Иногда я бунтовала. Кричала Борису:
– Одну субботу! Могу я одну субботу провести только в кругу семьи?!
– Ну ладно, – соглашался он. – Сказать, чтоб не приходил? Что ты плохо себя чувствуешь?
Я представляла долговязую нелепую фигуру с кобурой на заднице, вечно пустой дом, мятый брикет старого желтого масла в холодильнике. И обреченно вопила из кухни:
– Черт с ним, скажи, пусть приходит! Только сам будешь беседовать с ним о Шостаковиче!
– Йоси! – говорил на идиш мой муж. – Дина вот зовет тебя на ужин в пятницу вечером… Мы будем страшно рады тебя видеть…
И он обязательно приходил…
Это был один из самых возвышенных людей, с какими сталкивала меня жизнь. Наша беседа за субботним столом могла служить образцом утонченных застольных бесед куртуазного века:
– Шостакович – велик! – Молчание, я бы сказала – оживленное молчание. С Йоськой можно было уютно и родственно молчать. – Его Седьмая – это вершина, настоящая вершина, другого я не скажу… Я слушал, как ее дирижировать Зубин Мета, и это было событие на вся моя жизнь…
Уже после ужина я обычно уходила спать, они же с Борисом оставались допоздна разглядывать альбомы, которых у нас «тьма египетская».
Он очень ценил в живописи экспрессию, и часами неслось из гостиной что-нибудь вроде:
– Кранах велик! Когда я стою перед Кранахом, ты знаешь, я чувствовать, что не напрасно живу, – нет другого слова!
Однажды, проснувшись среди ночи, я удивилась тому, что в гостиной горит свет. Выйдя, увидела такую картину: Борис и Йоська, сидя рядышком на диване, спали над раскрытым альбомом, одинаково откинув головы и похрапывая.
Я окликнула их. Они – оба – открыли глаза, уронили сонные физиономии в разворот альбома, и Йоська сказал:
– А Веласкес?! Веласкес – гений! Борис, когда ты будешь в Прадо, ты увидишь, что Эль Греко – ребенок по сравнений с Веласкес.
У него была забавная манера расставлять великих по ранжиру и каждому вручать вымпел. Правда, с нами, особенно в то время, когда мы еще не поднабрали иврита, он общался как с детьми, понимая, что тут не до нюансов. Так что выяснить, почему именно иерархия выстроена таким образом, а не иначе, было сложно. Итак, в живописи: Веласкес, Рембрандт и Тициан. В музыке: Бах, Моцарт, Бетховен. В литературе, как и положено: Толстой, Достоевский, Чехов. Он вообще считал, что русская литература – самая великая. Я не возражала.
Это было время, когда в русских газетах Израиля психологи, социологи и прочие говоруны доказывали, что не сжиться, не притереться, не срастись нам с миром предпочтений местного населения. Скользкое словечко «ментальность» было ключевым чуть ли не в каждой статье.
С первых же дней знакомства смешной чужак из Бельгии стал для нас просто родственником.
Утомительным, надоедливым, неотъемлемым, родным.
Так звучала официальная версия его биографии.
В Израиль его занесло не случайным ветром. Еще в отрочестве и юности он состоял в организации каких-то еврейских скаутов и ездил на каникулы в Эрец Исраэль – был энтузиастом, сионистом… А лет за пять до нашего знакомства переехал сюда, как полагал, навсегда. Купил коттедж в молодом светлом городке под Иерусалимом… (Маале-Адумим – лучший место в Эрец Исраэль! Я не знаю лучший место в мире! Ты чувствуешь – какой здесь воздух?! Это лучший воздух в мире!!! Нюхай, нюхай, ты будешь здоровая всю жизнь!!!)
Словом, он явился, полный национального энтузиазма (Эрец Исраэль – лучший в мире страна, нет другого слова!!!), – но не смог устроиться на работу никуда, кроме как в охранники. Так и слонялся с кобурой на заднице по разным объектам. Иногда в городе я встречала его в самых неожиданных местах. Он радовался этим случайным встречам, как ребенок, принимаясь расспрашивать о всей семье так, словно позавчера не был у нас на субботнем ужине.
Труд охранника не самый у нас высокооплачиваемый, Йоська же был гурманом и знал – какой хлеб в каком месте стоит покупать, где подадут вам вкусную рыбу, где можно съесть хороших креветок; он ездил на приличной машине, то есть не оставил своих замашек европейского человека, сына состоятельного отца. Минус в банке на счету у этого вечного охранника зашкаливал так, что временами приходилось срочно припадать к папе. Тот никогда не отказывал своему блудному сыну, и время от времени мы слышали что-нибудь вроде: купил специальный кухонный комбайн, делает все, только музыка не пишет. Страшный цена, спасибо папе!
– Все это странно, – говорил мне муж, – человек, свободно владеющий восемью языками, работавший в Брюсселе экспертом на аукционах, прекрасно разбирающийся в искусстве, не находит себе здесь никакого другого применения, кроме как околачиваться с пистолетом, получая сущие гроши…
– Может, он все врет? – подсказывал наш пятнадцатилетний сын, сам великий специалист по этой части.
