– Конечно, сэр.

– В таком случае, поделитесь со мной своими знаниями.

Имоджен вышла из кабинета первой, стараясь не встречаться со Стэнтоном взглядом. Подвела его к своему столу и достала из ящика папки с документами. Почувствовала, как нахальная ладонь медленно, настойчиво поднялась от запястья к локтю, и убрала руку.

– Мама очень упряма, и все же надеюсь, что ради меня пойдет на уступки.

– Должно быть, тебе сейчас нелегко, Имоджен. – Стэнтон склонился, и она почувствовала, что он вдыхает запах волос. Попыталась увернуться, однако он удержал за локоть. – Грей, даже не представляешь, как я скучал. Если бы была возможность остаться вдвоем! Если бы обстоятельства сложились иначе!

Шрам на животе начал болезненно пульсировать.

– Простите, сэр, но это невозможно. – Имоджен стряхнула назойливую руку и отошла к другому концу стола. Стэнтон выпрямился. Имоджен заметила, что Эдриан внимательно на него смотрит, пытаясь определить, что за птица прилетела из Плимута, и спросила себя, как изменилось бы отношение напарника, узнай он о постыдном срыве. Страшно подумать, что Эдриан может разочароваться. Швырнула папки Стэнтону и села, скрестив руки в закрытой позе.

Глава 27

Ожидание

Плимут, два года назад

Дин Кинкейд сидел в машине и наблюдал за входом в ночной клуб «Афродита». Запах никотина насквозь пропитал окружающее пространство. Пытаясь проветрить, открыл окно, но безрезультатно. Дежурил уже несколько часов – с момента закрытия клуба. Подходила к концу вторая пачка сигарет. Курил потому, что был страшно голоден. Никакой еды с собой не взял, забыв, что лавка через дорогу, где круглосуточно продавали кебаб, лишилась лицензии из-за многочисленных нарушений режима гигиены. Горизонт светлел, солнце угрожало встать с минуты на минуту.

Много времени Дин проводил в ожидании и наблюдении. В ожидании ошибки человека, чем-то навредившего ему или Элиасу, а теперь, конечно, и Имоджен. Попав в черный список Кинкейда, освободиться можно было только одним путем. Он вырос в чужой семье, трудности сменяли одна другую. И все же, по сравнению с другими детьми, мог считать себя удачливым парнем. Было, конечно, погано, но все равно лучше, чем многим. Элиас принял его под надежное крыло, как казалось, из чистого альтруизма. Может быть, видел, как Дин гордился своей преданностью. Подобно рыцарю, еще в юности дал клятву верности. Они нашли друг друга: обоим семьи принесли горькое разочарование, и каждый видел свою семью в другом.

Парни все еще не ушли. Дин решил, что снова играют в покер – непонятно, откуда у них столько энергии. Элиас попросил проследить, кто входит и выходит, чтобы найти Джорджа. Не оставалось сомнений, что именно Джордж торговал смертельным зельем, и Дин ясно понимал, что Имоджен Грей считает, будто он его убил, хотя еще и не сказала об этом вслух. Правда же заключалась в том, что Джордж исчез, причем не грубо, не так: «Черт! Они обо мне пронюхали!» Дин уже предупреждал Элиаса, что Джордж доставит неприятности, с его-то средиземноморской красотой в духе Кларка Кента, на которую мгновенно покупались все девчонки. Джордж доводился родственником Микалису, приехал с Кипра и проработал здесь больше года. Уже несколько недель назад Дин получил приказ оставаться рядом во время его дежурств. И вот после первого появления Имоджен Джордж вышел покурить и больше не вернулся.

Наконец дверь открылась; показался Васос, на ходу надевая пальто. Рука все еще была перевязана – с тех самых пор, как Дин отрезал палец. Тогда он понял, что Имоджен принадлежит ему: ведь она его не остановила. Дин отличался завидным терпением и умел прочувствовать момент. Сейчас решил не преследовать Васоса, а дождаться появления Микалиса. Если кто-то и приведет к Джорджу, то только он.

Спустя еще две сигареты Микалис, наконец, вышел. Украдкой осмотрелся и забрался на свой мотоцикл. Дин дождался, пока тот доедет до угла, и только после этого тронулся с места.

Улицы пустовали. Бодрствовали лишь водители газетных фургонов и продавцы круглосуточных магазинов. Город крепко спал. Дин держался на безопасном расстоянии и, хотя знал, где живет Микалис, не был уверен, что тот едет домой. Но вот мотоцикл свернул на нужную улицу. Дин сделал то же самое и остановился вдалеке, выбрав такое место, чтобы все видеть. Микалис выключил мотор, снял шлем, снова огляделся и только после этого вошел в дом. Дин решил, что неожиданность – главное его преимущество, а потому обошел ряд террасных домов с обратной стороны и заглянул через кирпичный забор. Увидел детский батут, лужайку и даже окно кухни. Было еще темно. Дин снял кожаный пиджак и прикрыл плотный ряд стеклянных шипов. Забрался на стену и спрыгнул во двор, прямо на батут. Намочив брюки в росе, пробрался по траве, спрятался возле кухни и заглянул в дом. Увидел свет в коридоре – явно из гостиной. Шторы выходивших на улицу окон были задернуты. Попытался открыть кухонную дверь, но та оказалась заперта. Впрочем, запоры Дина никогда не останавливали. Он вытащил из бумажника набор отмычек и занялся замком. Дождался трех щелчков и повернул ручку. Дверь послушно открылась. Всегда надежнее ставить старомодный замок с большим ключом, но люди предпочитают новые, более изощренные конструкции. К счастью для него.

Войдя в кухню, Дин сразу услышал голоса. Они доносились из гостиной. Кажется, работал телевизор, причем шла детская программа. Потом Микалис обратился к дочери Стелле, велел немедленно лечь спать. Послышался еще один голос, и Дин замер: говорил Джордж. Дин прислушался.

– Мне нужно кое-что обсудить с дядей Джорджем, милая. Иди наверх, – уговаривал Микалис.

– Папочка прав, дорогая, тебе пора вернуться в кроватку, – проворковал Дин. Джордж и Микалис ошеломленно обернулись. Дин покачал головой.

– Почему не уложишь девочку спать, Майк?

– Не сейчас, Дин. Здесь вся моя чертова семья. – Микалис выглядел испуганным. Схватил дочку на руки и быстро понес прочь из комнаты.

– Ты привел в дом гостей, а не я, – крикнул вдогонку Дин, когда Микалис скрылся наверху.

– Что собираешься делать? – спросил Джордж. Голос слегка дрожал: он явно пытался скрыть страх.

– Давай поболтаем немного.

– Намерен меня убить?

– Все зависит от тебя, Джордж. Придется рассказать о своих делах.

– Всего лишь хотел немного подзаработать на стороне, вот и все. Добыл кое-какой продукт и делился им с подружками.

– Ты же знаешь: одно дело – толкнуть зелье какой-нибудь наркоманке, чья карта все равно мечена. Полиция не станет тратить на это уйму времени. И совсем другое – подсадить на отраву богатенькую белую школьницу.

– Клянусь, ничего ей не давал. Должно быть, сама где-то добыла.

– Все равно виноват ты. За стенами клуба торговал?

– Дин, даю честное слово: нет.

– В данный момент твое честное слово, Джордж, ровным счетом ничего не значит. Элиас велел позаботиться о тебе. Что, по-твоему, он имел в виду? Разбираться в мелочах ему некогда, а ты мог втянуть нас в серьезные неприятности.

– Не собирался я впутывать сюда другой бизнес. Думал, девчонка знает, что делает; знает, что принимает. Нельзя сказать, что это был ее первый опыт.

– Другой бизнес? О чем ты?

– Сам знаешь: о девушках.

