтому он не поддался велению звезд и собственной природы и живет, разрываясь между своими чувствами и своими поступками. Долго распространялась насчет авторитарного отца и депрессивной матери, почему у Миллера и возникла необходимость доказывать свое мужество и отвагу; указала на счастливую способность окружать себя друзьями, хранящими верность при любых испытаниях; обнаружила склонность к наркотикам и импульсивность, даже указала в гороскопе критический момент около 2006 года, но не упомянула, что он был солдатом, потерял ногу и едва не погиб.

— Ты в него влюблена, — заключила Селеста Роко.

— Так говорят планеты? — рассмеялась Индиана.

— Так говорю я.

— Не то чтобы влюблена, но меня влечет к нему. Это чудесный друг, но о любви лучше не думать, все у него слишком сложно. Да и у меня, Селеста, по правде говоря, тоже все непросто.

— Если ты прибилась к нему только затем, чтобы забыть Алана Келлера, ты разобьешь сердце хорошему парню.

— С ним случилось много скверного, он весь состоит из угрызений совести, вины, агрессии, страшных воспоминаний, кошмаров. Да, Райан с собой не в ладу.

— Каков он в постели?

— Хорош, но мог бы быть много лучше. По сравнению с Аланом любому мужчине чего-то недостает.

— Недостает? — изумилась Роко.

— Это не то, что ты подумала! Я хочу сказать, Алан знает меня, умеет со мной обращаться, он романтичен, полон фантазии, изыскан.

— Всему этому можно научиться. У твоего Миллера есть чувство юмора?

— Более-менее.

— Жаль, Индиана. Этому как раз научиться нельзя.

Они выпили по две чашки чая и решили, что некоторые моменты можно прояснить, сравнив гороскопы Индианы и Миллера. Прежде чем проводить Индиану к выходу, Селеста дала ей адрес монаха, который чистит карму.

Суббота, 25 февраля

Раз в год Аманда вторгалась на кухню с намерением более серьезным, нежели согреть в микроволновке чашку какао, и принималась готовить на день рождения бабушки Энкарнасьон слоеный торт со сгущенным молоком, настоящую калорийную бомбу из яичных желтков, сливочного масла и сахара. То был ее единственный кулинарный проект, хотя на самом деле каторжный труд выпадал на долю Элсы Домингес, которая месила тесто, раскатывала тонкие коржи и выпекала их в духовке. Аманда только кипятила в кастрюле четыре банки сгущенного молока, промазывала слои и втыкала свечки.

Энкарнасьон Мартин, которая до сих пор красила губы алой помадой, а волосы — черной краской, вот уже с десяток лет неизменно отмечала пятидесятипятилетие. Это означало, что старшего сына она родила в девять лет, но кому нужны такие жалкие подсчеты. Мать Энкарнасьон тоже потеряла счет годам, время не брало прабабку, стройную, как тополь, с тугим узлом волос и орлиными зеницами, способными провидеть будущее. День рождения Энкарнасьон всегда справляли в последнюю субботу февраля, устраивая бурное веселье в «Локо Латино», заведении, где танцевали сальсу и самбу: дискотеку закрывали для публики, принимая только гостей семейства Мартин. Кульминацией праздника было появление группы старых марьячи, которые когда-то играли в оркестре Хосе Мануэля Мартина, давно усопшего супруга. Энкарнасьон плясала, пока хоть один кавалер оставался на ногах, а прабабка со своего высокого трона следила, чтобы никто, даже хлебнув лишку, не выходил за рамки приличий. Все почитали ее, ведь фабрика по производству тортилий, основанная ею в 1972 году, принесла благополучие семье и верный заработок нескольким поколениям иммигрантов из Мексики и Центральной Америки.