– Йоси, – спросила я однажды, – почему ты приехал сюда совсем один? Тебе ведь одиноко? И папа там, в Брюсселе, скучает…
Он ответил важно:
– Я приехал найти свою судьбу. Жениться на еврейской женщине, создать семью, родить детей. И жить на свой земля, как хороший еврей…
В то время ему уже было за пятьдесят…
– За стол, за стол! Я приготовить курица, овощи, рыба. Девочка по-прежнему не любит мыть руки?
Их с папой квартира оказалась огромной, бестолковой, чудовищно неприбранной. Повсюду – на полках, на подоконниках – лежал слой пыли.
– Я никого не пускаю сюда, – объяснил он сразу. – Никакая прислуга! Боже упаси! Боюсь за коллекцию картин.
Его коллекция, которую еще папа начал собирать после войны, состояла из картин известных бельгийских художников XX века, нескольких полотен боготворимого им израильского экспрессиониста Мане Каца и нескольких работ Бориса, подаренных ему в разное время и по разным поводам.
Мы привезли небольшой пейзаж – вид, открывающийся с нашего холма: красные крыши, красные маки и желтая пустыня вокруг. Борис развернул пейзаж и прислонил к стене на спинке дивана.
Йоське стоило дарить картины только ради того, чтобы посмотреть на него в тот первый миг, когда он понимал, что холст отныне принадлежит ему. Причем размер работы не имел значения. Йоська взмахивал руками, как Иов, потрясенный известием, закрывал ладонями лицо, мотал головой, не в силах поверить, бросался обнимать Бориса, меня, детей, если кто-то из них не успевал увернуться, и со слезами на глазах – настоящими слезами – приступал к монологу такой проникновенной силы и косноязычия, которому мог позавидовать автор, работающий свою прозу в стиле «поток сознания».
Весь этот ритуал был совершен и сейчас с шаманской тщательностью и пылкостью такой силы, что даже папа на время отвел взгляд от сына и задержал его на картине, умиленно кивая…
Йоська же кружил вокруг подарка, как коршун, хватал его, подносил к глазам, нюхал, радостно сообщал, что холст еще не навсегда просох, ставил его на диван, отбегал, надевал очки, снимал очки… Принялся немедленно выбирать место, где будет висеть эта жемчужина в мой корона, затем минут пятнадцать все мы прибивали гвоздь. Прибили. Выяснилось, что на подрамнике сзади нет шпагата, которого и в доме нет… (Поиски шпагата по всему дому… Папа с растерянным вниманием следит за бегающим с вытаращенными глазами сыном…) Наконец веревочка свита из двух шнурков, вытянутых из зимних Йоськиных ботинок. Пейзаж повешен так, чтобы им можно было любоваться, сидя за столом.
И мы, черт побери, наконец садимся обедать.
Обедали на большой застекленной террасе – единственно уютной в доме, – из огромных окон которой открывался панорамный вид на парк, тот самый, уходящий вниз дугой зеленого косогора, с печально стелющимися ивами. Эти наклонные ивы в окне замечательно «монтировались» с арией из оперы Доницетти, безвольно стелющимися ветвями неуловимо сопровождая интонационные извивы звучащего страстно и отдельно от нынешнего старенького папы сильного его тенора…
Нынешний папа кротко сидел за столом, перебирая дрожащими пальцами вареные овощи, надолго задумываясь, перед тем как отправить их в рот, и Йоська то и дело вскакивал и вытирал ему подбородок салфеткой, повязанной на шею.
Потом он перевел папу на диван, усадил, укутал темно-зеленым пледом. Папина седая пушистая голова ребенка выглядывала из-за спинки дивана. Его знаменитый тенор горделиво заполнял всю квартиру, настойчиво напоминая о былом… На колени к старику запрыгнула одна из кошек.
– Мими! Мими? – укоризненно-ласково спросил папа и, поглаживая узкую спинку, стал говорить с ней по-французски с внятными, убедительными интонациями…
Очевидно, любовь к кошкам была у них семейной. Помню, как однажды в Израиле мы с Йоськой подъехали на машине к его коттеджу. Он впервые пригласил нас к себе. Как только машина остановилась перед оградой, на капот прыгнула изящная дымчатая кошечка с требовательным воплем.
– Моя семья… – сказал Йоська, грустно кивнув на нее.
И впоследствии мы поддерживали с этой особой довольно тесные отношения: во всяком случае, я всегда с Йоськой посылала ей остатки от обеда.
Да, в тот раз я впервые увидела на крохотном участке перед коттеджем великолепную высокую пальму с прямым и мощным стволом.
– Когда я купил этот дом, она совсем умирала, – сказал Йоська. – Она просила воды. Я дал ей много воды, и вот она живет и радуется… Это как человек. Только человек надо много любви…
…Грязную посуду он свалил в раковину и махнул рукой: успеется, потом, потом, сначала – в Брюжь!