– Что тебе об этом известно? – спросил Дин, притворяясь, что понимает, о чем говорит Джордж. Кинкейд, разумеется, не привык задавать лишние вопросы, однако кое-что в отношениях с Элиасом его тревожило. Он определенно обладал криминальной аурой: если вы чисты, то подобный Дину человек вам не нужен. Элиас всегда считал, что эта особенность помогает контролировать брата. Дин за версту чувствовал неладное, однако в данном случае все выглядело спокойно: никакой незаконной деятельности. По крайней мере, ничего значительного. Он полагал, что речь может идти лишь о контрабанде спиртного: ввозе поддельного дешевого алкоголя, вредного как для страны, так и – тем более – для людей. А вот о девушках услышал впервые.

– Клянусь, ничего не знаю. Лишь однажды видел, как их вывели из контейнера, чтобы передать.

– Чтобы передать кому?

– Брату Элиаса, Антонису.

– Вставай, – приказал Дин.

– Брось, парень. Что ты задумал?

– Поедем, покатаемся.

– Не делай этого, Дин.

– Успокойся, ничего плохого с тобой не случится. – Дин схватил Джорджа за руку и вывел из дома.

Разумеется, плохое должно было случиться. Дин был человеком слова и пообещал Элиасу, что как только найдет Джорджа, сразу о нем позаботится. В данном случае, однако, собирался лишь слегка взъерошить. Джордж боялся Дина; следовательно, мог принести пользу. Политика Кинкейда заключалась в том, что он убивал только тех, кого не мог использовать в собственных интересах, да еще непокорных – тех, кто отказывался дать то, чего он требовал, даже если избивал до полусмерти. Тех, кто выплевывал в лицо мучителю выбитые зубы. Верный рыцарь Элиаса давно выяснил, что смертные, как правило, отчаянно трусливы: столкнувшись с человеком, способным их убить, готовы практически на все. Репутация Кинкейда представляла собой преувеличенную версию правды. Он знал, что страх – мощный стимулятор. Знал это еще с тех пор, когда находился на противоположном конце, когда зависел от капризов посторонней силы. С тех пор, когда думал, что умрет, и делал все возможное, чтобы выжить. Поэтому Дин и выбрал эту работу: запрещал себе бояться и с наслаждением наблюдал за животным страхом своих жертв. Прежде презирал в себе эту черту, но со временем принял. Сейчас мечтал увидеть страх Джорджа – Джорджа с его смазливым лицом, при взгляде на которое девчонки тут же сбрасывали трусы. Что же, Дин о нем позаботится.

Глава 28

Маяк

Плимут, два года назад

Имоджен рассматривала фотографию: Нэнси Бэггот в кругу семьи. Девочка уже выглядела обреченной. Имоджен всегда считала, что на снимке можно определить людей, которым суждено скоро умереть, – по взгляду. Не случайно говорят, что глаза – зеркало души. Взгляд Нэнси предсказывал, что короткая жизнь трагически оборвется.

– Пенни за твои мысли, – не выдержал Сэм. Он сидел за соседним столом и наблюдал. Имоджен спросила себя, давно ли Браун смотрит.

– Думаю о несчастной семье. Как пережить такое горе?

– Пережить нельзя, можно только слегка отодвинуть в сторону. Приучить себя выключать чувства – хотя бы для того, чтобы кое-как справляться с повседневной жизнью.

– Понятия не имею, что делать дальше.

– Надо проверить Джорджа: выяснить, действительно ли сел в самолет и улетел в Грецию, как утверждает Дин. В службе безопасности аэропорта работает мой друг: обещал прислать записи с камер наблюдения. С минуты на минуту материалы должны быть здесь.

– А пока будем сидеть и почесываться?

– Есть! Только что пришли. – Сэм повозился с компьютером и снова взглянул на Имоджен. Она встала, подошла и остановилась за спиной, положив ладони на плечи. Файл открывался медленно: компьютеры в отделении работали лениво и неохотно; удивительно, что вообще что-то делали. Наконец изображение появилось. Оба наклонились и приникли к экрану. Человек, которого они увидели, не был Джорджем. Имоджен точно это знала, и новость оказалась лучшей за весь день. Где бы Джордж ни прятался, скорее всего, по-прежнему оставался в стране.

– Снова поедем в клуб? – с надеждой спросил Сэм.

Глядя в стол, Имоджен с трудом сглотнула.

– Если хочешь, поезжай. Лично я не вижу смысла. Там все бесстыдно лгут.

Она избегала смотреть на Сэма, сознавая, что попросту ищет оправдание. После последнего посещения «Афродиты» возвращаться туда не хотелось. Не хотелось встречаться с комедиантом, у которого с некоторых пор стало на один палец меньше. Вдруг проснется чувство вины? Видеть Дина тоже не хотелось. Он то и дело возникал в мыслях, лишая спокойствия. Вспоминались цветы, его улыбка. Была ли это игра ума, или она действительно ему нравилась? Кинкейд, несомненно, умел искусно манипулировать; это она знала точно. И все-таки рядом с ним чувствовала себя так, словно никогда не встречала отношения честнее. Его восхищение казалось чистым, необъяснимым, явившимся из ниоткуда и чудесным образом задержавшимся.

– Судя по всему, наркотики поступали непосредственно от Джорджа, – заметила Имоджен. – Других связей с клубом нет, но он все равно не внушает доверие. А тебе?

– Присутствие Кинкейда явно не сулит ничего хорошего, – ответил Сэм. – Я не поленился узнать о нем подробнее, хотя для этого пришлось поворошить немало мусора.

– И? – небрежно спросила Имоджен, хотя сгорала от нетерпения. Верить словам Стэнтона не хотелось, хотя она собственными глазами видела, на что способен Дин.

– С подросткового возраста за ним числится закрытое дело, однако я знаю кое-кого, кто кое-кого знает. Выяснилось, что он поджег человека – одного из воспитателей детского дома, где вырос. Дождался, пока тот уснул, облил беднягу виски и чиркнул спичкой.

– Сколько ему было лет? Почему не отсидел срок?

– Отсидел. Ему было тринадцать. До восемнадцати оставался в детской тюрьме, но во взрослую тюрьму его не перевели. Выпустили.

– Что-нибудь еще?

– В двадцать лет обвинили в убийстве, но доказать не смогли. Остался на свободе.

– Может быть, не смогли доказать, потому что он не убивал?

– Неравнодушна к парню, Грей?

– Нет! Разумеется, нет. С чего ты взял?

– С того, что проявляешь настоящий интерес, и выражение лица у тебя чудное.

– Сэм, проявляю настоящий интерес, потому что хочу знать, с кем мы имеем дело. Что-нибудь насчет наркотиков?

– Ничего, хотя его имя то и дело возникает в связи с известными дилерами: главным образом потому, что он с ними расправляется. Несколько драк в барах. Никогда никаких обвинений, заявления неизменно отзываются, свидетели исчезают. Люди его боятся.

– Необходимо найти Джорджа.

– Если парень еще жив. Если нет, найти вряд ли удастся.

– Грей! – Голос Стэнтона прогремел через все отделение, заставив обоих вздрогнуть от неожиданности. Снова сердитый голос. Имоджен огорченно улыбнулась и направилась в кабинет старшего детектива-инспектора.

– В чем дело?

– Так с начальством не разговаривают.

– Прошу прощения, сэр.

– Вчера вечером заходил к тебе. Где ты была? – Голос смягчился. Она ненавидела чувство вины перед ним: словно подвела и расстроила.

– Рано легла спать. В последнее время очень устаю.

– Не знаю, когда снова смогу вырваться. Страшно хочу тебя видеть.

– Сожалею, но не думаю, что это возможно. Идея не самая хорошая. Вы женаты, сэр. – Она помолчала. – То, что случилось, было ошибкой. Глубоко раскаиваюсь.

Очень хотелось его поцеловать.

– Что за внезапные угрызения совести? – осведомился Стэнтон.