Монументальный неприступный торт со сгущенкой весил четыре килограмма (плюс поднос), его хватало на девяносто человек, если разрезать на прозрачные ломтики, и он мог храниться несколько месяцев в замороженном виде. Донья Энкарнасьон его принимала, рассыпаясь в похвалах, хотя она и не ела сладкого: ведь то был подарок от любимой внучки, света ее очей, ангела ее жизни, сокровища ее старости, как она в припадке воодушевления называла девочку. Она часто забывала имена шестерых внуков-мальчишек, но хранила локоны Аманды и ее молочные зубы. Ничто так не радовало почтенную матрону, как видеть вокруг себя семерых внучат, сыновей и дочерей с их женами и мужьями, включая Индиану и также Блейка Джексона, к которому она питала тайную слабость: он был единственным мужчиной, способным заменить Хосе Мануэля Мартина в ее вдовьем сердце, но, к несчастью, они состояли в кумовстве. Кровосмешение это или просто грех — она не могла решить. Зато строго-настрого запретила сыну Бобу приводить какую-либо из вертихвосток, с которыми он путался, потому что перед Богом он все еще был женат на Индиане и всегда будет женат, разве что получит разрешение на развод из Ватикана. «Ты почему без Полячки?» — шепотом съязвила Аманда, когда отец появился в «Локо Латино».

Парад мексиканской кухни, не испорченной североамериканским влиянием, начался рано, и в полночь гости все еще ели и плясали. Аманда, скучая среди двоюродных братьев, неисправимых дикарей, вытащила отца с танцплощадки и деда из-за стола и отвела обоих в сторонку.

— Мы, игроки в «Потрошителя», сильно продвинулись в расследовании, папа, — сообщила она.

— Аманда, что это за новая причуда?

— Никакая не причуда. Игра в «Потрошителя» основана на одной из тайн в истории преступлений: Джек Потрошитель, легендарный убийца женщин, орудовал в бедных кварталах Лондона в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Существует больше сотни теорий по поводу личности Потрошителя, подозревают даже члена королевской семьи.

— Какое отношение это имеет ко мне? — осведомился отец, весь в поту от текилы и танцев.

— Никакого. Я хочу поговорить с тобой не о Джеке, а о Потрошителе из Сан-Франциско. Мы, игроки, понемногу распутываем дело — что ты на это скажешь?

— Ничего хорошего, Аманда, я уже тебя предупреждал. Эти дела касаются убойного отдела.

— Но твой убойный ничего не делает, папа! Тут орудует серийный убийца, поверь мне, — настаивала на своем Аманда: все зимние каникулы, целую неделю, она пристально изучала информацию, скопившуюся в архиве, и ежедневно выходила на связь с игроками.

— Какие у тебя доказательства, потрошительница ты моя?

— Посмотри, сколько совпадений: пять убийств — Эд Стейтон, Майкл и Дорис Константе, Ричард Эштон и Рэйчел Розен, все в Сан-Франциско, ни в одном случае нет следов борьбы, преступник вошел без взлома, то есть он имел доступ в дома, умел открывать замки разных типов и, возможно, был знаком с жертвами, по крайней мере знал их привычки. Он долго планировал, доводил до совершенства каждое из убийств. В каждом случае приносил с собой орудие преступления, что указывает на преднамеренность: пистолет и бейсбольную биту, два шприца с героином, тайзер или даже два и рыболовную леску.

— Откуда ты узнала про леску?

— Из предварительного отчета о вскрытии Рэйчел Розен, который прочел Кейбл. Он также прочел отчет Ингрид Данн об Эде Стейтоне, охраннике, которого застрелили в школе, помнишь?

— Еще бы не помнить, — буркнул инспектор.

— Знаешь, почему он не защищался, почему получил пулю в голову, стоя на коленях?

— Нет, но ты-то, уж наверное, знаешь.

— Мы, игроки в «Потрошителя», думаем, что убийца использовал тот же тайзер, которым убил Ричарда Эштона. Он парализовал Стейтона зарядом, тот упал на колени, а убийца застрелил его, не дав прийти в себя.

— Отлично, дочка, — невольно похвалил старший инспектор.

— Сколько времени длится парализующий эффект тайзера? — спросила Аманда.

— Когда как. Для громилы типа Стейтона — три-четыре минуты.

— Более чем достаточно, чтобы его прикончить. Стейтон был в сознании?

— Да, хотя вряд ли ясно соображал. А что?

— Так, ничего… Абата, наш психолог, уверена, что убийца всегда оставляет время, чтобы поговорить с жертвами. Ему, думает Абата, нужно сказать им что-то важное. Как тебе это, папа?

— Возможно, она права. Ни одну из жертв он не ударил сзади, застигнув врасплох.