Мы сделали круг по центру Брюсселя, причем Йоськины достопримечательности и памятные места отличались от таковых в путеводителях (А вот в этот дом, с большой подъездой, жила одна моя женщина… Я так ее любил! Но потом оказалось, что ей приятно мысль, что я сын свой папа. Она хотела меня вместе с мой наследство. Я порвал с ней без минуты раздумья), и выехали на шоссе по направлению к Брюгге.
Сейчас уже странно и бесполезно вспоминать, почему на протяжении этих двух дней я была раздражена и напряжена, почему мне казалось, что все идет не так, как задумывалось нами в Иерусалиме. О Брюгге мы мечтали целый год, собирались даже остаться там на ночь, но Йоська, который всегда подавлял своим бешеным темпераментом всех вокруг, размахивал руками, командовал, горячо доказывал что-то, мельтешил и говорил, говорил, говорил… Он был вообще возбужден нашей встречей спустя столько лет. Мы же успели отвыкнуть от его напора, успели забыть – как он бывает утомителен, славная наша душа…
Словом, Йоська настаивал на том, чтобы вернуться вечером к папе.
Мы оставили машину на городской стоянке и вышли на центральную площадь башенного волшебного городка, где из каждого увитого цветами окна готовы были выглянуть Кай или Герда. Йоська поволок нас по улицам, не давая нигде остановиться ни на минуту. Мы же с Евой хотели гулять, сидеть в кафе, глазеть по сторонам, заглядывать в каждую зазывную витрину, покупать мелкие туристические глупости, то есть чувствовать себя путешествующими женщинами.
Йоська же, влюбленный в XV, золотой век нидерландской живописи, тащил нас в музей Грунинге, смотреть Яна Ван Эйка, «Мадонну каноника ван дер Пале». Затем за пазухой, у самого сердца, лежали у него припасенные для нас музей Ханса Мемлинга в госпитале Святого Иоанна, с единственной картиной-складнем «Алтарь двух Иоаннов», и собор Нотр-Дам, где была скульптура Микеланджело «Мадонна Брюгге».
Услышав перечень всех этих радостей, моя одиннадцатилетняя дочь возопила:
– О, не-е-ет! Ма, ты обещала, что мы кутить и бесноваться?! Я хочу на лошадях, на лодках и на лошадя-а-а-х! – По-русски она говорила примерно так же, как Йоська на иврите.
Несколько повозок с битюгами, кажущимися огромными на тесной средневековой площади, действительно ждали седоков. Пахло навозом, пивом, цветами…
После бодрого походного скандала мы разделились. Бориса я бросила на растерзание Йоськиной маниакальной любви к искусству, себя отдала вражеской армии на разграбление, и в гремучей повозке (оказавшись единственными седоками, которых здесь ожидали, вероятно, неделями) мы протряслись в течение минут десяти по булыжникам мостовых вдоль декораций к сказкам Андерсена.
Едва вывалились из повозки, немедленно купили билеты на круиз по местным поэтичным каналам, уселись в лодку и пустились в бесшумное плаванье под мшисто-зелеными мостами, вдоль домов, погруженных в зеленую шелковую воду…
Вообще, все в тот день было насыщено зеленью, влагой, пронизано текучими струями… и весь наш путь сопровождали гибкие, как струи, ветви плакучих ив на воде…
Часа через три мы встретились в условленном месте. Мой муж выглядел замороченным.
– Он доконал тебя? – спросила я по-русски.
– Есть маленько, – вздохнул Борис. – Ничего, все прекрасно…
Дорога назад в Брюссель шла уже в полной темноте, и тем более дурацки звучали все Йоськины воспоминания: Вон за тем мостом – тут не видно – есть парк, где я гулял всегда с один мой женщина… Она хотела от меня только деньги. Я порвал с ней без единого слова!..
Однажды, еще в прошлой жизни, он сказал Борису: «Двести женщин были в моей постели!» Я полагала, что это художественное преувеличение. Но в один из Йоськиных несчастливых романов Борис был случайно посвящен. Время от времени он давал вдохновенному Йоське уроки живописи. Вернее, позволив положить несколько мазков, потом исправлял и дописывал за него, объясняя – что и зачем делает на холсте. Тот стоял за его спиной, вскрикивая от восторга, хватался за голову, восклицал, что Борис гений, просто гений, нет другого слова! Законченные наброски искренне считал своей работой, подписывал, обрамлял и вешал на стены.
Так вот, однажды летом после обеда Борис поплелся к нему по жаре – они договорились заранее, – проклиная свою покладистость.
Явившись, долго звонил в дверь, маясь в полоске тени от узкого козырька.