– Вовсе не внезапные. Не готова стать такой женщиной, Дэвид. Честно говоря, на самом деле я лучше, чем кажусь.

Сила притяжения действовала даже на расстоянии, словно сила тяжести. Она попала в его орбиту и застряла. Слышала разговоры о магнетизме, но до встречи со Стэнтоном не понимала, что это такое. С первого дня работы в Плимуте между ними возникла неопровержимая и непреодолимая химия. Имоджен держалась официально, ни разу себя не выдав, пока однажды, поздним вечером, он не произнес каких-то слов, заставивших понять, что и он тоже глубоко неравнодушен.

Имоджен посмотрела через стол. Возможно, часть привлекательности Дэвида заключалась в постоянном, неутолимом желании большего. Вступив в отношения с женатым человеком, вы никогда не получаете его целиком. Ищете для себя оправданий, но простая и грустная истина заключается в том, что вы – не первый его выбор. В глубине души Имоджен понимала, что для Стэнтона она – не больше, чем способ отвлечься и испытать новое возбуждение. Дома ждет законная жена. Имоджен никогда не хотела служить дополнением, и все же было в этом человеке нечто, заставлявшее желать его любви, пренебрегая принципами морали, и брать то, что доступно. Прежде подобная привязанность не была ей свойственна, а теперь у Имоджен появилось что-то общее с мамой: обе спали с женатым мужчиной. Отец был женат, а кто он, она не знала и по сей день: мама поклялась, что унесет имя в могилу. Если и существовал надежный путь закончить свои дни так же, как мама – одинокой, печальной и безумной, – то он пролегал по этой тропинке. Нет, спасибо.

После нескольких мгновений молчаливого стояния напротив, глядя друг другу в глаза, Имоджен глубоко вздохнула и направилась к выходу. Закрыла за собой дверь и даже не обернулась.

Ее тут же перехватил Сэм.

– Может быть, тогда встретимся с Элиасом?

– Хорошо. Только обойдемся без посредников. Поехали сразу к нему домой, – ответила Имоджен. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в клуб и не встречаться с Кинкейдом. Не хотелось, чтобы Сэм следил за каждым словом, взглядом и движением, решая, испытывает ли она чувства к Дину или нет. Боже, помоги! Имоджен испытывала к нему чувства. И к Стэнтону тоже.

Дом Элиаса оказался вовсе не домом, а переоборудованным маяком. Рядом, у небольшой пристани, покачивалась на волнах девственно белая шхуна. Имоджен и Сэм обнаружили Элиаса на палубе, наблюдающим, как возле маяка, на лужайке, играют трое детей. Выглядел он спокойным и счастливым, а нежданных посетителей встретил с радушной улыбкой.

– Детективы!

– Мистер Папас. – Подойдя к краю пристани, Имоджен вежливо улыбнулась в ответ.

– Прошу, поднимайтесь на борт!

Элиас предложил руку, чтобы помочь. «Какого черта», – подумала она и приняла помощь, ощутив мягкую, гладкую ладонь. Это была рука не рабочего человека. Сэм взобрался на борт следом; она слышала, как он неуклюже топает по палубе.

– Хотите выпить?

– Нет, спасибо. Мы на службе.

– В таком случае, чем могу помочь?

– Будем признательны, если подскажете, где скрывается ваш бармен Джордж. Мы просмотрели записи с камер аэропорта: человек, севший в самолет рейсом в Грецию, оказался не тем, кого мы видели в баре.

– Мы, греки, все выглядим одинаково, разве не так? – Элиас расхохотался. Имоджен и Сэм переглянулись, не поняв, в чем заключается шутка.

Яхта элегантно, но ощутимо качалась, и Имоджен стало нехорошо. Она никогда не любила море и плохо переносила неустойчивое состояние. Даже слабое движение под ногами вызывало тошноту.

– Ты в порядке? – спросил Сэм, положив руку на плечо. Должно быть, выглядела она так же дурно, как себя чувствовала.

– Джимми! Немедленно отдай мяч сестре! – крикнул Элиас, когда девочка громко заплакала.

– Чудесные дети, – заметил Сэм.

– Мои внуки. Знаю, знаю, что выгляжу недостаточно старым. – Он снова засмеялся. Сейчас перед Имоджен стоял совсем не тот человек, которого она встретила в клубе. Без товарищей Папас держался намного любезнее.

– Нельзя ли немного воды? – попросила она сдавленным голосом. Тошнота становилась все явственнее и уже подступала к горлу.

Элиас взял со стола кувшин, налил в стакан ледяной воды и с улыбкой подал. Имоджен сделала глоток и тут же бросилась к борту. Желудок вывернулся наизнанку прямо в море. Инцидент, несомненно, лишил служебного достоинства: потерять завтрак, вместо того чтобы допросить человека, к которому приехала, – не лучший образ действий.

– Господи, Грей, что с тобой? – удивился Сэм.

Ее снова вырвало.

– Не созданы для воды. Не так ли, детектив? – Элиас снова засмеялся.

– Все в порядке. Извините.

– Морская болезнь? Или, может быть, что-то другое? – Папас хитро улыбнулся и понимающе подмигнул. Имоджен посмотрела в упор. В сознании что-то щелкнуло.

– Мне нужно срочно сойти на берег. – Она поставила стакан и через борт перелезла обратно на пристань. Сэм сделал то же самое.

– Даю слово, детективы: не знаю, где находится тот, о ком вы спрашивали, но если найду его, непременно вас извещу. – Элиас остался стоять на палубе и поднял руку в знак прощания.

– Не сомневаюсь. Благодарю вас, мистер Папас, – с усилием ответила Имоджен, пытаясь не обращать внимания на тухлый привкус во рту. Ей срочно требовалась зубная щетка. Срочно требовалось домой.



Имоджен подошла к двери своего дома и мгновенно почувствовала неладное. Дверь оказалась приоткрытой. Самую малость. Совершенно очевидно, что оставить дверь незапертой она не могла. В подобных случаях очень хотелось иметь пистолет, но вместо этого пришлось осторожно переступить порог в надежде, что тот, кто проник в дом, не прячется с другой стороны. Двигалась она медленно. Дверь полностью открылась, и Имоджен сделала несколько осторожных шагов. Стояла полная тишина. Тот, кто здесь был, уже удалился, ничего не тронув. Она прошла по коридору и заглянула в кухню, где царил тот самый беспорядок, который оставила утром. Направилась в гостиную, по пути схватив диджериду – австралийский музыкальный инструмент, давным-давно купленный мамой на фольклорной ярмарке. Ничего более похожего на оружие поблизости не оказалось. Уже приходилось использовать его в целях защиты: действовал безотказно.

Имоджен открыла дверь гостиной и застыла от ужаса. Сомневаться не приходилось: в доме побывал Дин Кинкейд. Подобно маминым кошкам, оставил подарок в доказательство своей преданности. Бармен Джордж сидел на стуле привязанным, по шею закутанным липкой пленкой, с кляпом во рту. Лицо его превратилось в кровавую лепешку, глаза опухли и заплыли. Ничего не скажешь: роскошный подарок.

Глава 29

Художник

Сейчас

Элиас Папас наблюдал, как брат Антонис отчитывает одну из официанток. Антонис всегда говорил, что Элиас – слабое место семьи, но правда заключалась в том, что Антонис обладал особым мастерством доведения людей до отчаяния. Какое право имел Элиас отобрать у человека одно из немногих жизненных удовольствий?

Маленькая блондинка съежилась от ужаса, однако Элиас заметил, что в устремленном на Антониса взгляде все-таки теплилась искра влечения. Элиас покачал головой: женщин невозможно понять.