— Рукоятку биты он засунул в… сам знаешь куда только после смерти Стейтона. Это очень важно, папа: это еще одна общая черта всех преступлений. Убийца не мучил свои жертвы при жизни, он профанировал трупы: Стейтона пронзил бейсбольной битой; супругам Константе паяльником поставил клеймо, как скотине; Эштона украсил свастикой, а Розен повесил, как преступницу.

— Не торопись с выводами, вскрытие Розен еще не закончено.

— Недостает каких-то деталей, но это уже известно. Между преступлениями есть различия, но черты сходства указывают на одного преступника. На профанацию post mortem обратил внимание Кейбл. — Аманда щегольнула латинским термином, который вычитала в детективах.

— Кейбл — это я, — пояснил дед. — Как сказала Аманда, в намерения убийцы не входило мучить жертвы, он хотел оставить послание.

— Ты знаешь точное время смерти Рэйчел Розен? — спросила Аманда у отца.

— Труп провисел дня два, она наверняка умерла ночью во вторник, но точного времени мы не знаем.

— Похоже, все преступления были совершены около полуночи. Мы, игроки в «Потрошителя», выясняем, были ли подобные случаи за последние десять лет.

— Почему именно такой срок? — удивился инспектор.

— Какой-нибудь срок нужно назначить, папа. По мнению Шерлока Холмса — я имею в виду моего друга из игры, не героя сэра Артура Конан Дойла, — будет напрасной тратой времени изучать старые дела, ведь если речь идет о серийном убийце, как мы думаем, и его профиль совпадает с обычным, ему меньше тридцати пяти лет.

— Нет уверенности в том, что это так, но даже если вы и правы, случаи нетипичные. Между жертвами нет ничего общего, — заметил инспектор.

— Я уверена, что есть. Вместо того чтобы расследовать дела по отдельности, папа, попробуй поискать какие-то общие черты, что-то, что соединяло бы всех убитых. Это дало бы нам мотив. Определение мотива — первый шаг в любом расследовании, а здесь, очевидно, речь не идет о деньгах, как обычно бывает.

— Спасибо, Аманда. Что бы делал убойный отдел без твоей неоценимой помощи?

— Смейся, если хочешь, но предупреждаю: мы, игроки в «Потрошителя», воспринимаем все это серьезно. Ты сгоришь от стыда, когда мы раньше тебя раскроем эти преступления.

Вторник, 28 февраля

Жизнь Алана Келлера изменилась с того дня в офисе брата, когда его лишили всех привилегий. Марк и Люсиль взяли на себя его задолженность по налогам и выставили на продажу Вудсайд. Излишне было вышвыривать его из ветхого здания, он сам не чаял оттуда вырваться. Долгие годы он чувствовал себя там узником и в какие-то три дня перебрался на виноградник в Напе со своей одеждой, книгами, дисками, какой-то старой мебелью и драгоценными коллекциями. Он считал это временным решением, Марк давно положил глаз на землю и очень скоро отберет у него имение, разве только случится что-то неожиданное, например одновременная и скоропостижная кончина Филипа и Флоры Келлер, но о такой возможности нечего и думать, его родители умирать не торопятся, они не окажут такой милости никому, ему меньше всех. Алан решил, пока можно, наслаждаться пребыванием в Напе, не тревожась о будущем; Напа — единственное его достояние, которое он действительно хотел сохранить, которое ценил даже больше, чем картины, резную яшму, фарфор и инкские древности, вывезенные контрабандой.

В последнюю неделю февраля температура в Напе была на пятнадцать градусов выше, чем в Сан-Франциско, дни стояли теплые, ночи холодные, пышные облака плыли по небу, словно нарисованному акварелью, в воздухе пахло землей, еще не до конца проснувшейся, лозы уже готовились выпустить первые листочки, поля сверкали от желтых цветов горчицы. Ничего не зная ни о сельском хозяйстве, ни о виноделии, Алан был страстным землевладельцем, любил свою собственность, прогуливался между ровными рядами лоз, изучал кусты, собирал охапки полевых цветов, исследовал свой маленький погреб, считал и пересчитывал ящики и бутылки, перенимал навыки у немногочисленных работников, которые подрезали побеги. То были мексиканские крестьяне, кочующие по свету, многие поколения их работали на земле; движения их были быстрыми, точными, нежными; они знали, сколько почек нужно подрезать, а сколько оставить на лозе.