– Понимаешь, он просто забыл, такое дело… – рассказывал потом мой муж. – Я уже собрался уйти, как вдруг дверь распахивается, на пороге полуодетый наш друг – в огромном волнении. Страшно смущен, теряет слова… И кажется, сам не знает – приглашать меня войти или, наоборот, увести куда-нибудь… Чудак, сказал бы сразу, у меня, мол, тут баба… Ну, все-таки вхожу… и в холле на первом этаже вижу на кресле черную сумочку, а на журнальном столе – дамские часики… Что ты думаешь – он часики и сумку бережно прибрал, поднялся на второй этаж, там с минуту шушукался, потом спустился абсолютно одетый, как на выход, и мы вполне даже поработали часок.
– Как?! – ужаснулась я. – Вы мазали картинку, в то время как наверху в спальне томилась в заключении бедная женщина?
– Кто ж ей не давал спуститься?
– Ты! И этот дурак!
Он пожал плечами, так и не поняв своей оплошности…
Странно, что именно эту связь Йоська скрывал от нас, умалчивал, несколько раз даже отклонял приглашения на субботний ужин, что вовсе уж было из ряда вон выходящим явлением. Очевидно, в эти вечера она вырывалась к нему из семьи. Как-то нехотя он обмолвился Борису, что она из России, замужем, преподаватель французского, так что у них есть общий язык и они могут говорить обо все на свете…
В этой фразе звучал некий скрытый упрек.
Папа вновь встретил нас в прихожей. Он стоял в потоке своего мощного голоса, который, возможно, еще и держал его в этой жизни. Обрадовался, залепетал что-то сыну по-французски.
– Что папа? – спросила я.
Йоська вздохнул, улыбнулся беззубым ртом и сказал:
– Папа очень милый. Беспокоится, говорит: «Йоскеле, не выходи из дому, тебя схватят… Не топай так ножками, Йоскеле… Не открывай дверь чужим».
– Господи! Да что ж он – так и стоит целыми днями тут, в прихожей, когда ты уходишь из дому?!
– Да, – сказал он. Помолчал и добавил: – А я целыми днями сидел одетый в холодный комната, чтобы не тратить время на одеться.
На ночь он уложил нас троих на огромной тахте в одной из комнат, которая могла бы считаться библиотекой или кабинетом и, возможно, когда-то чем-то таким и была. Я расстелила стираные, но неглаженые простыни, стала вдевать плед в пододеяльник, драный в уголках… Даже в слабом свете старомодной настольной лампы под черным эбонитовым колпаком виден был слой пыли на книжных полках.
«Женщину! Женщину!» – вопила вся обстановка.
Впрочем, Йоська оставался верен себе: старые драные пододеяльники, но – новейшая стереосистема. Огромная коллекция отборных видеофильмов, огромная фонотека. Он и в Израиле, едва возвращался домой – чуть ли не на пороге тянулся немедленно включить музыку и только затем снимал туфли и переодевался.
Я достала из чемодана пижаму, взяла выданное Йоськой застиранное полотенце и прошла в ванную.
Через открытую на террасу дверь виден был папа, сидящий на диване и окруженный обеими кошками. Он гладил то одну, то другую и говорил с ними по-французски – внятно и ласково, как с детьми….
Когда я возвращалась из ванной, на кухне лилась вода, что-то звякало – наверное, Йоська мыл посуду, – папа отстраненно слушал свой давний, сладостный тенор, слегка приглушенный по случаю вечернего времени; рука его гладила кошку, прозрачным удивленным взглядом он смотрел в темноту за окном.
– Йоскеле, – говорил он тихо и потом что-то по-французски.
Что он говорил? О чем беспокоился, чего так боялся в невыразимой душераздирающей своей печали? Предостерегал: «Йоскеле, ты не должен выходить на улицу! Не выглядывай в окно, Йоскеле! Не топай так ножками, Йоскеле!»
Йоскеле, не открывай дверь чужим…
Наутро выехали в Амстердам.
Наш друг настаивал, чтобы мы заехали в Антверпен. Он хотел показать Борису картины местных художников. Я же беспокоилась, что, приехав в Амстердам под вечер, мы не отыщем ночлега. Не помню уже – почему мы не заказали гостиницы заранее. Кажется, кто-то из друзей уговорил нас, что гораздо дешевле снять номер прямо на месте.
– В Амстердаме?! – презрительно вопрошал Йоська. – На каждом углу тебя ждет крыша и стол. Амстердам – великий город, другого я не скажу. Великий!!! В Амстердаме у меня жила одна женщина…
Да, слышали мы и эту историю. Это была хорошая еврейская девушка, он мечтал связать с ней судьбу, но в конце концов понял, что ей нужны только деньги. Я порвал с ней без единого слова!
– Борис, мы заедем в музей на минуту, ты должен посмотреть на здешнего Рубенса. Здесь много Рубенса и несколько великих Ван Дейков… Но главное – Мемлинг… Здесь такой Мемлинг, что ты мне скажешь спасибо!
– А мы хотим мороженое, и больше ничего, правда, ма?!