Бизнес братья вели вместе, однако Элиас представлял общественное лицо и занимался бумагами. Из-за отношений Антониса с законом фигурировать в документах ему не стоило. Девушка выскочила из кабинета, и Антонис рассмеялся. Они были близнецами, однако совершенно разными. Когда-то почти не отличались друг от друга, но теперь, когда Антонис растолстел и начал брить голову, почти ничего общего не осталось. Антонис хотел, чтобы его боялись, а Элиас просто хотел делать деньги. Схема отлично работала.

– Надо дать ей передышку, брат.

– О, я дам ей передышку. – Антонис подмигнул.

– Что это значит?

– Значит то, что значит! Не собираюсь объяснять, что это значит.

– У нас полно блондинок; может быть, не стоит горячиться?

– Отлично знаешь, что не могу устоять перед белой девушкой.

– Ты и сам белый, Антонис. Ненавижу это повторять.

– Прекрасно понимаешь, о чем я. Английские девушки совсем другие. Не такие, как гречанки.

– Не желаю ничего понимать. Уволь от этого.

– Только не говори, что не обращаешь внимания. Знаю, что смотришь.

От ответа Элиаса избавил звонок по стационарной линии. Он наклонился, взглянул на определитель номера и поспешно снял трубку в надежде, что брат не заметил, как вспыхнули щеки.

– «Афродита»?

После краткой паузы Элиас взглянул, предлагая выйти. Антонис подмигнул и удалился.

– Чему обязан такой честью? Давно не слышал твоего голоса, любовь моя… Конечно, можем встретиться. Приеду к тебе домой. Так мне проще… Ты все там же? – Элиас услышал щелчок: Антонис снял параллельную трубку, чтобы подслушать разговор. – Ничего не объясняй… побеседуем при встрече. Еду.

Он положил трубку и вышел в зал. Антонис что-то обсуждал с Джаннисом: как всегда, они шептались, склонившись друг к другу, хотя Антонис выглядел недовольным. Элиас не сомневался, что брат ведет еще какой-то бизнес, о котором он не знает и, говоря по правде, не хочет знать. Понятная и объяснимая отстраненность требовалась раньше и, несомненно, пригодится в будущем. Элиас рос любимым ребенком; судя по всему, Антонис испытывал нечто вроде комплекса неполноценности. Легко гневался и раздавал наказания, порою даже находя в мучениях садистское удовольствие. Эту черту характера брата Элиас старался не замечать.

Не желая ввязываться в серьезный деловой спор, Элиас вышел из клуба и направился к новенькому «Мерседесу». Покупка новой машины до сих пор радостно волновала, несмотря на то что менял он их часто. Открыв водительскую дверь, ощутил запах белой кожи – от жары еще более терпкий, чем обычно. Элиас улыбнулся. Включил кондиционер, чтобы немного охладить салон, и радио. Надо же чем-то занять себя в дороге. Возбуждение ощущалось остро; снова возникло давно утраченное чувство предвкушения, а ведь до этого момента он считал волнение не больше чем воспоминанием о былых поездках к Айрин.



Пятьдесят пять минут между телефонным разговором с Элиасом и звонком в дверь Айрин Грей провела в суете. Четыре раза сменила платье и помаду в отчаянной надежде вспомнить тот самый оттенок, который когда-то сводил Элиаса с ума. Встретились они много лет назад, в художественной галерее. Айрин только что окончила колледж; на выставке были представлены несколько ее работ. Элиас купил все до одной, причем заплатил двойную цену. Взаимное влечение вспыхнуло сразу и не угасло до сих пор, хотя Айрин не обольщалась, понимая, что принадлежать ей целиком Элиас не будет никогда.

В свое время он объяснил, что был вынужден жениться по приказу отца, но только она – истинная любовь всей его жизни. Когда Айрин поняла, что беременна, Элиас уговорил не делать аборт; убедил, что общий ребенок навсегда останется свидетельством их любви. Порою Айрин сердилась на Имоджен: лицо дочери слишком определенно напоминало о том, кого она так отчаянно и безнадежно желала. Элиас постоянно их обеспечивал, хотя поначалу Айрин отказывалась от финансовой помощи. Не хотела, чтобы люди задавали вопросы, и еще больше не хотела чувствовать себя похожей на другую женщину – в ее случае другой женщиной была его жена. Со временем, однако, начала понемногу тратить деньги: любила коллекционировать красивые вещи, а это увлечение требовало немалых затрат. В прежние дни Элиас старался пару раз в год встретиться хотя бы на несколько украденных мгновений, но потом даже такие мимолетные свидания стали слишком болезненными. И вот сейчас, наконец, любимый появится снова.

Послышался звонок. Айрин глубоко вздохнула и, не давая себе времени испугаться и передумать, рывком распахнула дверь. Глаза Элиаса засияли радостью. Ни одна другая женщина на всем белом свете не внушала такого необыкновенного, такого особенного чувства.

– Ты не меняешься, Элиас.

– И ты тоже, любовь моя.

– Глупости! Выгляжу так, что гожусь тебе в матери.

– Пожалуйста, не говори таких слов. – Он расхохотался, и она тоже негромко засмеялась, чувствуя себя рядом с ним влюбленной школьницей.

– Как она, Айрин? Как наша дочь?

– Как всегда. Угрюма и неразговорчива. Проходи.

Они вошли в гостиную и сели на диван. Рядышком. Присутствие Элиаса в доме после долгих лет разлуки казалось странным.

– Случилось так, что недавно я встретился с Имоджен, – тихо проговорил он.

– Что? – изумленно переспросила Айрин. Привыкнув выступать посредником между отцом и дочерью, она не допускала мысли о том, что они могут общаться без ее ведома.

– Не волнуйся, она не подозревает, кто я такой. Это случилось некоторое время назад, когда Имоджен вела следствие.

– А подследственным выступал ты?

– Не я, а один из моих работников. Ничего не вышло, но она очень красивая девушка.

– Надеюсь, на нее напали не из-за этого? – Айрин с трудом сдержала слезы, не в силах без боли вспомнить о том, как, едва живая, дочь лежала в больнице: не ела, не говорила, не отвечала на вопросы.

– Нет. Никто не знает нашего секрета. На самом деле… – Он внезапно умолк.

– Что?

– Тогда я встретился с руководством больницы и заплатил за то, чтобы ей обеспечили максимальный комфорт.

– Без этого никак?

– Удивительно, насколько безотказно действуют деньги. – Элиас засмеялся. – Но ты позвонила не ради приятной беседы; сказала, что вопрос очень важен. Затрагивает интересы дочки?

– Пропала женщина, офицер полиции. Исчезновение связывают с убийством, которое расследует Имоджен: убита супружеская пара; остался маленький ребенок.

– Понятно. Продолжай. Какое отношение эта история имеет ко мне?

– Убийца оставил на месте преступления материал ДНК. Его исследовали и обнаружили какое-то сходство или что-то в этом роде. Короче говоря, Имоджен вызвали к начальству и заявили, что убийца – ее единокровный брат…

Айрин взглянула на Элиаса и увидела, что тот побелел.

– Не может быть!

– Мы никогда не обсуждали семейные дела, но мне известно, что у тебя три сына. Существует ли вероятность…

– Нет-нет, ни в коем случае. Они совсем не такие. Хорошие мальчики.

– Тогда кто?

– Не знаю. Наверное, надо поговорить с адвокатом; выяснить, что доказывает анализ ДНК, и после этого заявить о себе.

– Заявить о себе? Ни за что!

– Жене безразлично, а дети давно покинули дом и живут своей жизнью. С тех пор как встретил Имоджен, все больше об этом думаю. Хочу, чтобы она узнала, кто я такой.

– Клянусь, ни слова никому не сказала, так что, если не хочешь, можешь не раскрывать тайну. Не хватало еще попасть из-за меня в лапы полиции!

– Ты здесь ни при чем. Проконсультируюсь с адвокатом, а потом… будь добра, позволь открыть Имоджен правду.

– О, Элиас, только если твердо уверен, что хочешь этого. Я заявила, что лучше сяду в тюрьму, чем назову твое имя.