Алан все бы отдал, чтобы сохранить эту благословенную землю, но вырученного от продажи коллекций едва хватило бы на покрытие долгов по кредитам, ростовщические проценты по которым продолжали расти. Невозможно уберечь виноградник от алчности брата; когда Марк вбивал себе что-то в голову, он этого достигал с диким упорством. Его подруга Женевьева ван Хут, узнав о затруднениях Алана, предложила найти компаньонов, которые вложили бы капитал и превратили бы виноградник в прибыльное предприятие, но Алан предпочитал отдать землю Марку — так она хотя бы останется в семье, не попадет в чужие руки. Он задавался вопросом, что будет делать, потеряв имение, где станет жить. Он был сыт по горло Сан-Франциско: всегда те же лица, те же вечеринки, те же язвительные шутки и банальные разговоры; ничто не удерживало его в этом городе, только культурная жизнь, от которой он отказываться не собирался. Он лелеял мечту жить в скромном домике в одном из тихих городков долины Напа, например в Санта-Элене, и работать, хотя сама мысль впервые поступить на службу в пятьдесят пять лет была смехотворной. Где бы он мог найти работу? Его знания и умения, столь ценимые в салонах, оказались бесполезными, ими не заработать на жизнь; он не способен придерживаться расписания, выполнять чьи-то распоряжения; у него проблемные отношения с властью, как он говорил легкомысленно, когда затрагивалась эта тема. «Женись на мне, Алан. В моем возрасте муж куда лучше смотрится, чем жиголо», — предложила Женевьева по телефону, громко при этом хохоча. «У нас будет открытый или моногамный брак?» — спросил Алан, думая об Индиане. «Плюралистический, конечно!» — ответила Женевьева.

В этом сельском доме с толстыми стенами цвета тыквы и с полами из цветной керамической плитки Алан обрел покой тихой обители: спал без снотворного, мог на досуге все как следует обдумать, вместо того чтобы перескакивать с мысли на мысль в пустом бесконечном кружении. Сидя в плетеном кресле на крытой веранде, устремив взгляд на круглые холмы и бесконечные виноградники, с бокалом в руке и собакой у ног, принадлежавшей служанке Марии, Алан Келлер принял самое важное в своей жизни решение, которое уже несколько недель изводило его наяву и являлось во сне, в то время как доводы рассудка вступали в борьбу с чувствами. Раз за разом он набирал номер Индианы, но не получал ответа и решил, что она опять потеряла мобильник, в третий раз за последние полгода. Он допил бокал и предупредил Марию, что едет в город.

_____

Через час и двадцать минут Келлер оставил «лексус» на подземной стоянке у Юнион-сквер и прошел полквартала до ювелирного магазина «Булгари». Он не видел толку в большинстве драгоценностей: на них тратишь уйму денег, их нужно хранить в сейфе, они старят женщину, которая их носит. Женевьева ван Хут покупала драгоценности, вкладывая в них деньги, полагая, что во время следующего мирового катаклизма только бриллианты и золото останутся в цене, но редко носила их; они хранились под сводами швейцарского банка, а эта светская дама украшала себя репликами из бижутерии. Однажды Алан Келлер на Манхэттене зашел вместе с ней в магазин «Булгари» на Пятой авеню и имел случай оценить дизайн, смелое сочетание камней, качество работы, однако он никогда не бывал в филиале фирмы в Сан-Франциско. Охранник, научившийся с первого взгляда определять статус клиента, приветствовал его, несмотря на потрепанный вид и грубые башмаки, покрытые коркой грязи. Его обслужила женщина в черном, седая, профессионально накрашенная.

— Мне нужно незабываемое кольцо, — попросил Келлер, даже не глядя на то, что было выставлено в витринах.

— С бриллиантом?

— Никаких бриллиантов. Она думает, что цена бриллиантов — африканская кровь.

— Все наши бриллианты сертифицированы.

— Попробуйте объяснить это ей, — вздохнул Келлер.

Продавщица, как и охранник, быстро оценила благосостояние клиента, попросила минутку подождать и исчезла за дверью, откуда вышла через пару минут с черным подносом, покрытым белым шелком, где покоилось овальное кольцо, изысканное в своей простоте, напомнившее Келлеру скромные украшения Римской империи.