И пока Борис с Йоськой ходили смотреть Рубенса, Ван Дейка, Мемлинга и нидерландских примитивов, мы нашли уютное кафе в старом доме, где стены были обшиты дубовыми панелями, где старинные бра на стенах мягко освещали круглые столики, винтовая деревянная лестница вела на второй этаж. И было очень тепло, хотя на улице гулял ветер и собирались грозовые тучи. Все здесь, внутри, дышало Европой. И, сидя в столь любимом мною непритязательно буржуазном интерьере, я уже заранее тосковала по Европе, представляя, как буду все это вспоминать в Иерусалиме. Моя неизбывная тоска по Европе сопровождает меня всюду, даже в самом центре ее…
Мы встретились возле машины на автостоянке. Уже накрапывал дождь, мы с Евой замерзли.
– Ну? – раздраженно спросила я. – Поедем наконец?
– Что ты станешь с ним делать, – бормотал мой муж, – с этим патриотом Южных Нидерландов…
– Ты видел этого Ван Дейка? – воскликнул Йоська, заводя мотор. – Это лучший Ван Дейк во всем мире! Другого я тебе не скажу.
– Короче: знай и люби свой край, – сказал Борис по-русски. Он никогда не был ценителем Мемлинга и Ван Дейка.
Мы поехали, и минут через пять в небе что-то лопнуло, грохнуло, обвалилась на крышу машины тяжесть воды, захлопотали дворники… Несколько раз мы съезжали на обочину, чтобы переждать потоки бешеного дождя.
Борис спросил:
– А когда Голландия?
– Это уже Голландия… – сказал Йоська. – Смотреть в окно: когда коровы красивей, чем женщины, значит, мы въехать в Голландию…
За окнами машины бушевала водяная мгла. Я сидела нахохлившись, будто именно он устроил такую погоду.
В Амстердам добрались часам к пяти вечера, дождь все еще трепал на ветровом стекле водяные струи. Я очень устала, хотела скорее заселиться куда-нибудь, лечь и вытянуть ноги. Йоська тоже заметно устал – от иврита. Не разговаривать он не мог, а с тех пор, как покинул Израиль, порядком растерял иврит – просто не было практики. Борис же почти забыл идиш. Во всяком случае, задумывался, переспрашивал, мучительно подыскивал слова. Слушая их беседу, Ева несколько раз принималась откровенно и радостно ржать.
Мои худшие опасения – не найти приличное жилье за небольшие деньги – подтвердились сразу, едва мы сунулись на вокзале в соответствующее агентство. Выстояв длиннющую очередь, Йоська выяснил, что мест в пансионах и недорогих гостиницах нет, есть места в каком-то общежитии на окраине города. Что вы хотите: август, туристы… Отчаянно жестикулируя и задерживая всех, влезая головой в окошко, он пылко, душевно и очень быстро говорил что-то тетке внутри на скрипучем и харкающем, вероятно голландском языке…
Наконец отпал от окошка сияющий, с листком в руке. Он выцыганил номер в отеле, правда дорогом, но замечательном – недалеко от Утрехтштрат, где рестораны на каждом шагу и перекусить нет проблем. Это – огромная удача, нет другого слова!
– Сколько? – спросила я с каменным лицом.
– Сто двадцать – ночь, – виновато сказал он.
Я охнула. Он понурил голову.
Мы поехали в гостиницу. Она и вправду находилась в замечательном месте, на одном из маленьких каналов, поблизости от поэтичных Амстелских шлюзов.
– Черт с ними, с деньгами, – сказал Борис. – Посмотри на этот дом. В нем Рембрандт бывал…
– Посмотри на этот дом! – сказал Йоська, доставая из багажника чемодан. – Его строить во времена богатства Ост-Индская компания. Видишь эта узкая лестница, этот антикварный мебель?..
У меня началась сильная головная боль, это бывает после дождя. Левый висок окольцовывает скользкая, пульсирующая ядом змея, которой не лежится на месте, она вытягивается, достает своим тонким жалом затылок, заползает в портал лба, шевелится и разбухает…
– Я знаю тут хозяин, он страшный меломан, – приговаривал Йоська, взбираясь с чемоданом на третий этаж, согнувшись в три погибели на узкой винтовой лестнице. – У него коллекция старый пластинка… Вы будете иметь три дня удовольствий.
Я испытывала тоскливое желание, чтобы он уехал – как можно скорее.
Комната оказалась огромной, с большими окнами в крошечный зеленый двор. Беленые неровные стены, черные балки старинного потолка, камин… Кроватей было четыре.
– Оставайся с нами, – сказал Борис. – Поедешь завтра утром.
– Оставайся, – сказала я, изнемогая при мысли, что он согласится.
– Что ты, как можно! – воскликнул он. – А папа?! Он сойдет с ума! Он думать, меня поймали нацисты!