Он поцеловал в лоб.

– Настали другие времена, моя красавица. Отец давно умер, осудить никто не посмеет. У нас с тобой появился шанс, которого не существовало прежде. Теперь весь мир открывается передо мной, Айрин. – Он произнес ее имя по-гречески: «Ирини», что значит «покой». Душевного покоя Айрин не знала никогда. Но Элиас нежно взглянул, поцеловал в губы, и она снова почувствовала себя молодой. Только он умел творить чудеса; он один. Люди говорили о единственном человеке, как будто что-то понимали, но Айрин точно знала, что любовь – это не выбор и не решение, а наказание. Да, Элиас стал ее единственным мужчиной, но в силу обстоятельств они так и не смогли соединиться. Его семья категорически возражала против смешанных браков. Послушный сын, Элиас женился на богатой греческой наследнице; скорее всего, девственнице, с огромным приданым. Разве могла Айрин с ней соперничать? Поэтому не оставалось ничего другого: только прятаться в тени и со стороны наблюдать, как сначала любимый выбрал невесту по распоряжению родителей, а потом родил троих детей и получил бесчисленных внуков. Все это время Айрин хранила верность, порою теряя рассудок от невозможности быть рядом, смотреть в любимые глаза. Именно по этой причине она так и не уехала из Плимута: хотела оставаться в одном с ним городе, случайно встречаться на улицах и ощущать внезапный прилив крови к животу. Она не переставала тосковать по Элиасу: лишь в его объятиях могла почувствовать себя уютно и спокойно. Он провел ладонями по ее телу, и она мгновенно ожила, как оживала только с ним. Взяла за руку и повела в спальню, потому что обоим было необходимо доказать неизбывную преданность.

– Не могу остаться надолго, любовь моя. Должен вернуться на работу. Но приду снова; жена проводит выходные за городом. Давай куда-нибудь отправимся вместе. Завтра же за тобой заеду. Никто нас не найдет: уйдем в море на яхте, подальше от всего мира.

– А полиция?

– Поговорю с ними, когда вернемся. И с Имоджен поговорю. Разберусь со всем, что накопилось.

– А как насчет твоих сыновей? – спросила Айрин, боясь услышать ответ.

– Они не имеют к этому отношения. О ДНК мне кое-что известно: как только вопрос выходит из круга родителей, прямых братьев и сестер, система сразу усложняется. Знаю, что они этого не делали.

– Уверен?

– Да. А теперь тебе надо собрать вещи.

– Точно вернешься? – Айрин постаралась скрыть отчаянье.

– Дай мне время до завтрашнего утра. Нужно запустить кое-какие дела. Приеду, как только смогу. – Он поцеловал в губы так жестко, что она слегка отпрянула, прежде чем прильнуть к груди. А потом посмотрела вслед, в очередной раз надеясь, что скоро Элиас вернется, возьмет за руку и навсегда уведет с собой.



Следующим утром, очень рано, Айрин уже была готова отправиться в путешествие. Думала о прекрасной яхте, о чистой голубой воде, о бегстве вдвоем. Впервые за долгие годы заметила грязь и беспорядок в доме и пожалела, что позволила любимому прийти сюда. Надо было встретиться в кафе или еще где-нибудь.

Услышав, как на площадке открылась дверь лифта, Айрин глубоко вздохнула и посмотрела на часы. Должно быть, это Элиас: приехал рано. Она ждала его едва ли не с момента ухода; прислушивалась, боясь пропустить звонок. И вот сейчас звонок прозвучал. Айрин быстро встала с дивана и, стараясь унять трепет бабочек в животе, подошла к двери. Снова вздохнула и отперла замок.

Едва раздался щелчок, дверь резко распахнулась и отбросила ее на пол. Айрин увидела мужчину, но не Элиаса, а другого: моложе и ниже ростом, с закрытым повязкой и бейсболкой лицом. Краем глаза заметила, как что-то блеснуло. Опустила взгляд вдоль покрытых татуировками рук и увидела крепко зажатый в левой ладони нож.

– Кто… кто вы такой? – спросила сквозь внезапные слезы, охваченная ужасом и паникой. – Что вам нужно?

– Простите, леди, – глухо прозвучал голос; нож метнулся в лицо, Айрин едва успела увернуться.

– Вон отсюда! Помогите! – закричала она, зная, что никто не услышит и не придет. Среди соседей миссис Грей слыла странной особой: кем-то вроде того мальчика, который кричал: «Волк!» Она тоже постоянно возмущалась и шумела – по поводу и без повода. На этот раз, однако, все оказалось по-настоящему.

Айрин посмотрела на маленький стол, где лежал мобильный телефон, и пошарила за спиной. Нащупала шнур от лампы и потянула: лампа упала рядом. Схватила и метнула в преступника. Промахнулась, но тот отпрянул, и она получила возможность добраться до телефона.

– Не пытайтесь усложнить обстановку больше, чем необходимо. – Бандит явно издевался.

«Чертовы смартфоны», – подумала Айрин, пытаясь разблокировать дисплей и набрать номер. Бандит выбил телефон из рук и ударил кулаком в лицо. Фотографии в рамках упали со стола; с пола с улыбкой смотрела Имоджен. Айрин хорошо помнила тот день: тогда дочка получила звание детектива. Айрин заставила ее позировать на ярком солнце, со стаканом джин-тоника в руке.

Комната расплывалась, голова кружилась. Ее никогда не били по лицу. Она знала, что опасность серьезная: Элиас приедет позже, а никто из соседей не отзовется. Оставалось только одно: сделать так, чтобы на месте преступления сохранился материал его ДНК. Ранить преступника; добиться, чтобы пролилась его кровь. Айрин вытащила из рамки стекло и вслепую замахнулась: зрение еще не вернулось. В этот момент бандит попытался схватить за руку, но не успел: стекло вонзилось в щеку.

– Сука! – закричал он, взбесившись от боли. Зрение Айрин немного прояснилось; она увидела, как на ковер капает кровь.

– Моя дочь тебя найдет, кусок дерьма!

Не успела выкрикнуть эти слова, как он снова набросился и рассек ножом грудь. Адреналин не позволил ощутить боль; Айрин лишь в ужасе увидела, как плоть разверзлась, обнажив кость. Оставалась еще одна попытка, прежде чем мерзавец окончательно ее прикончит. Она схватила развалившуюся рамку и из последних сил ткнула в глаз острым углом. Убийца дико закричал и начал наносить беспорядочные удары ножом. Айрин чувствовала, как рвется и лопается кожа, видела красные следы на теле. А потом уже ничего не видела.

Только чувствовала, как вытекает ее кровь, и слышала, как тяжело дышит убийца. Должно быть, закрывает ладонью глаз. То, что он дышал, означало, что рамка не вошла достаточно глубоко. Жалко. В последние минуты жизни Айрин утешалась сознанием, что лишила подонка глаза на всю жизнь или на то недолгое время, которое ему осталось жить. Жаль только, что вся эта история очень расстроит Имоджен.

Глава 30

Планы и сомнения

В возрасте девятнадцати лет

Так приятно смотреть в глупое смущенное лицо Клэр, когда она идет по городу с коляской. Приятнее только смотреть в еще более глупое лицо ее парня. Представляю, как они шепчутся, пытаясь понять, каким образом она забеременела, когда они только и делали, что терлись через одежду. Чертовы тупицы.

Несколько месяцев подряд, до рождения ребенка, я лежал ночами рядом с ней и смотрел, как растет, округляясь, живот. Поняв, наконец, в чем дело, она много плакала. Сначала думала, что просто поправилась, но когда ребенок зашевелился, отрицать правду стало труднее. Отложила выпускные экзамены, перестала ходить в школу. Я встречал ее в городе; иногда вместе с расстроенными и разочарованными родителями. Они тоже заметно напряжены. Наш малыш больше похож на Клэр, но и мои черты, конечно, есть. Конечно, ей и в голову никогда не придет, чей это ребенок. Она не подозревает, как хорошо я знаю ее тело. Знаю каждый сантиметр, каждый тайный изъян.