— Это кольцо — из старинной коллекции, вы не найдете ничего подобного в коллекциях последних лет. Бразильский аквамарин, огранка кабошон, необычная для такого камня, в оправе из матового золота, проба двадцать четыре карата. Разумеется, сэр, у нас есть более дорогие камни, но, как мне кажется, этот — самый незабываемый из всех, какие я могу вам предложить, — сказала продавщица.

Келлер понял, что сейчас он совершит непростительное сумасбродство, нечто такое, за что брат Марк попросту распнет его, но как только его взгляд коллекционера остановился на изящной вещице, он уже ни на что другое не хотел смотреть. Одну из картин Ботеро уже почти продали в Нью-Йорке, это могло бы покрыть часть долгов, но Келлер решил, что у сердца есть свои права.

— Вы правы, оно незабываемо. Я его беру, хотя это кольцо слишком дорогое для такого разорившегося плейбоя, как я, и слишком утонченное для такой женщины, как она, которая не отличит «Булгари» от дешевой побрякушки.

— Вы можете его купить в рассрочку…

— Мне оно нужно сегодня. Для этого существуют кредитные карточки, — улыбнулся Келлер своей самой теплой улыбкой.

Время у него было, поймать такси оказалось практически невозможно, и Келлер пошел пешком до Норт-Бич: прохладный ветерок дул ему в лицо, а душа ликовала. Он вошел в кафе «Россини», молясь, чтобы не попасть на смену Дэнни Д’Анджело, но тот встретил Келлера на пороге с преувеличенными любезностями и многословными извинениями за тот инцидент, когда его вырвало в «лексусе».

— Забудь, Дэнни, это было в прошлом году, — проговорил Алан, стараясь высвободиться из объятий.

— Просите что хотите, мистер Келлер, все за мой счет, — громогласно объявил Дэнни. — Я никогда не смогу отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали.

— Сможешь, Дэнни, и прямо сейчас. Вырвись отсюда на пять минут и позови Индиану. Думаю, она потеряла мобильник. Скажи, что она здесь нужна, только не говори, что мне.

Дэнни, человек незлопамятный, простил Индиане переполох в клубе «Нарцисс», тем более что через два дня она притащила Райана Миллера и тот попросил прощения за то, что испортил Дэнни триумф. Простил он и спецназовца, хотя, пользуясь случаем, сообщил ему, что гомофобией обычно прикрывается тот, кто боится признать гомосексуальность в себе самом, и что в товариществе солдат содержится весь спектр эротических коннотаций: они живут в тесноте, в постоянном физическом контакте, их соединяют узы верности и любви, а также возвеличение мужского начала, которое заставляет исключать женщин. В других обстоятельствах Миллер как следует отлупил бы его за такие сомнения в его мужественности, но безропотно принял выговор: тело ныло после драки в клубе, а дух смирился после собрания Анонимных алкоголиков.

Д’Анджело с видом заговорщика отправился в Холистическую клинику и вскоре вернулся, сообщив Келлеру, что Индиана придет, как только закончит последний сеанс. Принес ему кофе по-ирландски и монументальный сэндвич, которого он не просил, однако впился в него зубами, внезапно ощутив голод. Через двадцать минут Алан Келлер увидел, как Индиана переходит через улицу, с волосами, завязанными в хвост, в белом халате и шлепанцах, и сила чувства приковала его к стулу. Индиана показалась ему гораздо красивее, чем он помнил: розовая, сияющая, осененная дыханием ранней весны. Войдя в кафе и увидев Келлера, она заколебалась, чуть не повернула назад, но Дэнни схватил ее за руку и подвел к столику Алана, который к тому времени смог подняться на ноги. Дэнни заставил Индиану сесть, а сам отошел на достаточное расстояние, чтобы пара чувствовала себя свободно, но не настолько далеко, чтобы не слышать, о чем они говорят.

— Как ты, Алан? Похудел, — отметила она безразличным тоном.

— Я был болен, но теперь чувствую себя отлично, как никогда.

В этот момент Гэри Брунсвик, последний пациент во вторник, вошел в кафе следом за Индианой, намереваясь пригласить ее на обед, но, увидев ее с другим мужчиной, остановился в растерянности. Дэнни, воспользовавшись его колебанием, подтолкнул Брунсвика к другому столику и доверительно прошептал, что лучше этих двоих оставить в покое, ведь очевидно, что у них — любовное свидание.