ГЛАВА 39
АННА
Мы спустились вниз, к машине. Обнялись на прощанье. Сказали ему, что всегда, всегда… наш дом… когда только он захочет… Ну и так далее… Он сел за руль, но все медлил, все медлил… Опустил стекло, и мы еще раз потрогали его через окно, погладили плечо… Стояли рядом, беспомощно улыбаясь…
Для первой проповеди, с которой Анна выступала перед прихожанами сразу после семинарии, она подготовила семнадцать листов с тезисами. Это был длинный разбор первой главы Малахии, посвященный отношению пророка к недостойным жертвоприношениям в связи с современными обрядами. Подробнейший анализ со всеми аргументами и доказательствами, какие только сумела собрать прилежная ревностная студентка. К концу проповеди Анна сомневалась, что среди слушателей остался хоть один бодрствующий.
Тогда она получила важный урок. Есть места для подробного изучения Библии. Есть даже места, где можно выступать с докладами перед паствой. Но люди приходят в церковь за другим. Узнавая чуть больше о Боге, они хотят стать ближе к нему, и важна именно эта близость. Теперь чаще всего для проповедей Анна обходилась заметками на одной-двух страничках и говорила в основном по вдохновению. С речью о «смешанных» паствах в глазах Господа она справилась, ни разу не заглянув в бумажку, и как будто приняли ее очень неплохо. Закончив короткой молитвой, Анна перешла к причастию, и астеры выстроились в очередь вместе с землянами и марсианами в дружелюбной тишине. Кое-кто обменивался рукопожатием, хлопал соседа по спине. Анна чувствовала, что ей удалось донести до слушателей самую важную мысль в ее жизни.
Тихо, словно бы самому себе, он сказал:
— Ну, слыхала я и похуже, — шепнула ей Тилли и задержалась, чтобы пожать руку женщине из астеров, которая со слезами на глазах благодарила за организацию собрания. Искренней улыбки у Тилли не вышло, но хоть глаза не закатывала.
– Какая трагедия, что у нас нет общего родного языка…
Едва женщина отошла, Тилли заявила:
— Мне надо выпить. Пойдем, угощу тебя лимонадом.
Включил зажигание, медленно поехал, ловя нас в зеркальце влажным потерянным взглядом, – пожилой Йоскеле, одинокий Адам, сотканный из дыма сожженных жизней своего рода…
— Бар закрыт. Пайки.
— У меня свои поставщики, — засмеялась Тилли. — Парень, ведающий распределением, за тысячу долларов продал бутылочку лучшего ганимедского пойла. А лимонад дал в довесок.
— За тысячу…
Летом, особенно в августе, Амстердам превращается в один большой притон, место сбора беспечного сброда, – окольцованные лица, осерьгованные уши, брови, носы и губы; сальные косицы, драные джинсы, баночки с пивом. Пропахшие мочой мощеные улицы Розового квартала.
— Одно из двух, — перебила Тилли, вставив в рот сигарету, но не спеша закуривать. — Либо мы выберемся отсюда в Солнечную систему, где я богачка, для которой тысяча — не деньги, либо не выберемся, и тогда деньги вовсе ничего не стоят.
Вдоль набережных на воде каналов качаются пришвартованные ботики, лодки, катера и яхты. Вскрикивают утки.
Анна кивнула, не найдя ответа. Как бы ни радовалась она дружбе Тилли, иногда приходилось вспоминать, что они принадлежат к разным мирам. Окажись у них с Ноно свободная тысяча долларов, она немедленно отправилась бы на счет, копивший Нами на колледж. Тилли никогда в жизни не приходилось отказываться от излишеств ради необходимого. Вот она, смешанная паства. Всех присутствовавших на службе астеров и внутряков объединяет только то, что никто из них не будет сегодня пить виски за тысячу долларов, — а Тилли будет.
Может, Богу и безразлично финансовое состояние человека, но только ему одному.
Амстердам разворачивает над каналами цветную гармошку домов, колеблющуюся, рябую от бликов в зеленой воде… Многорядье колокольных звонов настигает, мягко толкает то в спину, то в грудь, обдувает лицо…
— Признаться, лимонад — это заманчиво, — сказала Анна, обмахиваясь ручным терминалом как веером.
Все это перекликается с треньканьем велосипедных звоночков, с перезвоном трамваев – узких и высоких, как готический храм в миниатюре, и с густым нутряным гудом колокола, изготовленного великим колокольных дел мастером Клавдием Фроммом.
Барабан «Бегемота» рассчитывался на обеспечение большего, чем сейчас, количества людей, но, превращая его в военный корабль, системы жизнеобеспечения срезали. Казалось, восстановители воздуха работали на пределе. Или всего лишь отказали кондиционеры. Словом, температура здесь была выше, чем привыкла русская, проведшая последние годы на ледяном спутнике Юпитера.
Распрощавшись с последними прихожанами, Анна вышла из палатки, направившись за Тилли. Снаружи было не намного прохладнее, но вращение барабана в сочетании с работой воздуховодов создавало слабый сквозняк. Тилли критически оглядела раскрасневшуюся подругу с прилипшими ко лбу волосами.