После школы навещаю Монику. Хочу, чтобы она тоже родила от меня ребенка. Приятно знать, что твоя частичка будет жить на земле. Наверное, в этом и заключается преимущество мужчины. Думаю, пока рано говорить Клэр, что я – отец, но хочу, чтобы когда-нибудь она обязательно об этом узнала. Может быть, даже удастся организовать опеку или что-нибудь подобное. Но, конечно, не сейчас. Слишком занят помощью папе, чтобы уделять время ребенку. Зато если Моника родит, смогу видеть малыша каждый день, и он будет знать, что я – папа.

После того, как Клэр забеременела, я занялся Моникой. Мне нравятся беременные девушки: сразу становятся как-то мягче. Некоторое время Моника носила моего ребенка, но пихала в себя слишком много всякой дряни и скоро потеряла его. Я даже не понял, что произошло: мы делали это, и вдруг она начала кричать. Пришлось позвать папиного друга, потому что вызывать к девушкам «Скорую помощь» запрещено. Увидел ярко-красную кровь и подумал, что сам виноват. Когда почувствовал на своих бедрах теплую жидкость, сначала решил, что она описалась, пока не посмотрел вниз. С тех пор не позволяю Монике ничего принимать. Колоться она перестала; правда, иногда ей становится совсем плохо. Но обещала в этот раз не подвести. Хотим попытаться сделать другого ребенка.

Сегодня у моей сестры день рождения. Тринадцать лет. Особый день, потому что она становится подростком – тинейджером, – а я скоро перестану им быть. Правда, приходится скрывать это от папы. Он больше даже не хочет на нее смотреть. Сестре приходится ложиться спать до его возвращения. Возможно, папа начинает испытывать вину за то, что произошло с моей настоящей сестрой. Но мы все знаем, что это был несчастный случай.

Хорошо бы мама чувствовала себя терпимо и смогла помочь устроить сестре праздник. Врачи говорят, что у нее болезнь Паркинсона, и выписывают всякие лекарства, только папа запрещает их принимать. Считает, что от лекарств состояние ухудшается. Вообще он против применения любой химии. Говорит, что видит, как вещества действуют на людей. Но я все равно каждый месяц обновляю рецепт и покупаю таблетки. Хочу выяснить, на что они способны. Думаю попробовать на Клэр.

В день рождения дарю сестре ожерелье; Моника помогла его выбрать. Это ангел с пурпурным аметистом, потому что сестра любит пурпурный цвет. Она улыбается и поднимает волосы, чтобы я смог застегнуть цепочку. Спрашиваю, как она хочет провести свой праздник, и она отвечает, что хочет одного: побыть со мной. Очень приятно. Знаю, что в последнее время уделяю ей мало внимания – из-за Клэр и Моники. Редко бываю дома. Наверное, сестре без меня одиноко. Мы достаем настольные игры и вместе играем. Вспоминаю тот день, когда она к нам попала, и вижу, насколько изменилась. Поддаюсь и позволяю ей выиграть, потому что она бурно переживает и поражение, и победу. Сестра радуется и щекочет меня. Почти ничего не чувствую, но притворяюсь, чтобы доставить ей удовольствие. Смотрю, как весело она хохочет, и спрашиваю себя, смеялся ли так хотя бы раз в жизни. Дарю кекс, который специально купил, – нормально готовить не умею, а иначе бы испек сам. С розовым основанием, белой глазурью и цветными каплями. В одном из ящиков нахожу свечу. Сестра счастлива и задувает свечу с первой попытки. Смотрю, как сосредоточенно загадывает желание, и пытаюсь понять, в чем оно состоит. Вместе наблюдаем, как светлый дымок поднимается в воздух и исчезает, и вдруг сестра спрашивает, сможем ли мы вместе посмотреть фильм. Даже не помню, когда в последний раз сидел и смотрел кино, а потому соглашаюсь. Смотрим боевик. Когда ей становится страшно, она утыкается носом мне в плечо и прячется за моей рукой. Хорошо проводить время с девушкой просто так. Единственные подруги, которые у меня были, – работающие у папы женщины. Они всегда говорят то, что я хочу услышать. Иногда несу полную чушь специально для того, чтобы узнать, что они будут делать, но всегда происходит одно и то же. От этого постоянно сомневаюсь в себе. А вот с сестрой точно знаю, что нравлюсь; она не притворяется.

Наконец сестра засыпает, и я несу ее в спальню. Это нелегко, потому что приходится спускаться по лестнице в подвал, в комнату моей настоящей сестры. Укладываю ее в постель и закрываю дверь. В этот раз не запираю, просто оставляю дверь закрытой.

Иду в клуб и вижу, что папа и Моника уже там, разговаривают с одним из барменов. Я не гей или кто-то подобный, однако могу сказать, что этот парень очень красив. Красавцы иначе относятся к таким людям, как я. Моника меня не видит, поэтому наблюдаю, как она с ним беседует, и злюсь. Знаю, что она занимается сексом с другими мужчинами. Ей приходится, иначе папа от нее избавится, однако неприятно думать, что она может от этого получать удовольствие. Знаю, звучит ужасно, но просто говорю честно.

Папа и Болван выходят из кабинета крайне раздраженными. Так они всегда выглядят после разговора с дядей. В клубе сейчас многое изменилось: девушки там больше не работают; всех спрятали по домам в разных уголках графства. Дядя принял руководство потому, что полиция взяла папу на заметку, и позаботился, чтобы в клубе не осталось никаких нелегальных дел. Совсем никаких. Папе не нравится, когда ему приказывают, что и как делать. Поговаривает о переезде куда-нибудь подальше от осуждающего дядиного взгляда. Дядя – единственный человек, способный объяснить папе, как надо или не надо поступать. Думаю, несколько раз он спасал папу от тюрьмы.

Папа говорит, что нам нужно куда-то поехать вместе. Спрашиваю, можно ли взять с собой Монику, и он отвечает, что решать мне, но только если она поедет, то может больше не вернуться. Болван смеется. Не понимаю, что это значит, но решаю оставить ее здесь. Папа не разбрасывается пустыми угрозами и ничего не говорит просто так, ради эффекта. Садимся в его машину и едем за город – кажется, вечно, так что я даже ненадолго засыпаю. Понятия не имею, где мы, но никаких огней не видно до тех пор, пока не подъезжаем к неизвестному дому и не выходим из машины.

Дом большой, похожий на особняк из викторианских сериалов, которые постоянно смотрит мама. Окон много; кажется, что в каждом горит свеча. Здесь очень темно. Заходим внутрь и попадаем в зал, где мужчины пьют и разговаривают. Не меньше двадцати человек. Все они одеты во что-то коричневое и зеленое, похожее на те очень дорогие костюмы, которые носят шикарные фермеры. Есть здесь и другие люди – в униформе. Я стою рядом с папой. Он разговаривает с одним из них обо мне. Оказывается, у того есть пятнадцатилетняя дочь. Мне показывают фотографию и спрашивают, хорошенькая ли она. Девушка хорошенькая, а потому я отвечаю «да». Человек говорит, что хочет, чтобы я женился на его дочке, когда та повзрослеет. Папа смотрит на меня и подмигивает. Он уже предупреждал, что это должно случиться: когда люди увидят во мне мужчину, сразу начнут относиться с уважением и захотят стать частью моей жизни. Человек явно стремится получить папу в качестве делового партнера; для этого и старается сблизить наши семьи. Не знаю, что сказать, а потому ухожу, останавливаюсь в другом месте и слушаю, о чем говорят другие.