— Что я могу для тебя сделать? — спросила Индиана у Келлера.

— Очень многое. Например, можешь изменить мою жизнь. Изменить меня, вывернуть наизнанку, как носок.

Индиана глядела на него искоса, с подозрением, а он искал коробочку от Булгари, которая как-то затерялась в карманах; наконец нашел и положил перед возлюбленной, неловкий, как школьник.

— Ты выйдешь за бедного старика, Инди? — пробормотал он, не узнавая собственного голоса, и стал рассказывать о последних событиях, бурно, взахлеб: он счастлив, что все потерял, хотя это преувеличение, у него осталось достаточно, голодать не придется, но он проходит через самый серьезный в жизни кризис; ведь говорят же китайцы, что кризис — это опасность плюс новая возможность; для него это великая возможность начать все снова, вместе с ней, его единственной любовью: почему он медлил, почему не понял всю силу любви, едва встретившись с ней? Он был дураком, так больше не может продолжаться, он сыт по горло своим существованием и самим собой, своим эгоизмом и осторожностью. Он изменится, он это обещает, но ему нужна ее помощь, он ничего не добьется в одиночку, оба они четыре года потратили на эту связь, как же можно разрушить ее из-за недоразумения. Келлер заговорил о домике в Санта-Элене, который они купят, поблизости от горячих источников Калистоги, идеальное место для ее ароматерапии; они будут вести идиллическую жизнь, разводить собак, ведь это логичнее, чем разводить лошадей. И все изливал ей душу, и искушал тем, что они станут делать вместе, и просил прощения, и умолял: выходи за меня замуж, прямо завтра выходи.

Обескураженная, Индиана протянула руку через столик и прикрыла ему рот:

— Ты уверен, Алан?

— Я никогда и ни в чем не был так уверен!

— А я — нет. Месяц назад я бы согласилась не раздумывая, но сейчас сильно сомневаюсь. Со мной кое-что произошло…

— Со мной тоже! — перебил ее Келлер. — Что-то, что открыло мне мою душу и наполнило меня силой, беззаконной и великолепной. Не могу объяснить тебе, что я чувствую: я полон энергии, готов преодолеть любое препятствие. Я начну все снова и пойду вперед. Я живой, живой, как никогда! Я не могу вернуться вспять, Индиана: это первый день моей новой жизни.

— Никогда не могла понять, шутишь ты или говоришь серьезно, Алан.

— Совершенно серьезно, на этот раз никакой иронии, Инди, правда, и только правда из розового романа. Я тебя обожаю, любимая! В моей жизни нет никакой другой любви, Женевьева ничего для меня не значит, клянусь всем святым!

— Речь не о ней, а о нас. Что у нас общего, Алан?

— Любовь, что же еще!

— Мне нужно время.

— Сколько? Мне пятьдесят пять лет, времени у меня не в избытке, но, раз ты этого хочешь, придется ждать. День? Два? Пожалуйста, дай мне еще один шанс, ты не раскаешься. Мы бы могли поехать на виноградник, все еще мой, хотя ненадолго. Закрой свой кабинет на несколько дней, и поедем.

— А пациенты?

— Бога ради, никто не умрет без магнитов и ароматерапии! Прости, я не хотел тебя обидеть, я знаю, как важна твоя работа, — но почему ты не можешь позволить себе несколько дней отдыха? Я столько сил приложу, Инди, что ты сама в меня влюбишься и станешь умолять поскорей пожениться, — улыбнулся Келлер.

— Если дойдет до такого, тогда и вручишь мне это, — ответила Индиана и вернула ему коробочку от Bvlgari, даже не открыв.