Рейксмузеум, как и повсюду в мире, в понедельник не работал. Наученные прошлой, несчастливой для Бориса поездкой в Амстердам – когда именно в день нашего приезда зал «Ночного дозора» оказался закрыт на реставрацию и никакие мольбы моего мужа не помогли ему хоть на минуту проникнуть к одному из важнейших для него полотен, – в этот раз мы оставили на Амстердам целых три дня. И в первый, свободный от музеев, только шлялись по улицам, глазели по сторонам, заходили в пабы и кабачки…
— Не волнуйся, все, кого ждали, уже здесь. Я пару дней назад слышала разговор Кортеса с какой-то шишкой из АВП. Жарче уже не будет. И как только придумают способ охлаждать воздух, не выпуская его в пространство, — сразу начнут.
После обеда, оставив Еву в гостинице, забрели в улочки Розового квартала. В витринах борделей поражало сезонное изобилие: целлулоидные таиландские куколки, морщинистые телеса пожилых блядей-работяг, блестящие, словно навощенные салом мясистые тела мулаток.
Анна невольно рассмеялась и, заметив поднятую бровь Тилли, объяснила:
— Мы пересекли всю Солнечную систему, забрались в места, настолько далекие от Солнца, что о существовании Нептуна и не узнали бы, не заметь Бувард, как что-то сбивает Уран с пути по орбите…
– Помнишь ту черную, в прошлый раз? – спросил Борис.
Бровь Тилли поползла еще выше.
Был март, пронизывающий до костей холод, морской ветер забирался сквозь шапки, проникал в уши, в шею, за поднятые воротники курток.
— Ну-ну?
— И вот мы добрались сюда, не знаю в какую даль, и со всех сторон у нас миллиарды километров пустоты, а мы всё умудряемся толкаться и потеть от тесноты.
Она плясала в витрине второго этажа, эта негритянка с длинными грудями. Они казались каким-то отдельным грузным украшением на теле и были – каждая – повязаны голубой лентой…
— Слава богу, астеры додумались притащить сюда эту колымагу, — отозвалась Тилли, ныряя в свою палатку. Разложив походный стул, она запустила руку в пластиковый кулер. — Представляешь, если бы все мы собрались на «Принце»? Спали бы по дюжине человек в койке. Обожаю астеров!
Она заметила нас, показывала Борису знаками – идем, идем ко мне! Играла своими грудями, перебирала их, как перебирают крупные бусы. Бедняжке было невдомек, что она выплясывает перед художником, для которого вид обнаженного женского тела не является откровением. Он шутливо кивнул на меня: видишь, мол, как не везет – я не один, со мною баба. Тогда она сверкнула зубами и выставила два пальца: а вы – оба, поднимайтесь оба!..
Анна, стянув с себя сутану, положила ее на постель Тилли и осталась в белой блузке и юбке до колена. Тилли вытащила из кулера пластиковую грушу с лимонадом и протянула ей, а потом налила себе рюмку напитка, прозрачного, как вода, и пахнущего больничной дезинфекцией. Груша оказалась на удивление холодной, даже запотела. Приложив ее к шее, Анна стала наслаждаться прохладой.
— Откуда у тебя лед?
– Знаешь, – сказал Борис, – не могу выкинуть Йоську из головы…
— Сухой лед, — поправила Тилли, закуривая, и сделала первый глоток. — Кажется, он чуть ли не сам собой получается при переработке воздуха — у них там полно углекислого газа.
И мы вдруг стали, торопясь, перебивая друг друга, вспоминать разные, часто дурацкие, эпизоды нашей с ним дружбы.
Анна, услышавшая, сколько стоила бутылка виски, предпочла не спрашивать, во что обходится лед. Сперва они пили в уютном молчании. Холодный лимонад чудесно остужал перегревшийся организм. Потом Тилли предложила чего-нибудь съесть, и подруги сделали вылазку к продуктовому ларьку.
По тесным улочкам палаточного города проходили люди с оружием.
— Не нравится мне это, — заметила Тилли.
Время от времени он приглашал нас на концерты. Я старалась увильнуть, а Борис с удовольствием принимал приглашения – он любит музыку, в отличие от меня. В тот раз Израильский филармонический под управлением Зубина Меты исполнял «Реквием» Верди…
И в самом деле, вид у них был угрожающий. Не скучающие безопасники с пистолетами в кобурах, а мрачные астеры, до белизны в костяшках сжимающие пехотные винтовки и дробовики. В группе было не меньше двенадцати мужчин и женщин, и эти люди переходили от палатки к палатке, словно искали что-то. Или кого-то.
Анна дернула Тилли за рукав.
На обратном пути, как обычно, Йоська восклицал, ахал, цокал языком, вспоминал другие оркестры, в исполнении которых слышал «Реквием» раз, возможно, пятьдесят… Но, как известно, «Зубин – велик, другого я не скажу…». Борис позволил себе заметить, что в отличие от «Реквиема» Моцарта музыка Верди не кажется ему столь же глубокой, что ей не хватает подлинной трагедии, что Верди вообще несколько театрален…
— Может, снова собрать людей в церковь, переждать?