После долгого бесцельного шатания и молчаливого наблюдения становится скучно; решаю осмотреть дом. Почти все двери заперты, но из-за них доносится шум. Каждая комната звучит по-своему. Пытаюсь открыть пару дверей, но ничего не получается. Подхожу к следующей двери и поворачиваю ручку. Ручка поддается, и я медленно приоткрываю дверь – совсем немного, только чтобы можно было заглянуть. Не хочу, чтобы люди в комнате знали, что за ними наблюдают. К стулу привязана обнаженная девушка, а за ней стоит мужчина. Она о чем-то его умоляет. Просит снова и снова, пока он не надевает ей на голову хозяйственный пакет и не начинает душить. Когда девушка перестает сопротивляться, мужчина снимает пакет, и она безжизненно поникает. Кажется, что уже мертвая, но потом вдруг втягивает воздух и начинает смеяться. Процедура повторяется заново. Девушка умоляет, мужчина исполняет просьбу. Закрываю дверь. Не понимаю людей.

Спускаюсь в зал и вижу на папином лице странное выражение. Он улыбается, хотя ясно, что злится. Большинство присутствующих здесь людей считают себя лучше его, потому что учились в престижных университетах и так далее. Папа в университете не учился, а с пятнадцати лет работал, потому что должен был помогать семье. Он говорит, что те, кто долго учится, боятся настоящей жизни.

Звенит звонок. Слуга открывает французские окна, и все направляются на террасу. Входит человек в сопровождении молодых мужчин, и все они направляются к патио. Гости выстраиваются в ряд и смотрят поверх деревьев. Замечаю, что все одеты в охотничьи костюмы.

На краю лужайки, перед деревьями, останавливается фургон; из-за руля выходит водитель. Узнаю в нем того, у кого мы в доках брали Монику, и прежде чем он открывает фургон, уже знаю, что внутри. Смотрю на тех, кто стоит вокруг, – нормальных людей, которых можно встретить повсюду, и не понимаю, как они сюда попали. Как подобные темы возникают в разговоре? Как эти люди находят друг друга?

Человек открывает фургон и вытаскивает девушку. Совсем слабая; она падает на землю и плачет. Гости продолжают разговаривать между собой, как будто ее нет, как будто она ненастоящая. Водитель поднимает девушку на ноги, что-то шепчет, и та убегает в лес. Сцена повторяется несколько раз. Всего шесть девушек. Шесть пока еще живых существ, обреченных на смерть. Гости подходят к столу, похожему на десертную тележку в роскошном ресторане – вот только здесь на ней лежит различное оружие. Мужчины выбирают все, что нравится: одни предпочитают пистолеты, другие что-то еще. Например, ножи. Один даже вооружается топором. Это соревнование. Очень хочется вернуться домой, к сестре, но положено оставаться до конца. Спустя несколько минут мужчины отправляются в лес вслед за девушками, а вскоре раздаются выстрелы.

Иду вслед за папой и Болваном. Оба не отстают от одного из охотников. Тот приседает и прячется, как будто ищет большую кошку – тигра или что-то подобное. Краем глаза замечаю красное пятно и останавливаюсь, чтобы всмотреться. Вижу, что в кустах кто-то прячется. Иду туда, моля Бога, чтобы меня не подстрелили. Стараюсь держаться на открытых местах, чтобы не сойти за добычу. Когда, наконец, добираюсь до цели, вижу девушку. Заметив меня, она пугается. Видимо, пыталась спрятаться за листвой, но даже в полумраке бледная кожа с красными полосами светится, как маяк в темноте. Наверное, все равно понимает, что вечно прятаться не удастся, что рано или поздно наступит конец.

В кармане моего пиджака лежит маленькая фляжка с виски. Девушка рыдает; протягиваю ей фляжку. Прикладываю палец к губам, и она затихает. Вижу на коже красные полосы и понимаю, что она серьезно ранена. Должно быть, подстрелена. Бедро практически разорвано; кровотечение очень сильное. Не знаю, как ей удалось убежать, но хочу помочь. Девушка делает несколько глотков и кивает в знак благодарности. Наверное, не знает ни слова по-английски. Протягиваю руку и убираю листья от раны. Кровь по-прежнему струится ручьем. Срочно нужен доктор, но даже если среди этих мужчин есть врачи, вряд ли кто-то поспешит на помощь. Снимаю пиджак и накидываю на голые плечи. Она дрожит. Наверное, шок постепенно отступает или что-то в этом роде.

Охотники уходят дальше в лес. Голоса стихают, и девушка немного успокаивается. Позволяю ей допить виски. Наверное, понимает, что пришел конец. Хочу хотя бы немного утешить. Спрашиваю, как ее зовут. Она, кажется, понимает и отвечает, что ее зовут Наташа. Склоняется ко мне. Я ее обнимаю и шепотом напеваю на ухо. То и дело вдалеке раздаются выстрелы, а потом вдруг стрельба прекращается и становится слышно, как возвращаются мужчины. Девушка смотрит на меня зелеными глазами, и я понимаю, что должен сделать. Она разрешает. Кладу руку на шею так, что горло оказывается зажатым в изгибе локтя. Она не сопротивляется, не борется, и через несколько мгновений тело обмякает в моих руках. Кладу голову к себе на колени, зажигаю сигарету и только после этого встаю и ухожу.

Убитых по одной приносят к дому и складывают на лужайке – пока все девушки не возвращаются. Солнце уже встало; в ярком свете тела выглядят потусторонними, а кровь – ярко-красной на фоне белой кожи и изумрудно-зеленой травы. Вижу Наташу. Она кажется ангелом; отличается от других. Лицо спокойное и безмятежное. Может быть, мне все-таки удалось помочь. Не хочу об этом забывать. Не хочу становиться таким, как отец, но не знаю, как от него избавиться.

Дома меня тошнит. Я в смятении, потому что считаю, что неправильно так обращаться с людьми, кем бы они ни были. Не знаю, понимает ли папа, что люди отличаются от животных. Судя по всему, нет.

Иногда думаю о Минди, о ее мертвом теле. По-настоящему думаю. Рад, что видел, как она умирает, потому что смерть от передозировки выглядит намного лучше того, что пришлось испытать этим девушкам. Потом вспоминаю Марго и спрашиваю себя, погибла ли она таким же образом. Наверное, да. После того, как вырвало, принимаю душ. Насухо вытираюсь и одеваюсь. Иду в комнату сестры и ложусь на кровать рядом с ней. Она все еще спит. Лежу к ней спиной и смотрю на стену. Пытаюсь увидеть на обоях лицо Бога, но больше не вижу. Шепчу слова, которые папа заставил выучить наизусть: «Пусть Земля станет свидетелем, и широкое Небо над головой, и медленные воды Стикса – пусть они увидят, что не замышляю тайных планов против тебя».

Чувствую, как подступают слезы, а в следующий миг уже плачу. Скучаю по сестре, по настоящей сестре. Жалею лежащую рядом девочку. Только сейчас понимаю, что нельзя было ее забирать; что следовало защитить ее от папы – так же, как следовало защитить другую, настоящую сестру. Не думаю, что папа хорошо к ней относится. Он жесток ко всем, но становится бесчеловечным, когда дело касается женщин, – как можно было так поступать с теми девушками?

Чувствую на волосах руку сестры. Она утешает меня точно так же, как я утешал ее, когда она плакала. Продолжаю плакать, а она все гладит, и постепенно я засыпаю. А когда просыпаюсь, сестра меня обнимает, и мне очень хорошо. В этот момент решаю, что не позволю отцу ее обидеть. Теперь она подросток, уже начинает выглядеть как взрослая женщина. Страшно, что папа заставит ее работать в одном из своих домов. Если бы дядя знал, то смог бы его остановить, хотя остановить папу трудно. У него есть друзья в полиции. Один давно дружит с папой, а работает в отделе организованной преступности или в каком-то подобном, так что может передавать папе всю необходимую информацию. Папа платит ему десять процентов прибыли. Говорит, все зовут его Хичкоком, чтобы сохранить в тайне настоящее имя. Эти люди берегут друг друга.