Март

Пятница, 2 марта

Аманда дожидалась отца в крохотном кабинете его ассистентки, стены которого были увешаны фотографиями Петры Хорр в белой пижаме с черным поясом — ее выступления на соревнованиях по боевым искусствам. У Петры был рост метр пятьдесят, она весила сорок восемь килограммов, но могла поднять в воздух верзилу и качка, вдвое более массивного, и бросить его далеко. С тех пор как девушка поступила на работу в убойный отдел, ей выдавалось мало случаев использовать эти умения, крайне полезные для того, чтобы защищаться в тюремном дворе, где возникали драки не менее яростные, чем в мужских тюрьмах. В двадцать лет, отсидев добавочный срок, назначенный Рэйчел Розен, Петра вышла на волю, а за следующие два с половиной года объехала всю страну на мотоцикле. Если Петра, в детстве заброшенная, раннюю юность проведшая среди преступников, и сохранила какие-то иллюзии, то среди этих нескончаемых дорог затерялись и они. Единственным стержнем бродячего существования оказались боевые искусства, с помощью которых она защищалась и зарабатывала себе на жизнь.

Приехав в какое-нибудь местечко, Петра искала бар, уверенная, что даже в самом бедном и захолустном селении таковой найдется; садилась у стойки и смаковала единственную кружку пива. Вскоре какой-нибудь мужчина — или даже несколько — подходил к ней с недвусмысленными намерениями; она же, если не попадался кто-нибудь по-настоящему неотразимый, что случалось очень редко, отговаривалась тем, что она лесбиянка, и тут же вызывала самого мощного на рукопашный бой. Правила простые: разрешается все, кроме использования любого оружия. Образовывался кружок, делались ставки; все выходили во двор или в какой-нибудь тихий закоулок, где Петра снимала кожаную куртку, разминала под грубый мужской хохот свои детские ручки и ножки и объявляла, что пора начинать. Сначала мужчина попросту пер на нее, уверенный в себе, широко улыбаясь, но замечал вскоре, что девушка смеется над ним, ускользая, будто ласка. Тогда он терял терпение и, подстегиваемый насмешками зрителей, начинал драться всерьез, размахивая тяжелыми кулаками. Поскольку в намерения Петры входило дать публике спектакль, все честь по чести, чтобы никто не ушел разочарованным, она какое-то время играла с нападавшим, как тореадор с быком, уворачиваясь от ударов, выматывая соперника, и наконец, когда он, обливаясь потом, впадал уже в нешуточную ярость, применяла один из своих коронных приемов, и здоровяк падал на землю, увлекаемый силой собственного веса и натиска. Окруженная почтительным изумлением, она собирала ставки, надевала куртку и шлем, садилась на мотоцикл и пулей вылетала из селения, не дожидаясь, пока повергнутый боец оправится от унижения и бросится в погоню. За один бой она могла заработать двести — триста долларов, этого хватало на пару недель.

В Сан-Франциско она вернулась с новоиспеченным мужем на заднем сиденье мотоцикла, нежным, смазливым наркоманом; они поселились в убогом пансионе, и Петра начала работать где придется, а муж играл на гитаре в парках и тратил то, что она зарабатывала. Ей было двадцать четыре года, когда муж ее бросил, и двадцать пять, когда она получила место офисной служащей в департаменте полиции, после того как одолела Боба Мартина тем же способом, который довела до совершенства за время своих скитаний.

Дело было так: в баре «Камелот», где полицейские собирались после дежурства немного расслабиться, опрокинув пару стаканчиков, клиентура была настолько постоянная, что всякое новое лицо привлекало внимание, что уж говорить о заносчивой девчонке. Бармен заподозрил, что она несовершеннолетняя, и не хотел наливать пива, пока девчонка не покажет удостоверение личности. Петра взяла бутылку и повернулась к Мартину и прочим, которые ее оглядывали с ног до головы критическим оком. «Что смотрите? Хотите что-то у меня купить?» — спросила Петра. Потом устроила так, чтобы спровоцировать на бой самого удалого, как она потом сама говорила, и таковым, по всеобщему согласию, оказался Боб Мартин, но на этот раз ей не удалось подбить мужчин на то, чтобы сделать ставки: это было противозаконно и они не хотели рисковать послужным списком, так что свою демонстрацию она провела из чисто спортивного интереса. Совершенно не обидевшись на поражение, не обращая внимания на насмешки товарищей, Боб Мартин поднялся с пола, отряхнул брюки, пригладил волосы, крепко пожал девушке руку, искренне поздравил ее с победой и предложил работу. Началась оседлая жизнь Петры Хорр.

— У папы с Айани связь? — спросила у нее Аманда.

— Откуда мне знать! Спроси у него сама.