Замечаю, что сестра тихонько поет, но не узнаю песню. Спрашиваю, что это, и она отвечает, что так когда-то пела ее мама. С трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать правду. О том, что мы забрали ее, а родители ничего не знали. Что они вовсе не отдали ее нам, чтобы защитить от плохих людей. Что искали дочку до тех пор, пока все журналисты на них не накинулись и они не оказались в тюрьме за ее убийство. Тогда я читал газеты: под кроватью нашли окровавленное платье, а родители сказали, что кровь текла из носа. Сначала люди им верили, но проблема заключалась в том, что никто ничего не видел, никто не заметил нас на улице. А потому обвинили родителей. Соседка сказала, что слышала, как мама ее ругала, – и газеты раздули историю. Изабел. Так ее звали до того, как мы дали новое имя. Даже не знаю, помнит ли она об этом.

Глава 31

Сладкий воздух

Сейчас

Бриджит не понимала, что происходит. Снова и снова готовилась к решительному броску, однако, едва наступало время действовать, не находила сил даже пошевелиться. Может быть, что-то подмешано в пищу? Проверяла еду, как могла, но не находила ничего подозрительного. Ни посторонних частиц, ни подозрительного запаха. Похититель неизменно ждал, пока она съест все, и только после этого уходил, так что оставить порцию нетронутой никак не удавалось. Оставшись в одиночестве, сразу выпивала много воды и засовывала в рот пальцы, но от этого лишь постоянно оставалась голодной, а состояние все равно не менялось.

Хотелось попросить книгу, бумагу и ручку, но по изменившемуся поведению надзиратель мог догадаться, что заложница прекратила принимать таблетки. Сам никогда при ней не ел и не пил, так что сохранить таблетки, чтобы накачать его, Бриджит не могла. Да, существовало что-то, не поддающееся пониманию. Но что? Каким образом ему удавалось воздействовать на состояние? Очень хотелось вспомнить, чему учили в полицейской школе, как рекомендовали поступать в подобных ситуациях, однако воспоминания о жизни на воле постепенно бледнели. Приходилось напрягаться, чтобы понять, существовала ли прошлая жизнь вообще. Похититель никогда не называл ее по имени, так что порою Бриджит сомневалась, не придумала ли себя прежнюю. Часто закрывала глаза и пыталась представить лицо Сэма. Когда особенно терялась, начинала плакать, но роскошь женской слабости позволяла себе нечасто. Чтобы не сойти с ума, нужно было сохранять спокойствие. В том случае, если доля здравого смысла еще осталась. Наверное, с тех пор как сюда попала, прошло уже несколько месяцев. Удастся ли когда-нибудь вырваться на волю?

Несколько раз Бриджит просилась на прогулку, однако похититель неизменно отвечал, что это очень опасно, что ее хотят убить, что необходимо довериться ему. Разговаривал ли кто-нибудь с родителями? С бывшими парнями? Со старыми друзьями и давно потерянными родственниками? Прошло уже гораздо больше семидесяти двух часов, после которых по инструкции интенсивность поиска снижается. С каждым следующим днем исчезновение будет терять актуальность, так как люди поверят в ее смерть.

Неужели Сэм тоже считает ее мертвой?

Школьницей, как все девочки из класса, Бриджит хотела стать поп-звездой. Сейчас, тренируясь в своем подвале, постоянно пела. Ритм ударов стал второй натурой; считать больше не требовалось, так что ничто не мешало исполнять все известные песни – одну за другой. А когда не удавалось вспомнить настоящие слова, их успешно заменяло невнятное бормотанье. Что, если попросить хотя бы радио? Руки привыкли к глухим ударам о кирпичную стену; боль не пугала. Теперь Бриджит думала лишь об одном: как вырваться отсюда, прежде чем перестанет существовать даже в собственном сознании.

Однажды она заметила, что между звуком, оповещающим, что похититель вошел в дом, и его появлением в комнате прошло некоторое время. Возник вопрос: не сделал ли он в эти минуты чего-то такого, что могло повлиять на ее самочувствие?

Следующего визита ждала, внимательно прислушиваясь. После того, как наверху открылась и закрылась дверь, раздался глухой стук. А скоро Бриджит ощутила, что состояние изменилось. Интерес к окружающему притупился, все стало безразличным, но она упрямо заставила себя приложить ухо к стене и вскоре услышала кое-что еще. Какой-то слабый посторонний звук. Только бы побороть странное равнодушие, предательскую апатию! По мере продвижения вдоль стены звук становился все громче, и вот, наконец, отчетливо послышалось шипенье. Существовало лишь одно объяснение: похититель что-то накачивал в комнату. Мысли мгновенно прояснились, время службы в полиции промелькнуло в сознании, как прокрученная с ускорением пленка. Шипенье. Да, теперь понятно, что он делает. Понятно, что означает странный звук: комната наполняется закисью азота.

Глава 32

Лицо

Сейчас

Имоджен смотрела, как Гэри Танни демонстрирует программу реконструкции лиц группе, расследующей вновь открытое дело Изабел Хоббс. Рядом стоял старший детектив-инспектор Стэнтон. Его присутствие в Эксетере не укладывалось в голове, казалось немыслимым. Дэвид должен был остаться в Плимуте вместе с прошлым, с ужасными воспоминаниями, которые Имоджен старалась подавить. Миры сталкивались, и от этого становилось не по себе.

– Есть новости от мамы? – осведомился подошедший Фрейзер.

– Нет. Звоню постоянно, но она не отвечает. Честно говоря, ничего необычного, сэр.

Всякий раз, слыша обращение «сэр», Фрейзер хмурился и отмахивался. Он так и не привык к положению действующего старшего детектива-инспектора. Поговаривали даже, что мечтал освободиться от хлопотной должности.

– Что ж, в таком случае придется доставить миссис Грей на допрос. Мы обязаны найти детектива-сержанта Рейд! Очень жаль, но ничего другого не остается. Следовало давно ее вызвать. Если кто-нибудь узнает…

– Понимаю и высоко ценю оказанное мне доверие, сэр.

– Как только Эдриан вернется с перерыва на ланч, возьмите машину. Постарайтесь убедить Айрин в необходимости раскрыть свой секрет. Любым путем.

Имоджен подняла глаза и увидела Эдриана. Выглядел он еще менее бритым, чем обычно. Так, словно провел ночь без сна и находился в слегка маниакальном состоянии.

– Все в порядке, напарник?

– Да. Прости, что опоздал. – Майлз провел рукой по лицу. Имоджен улыбнулась.

– Бессонная ночь?

Он проигнорировал вопрос.

– Что делает Танни?

– Собирается провести возрастную реконструкцию лица Изабел Хоббс, чтобы можно было представить, как девушка выглядит сейчас. Изображение будет показано в телевизионных новостях. А в данную минуту гений демонстрирует свою новую программу. Представление скоро начнется, так что придется расследовать кучу всяческих нелепостей. Фрейзер хочет, чтобы мы снова поехали к моей маме и, если она откажется отвечать, привезли ее сюда. Будет допрашивать сам.

– Уверена, что не хочешь поручить дело кому-нибудь другому?

– Давай просто, без рассуждений, исполним распоряжение, и все. Хорошо?



Стоя у маминой двери, Имоджен услышала звонок, снова оставшийся без ответа. Убрала мобильный телефон в карман и отошла на пару шагов.

– Что ты делаешь? – недоуменно спросил Эдриан.

– Хочу выбить дверь к черту. – Состояние зависло между гневом и тревогой: почему же мама так упорно молчит?

– А ключа у тебя нет?

– Нового нет. У мамы паранойя: меняет замки чуть ли не каждую неделю.

– По крайней мере, позволь это сделать мне.