— Энни, если здесь начнут летать пули, даже Бог не превратит палатку в надежное укрытие. Я хочу понять, что происходит.
Йоська – обычно обходительный и нежный в беседе – бросил руль (машина мчалась вниз по серпантину из Иерусалима в Маале-Адумим) и завопил, потрясая кулаками: «Если б ты слушать столько музыка, сколько я, ты бы такого не сказать!!! Я тебе докажу!!!»
Анна неохотно пошла за подругой, которая держалась параллельно вооруженной группе. Те двигались целеустремленно, изредка останавливались, чтобы заглянуть в палатку или задать вопрос прохожему. Анне почему-то стало страшно.
– Чудом не перевернулись… – сказал Боря.
— О, — сказала Тилли, — а вот и мы!
– Помнишь, к нему как-то приезжал папа, и он так радовался, так простодушно хвастался: «Приехал папа, дал деньги…»
Заместитель Быка — Анне припомнилось, что его звали Серж, — появился из-за большой палатки с полудюжиной своих безопасников. Даже на неопытный глаз Анны шестеро с пистолетами выглядели жалко перед дюжиной с винтовками, но Серж улыбался, как ни в чем не бывало. За его спиной стояла мускулистая женщина, и вот она напряженно скалилась. Почему-то от тревоги на чужом лице Анне полегчало.
В тот раз он представил папе свою женщину, и она понравилась старику. Весь вечер тот проговорил с ней по-французски… Йоська был счастлив и горд: папа оценить, папа сказать – видна порода…
— В барабане никакого оружия, са-са? — обратился Серж к вооруженным астерам, и его мощный голос донесся до случайных слушателей. — Бросайте.
— Вы-то сами вооружены, — процедила одна из астеров.
Кажется, этот роман длился еще несколько месяцев, и наш бедный друг умолял ее оставить семью и завязать судьбу навеки, но она так и не решилась… Между нами, я могла ее понять…
Винтовку она держала на изготовку.
— Мы — копы, — ухмыльнулся в ответ Серж, положив руку на рукоять своего пистолета.
— Уже нет, — ответила женщина, быстрым движением прицелилась и выстрелила ему в голову.
В один из вечеров, когда Борис преподавал в своем кружке в центре Иерусалима, Йоська вдруг явился без приглашения, совершенно некстати… От ужина отказался, но сел на кухне и просидел так за столом с полчаса, почти не разговаривая и на вопросы, с которыми я приставала к нему, отвечая междометиями.
На лбу появилась крошечная дыра, в воздухе рассеялся розоватый туман. Серж медленно осел на пол, лицо его выражало слабое удивление.
У Анны ком подкатил к горлу. Она согнулась вдвое и тяжело отдувалась, сдерживая рвоту.
Вид у него был трагический, виноватый и кроткий.
— Господи боже, — сдавленно шепнула Тилли.
– Вот, бросаю вас… – сказал он наконец. И эта фраза была произнесена на иврите библейском и правильном, словно он вызубрил ее, отрепетировал: – Я оставляю вас…
Напряженная ситуация сменилась кошмаром так быстро, что у Анны перехватило дыхание. «Вот и я узнала, как человеку вышибают мозги…» Ничего страшнее она не видела, даже после ужаса катастрофы. Безопасник не ждал выстрела, не подозревал об угрозе и расплатился за свою ошибку самой дорогой ценой.
Зная, как часто он произносит совсем не то, что имеет в виду, а мы часто не так его понимаем, я стала разбираться при помощи десятка-другого наводящих и уточняющих вопросов: что значит – бросаю? Едет проведать папу? Переезжает из Маале-Адумим в другой город?
При этой мысли Анна залила рвотой свои туфли и, давясь, упала на колени. Тилли оказалась рядом, даже не замечая, что встала коленями в лужицу рвоты. Обняв подругу, она прошептала:
— Надо уходить.
Но он перебил меня:
Анна только кивнула, не смея открыть рот. В десятке метров от них астеры разоружали безопасников и пластиковыми вязками стягивали им руки за спиной. Хотя бы не стреляли больше…
Тилли подняла Анну на ноги, и обе поспешно вернулись в палатку, начисто забыв о еде.
– Я уже продать дом… На той неделя – самолет…
— Дела на этом корабле идут все хуже, — сказала Тилли.
Анна подавила безумный смешок. В нынешних обстоятельствах, чтобы ухудшить положение, надо было очень постараться. Как-никак они крутятся по вынужденной орбите вокруг Станции чужаков, которая время от времени меняет физические законы, убивая при этом людей, — а теперь решили еще пострелять друг в друга.
Я села напротив него за стол. Мы помолчали…
— Да уж, все хуже!
– Йоси… почему?
Гектор Кортес зашел в палатку Тилли примерно через час после выстрела. Все это время Анна с Тилли провели, держась поближе к полу и возводя из немногочисленной мебели Тилли баррикады. Это походило на выполнение магического ритуала. В помещении не нашлось ничего, способного остановить пулю, но они все равно строили. Крепость из одеял против чудовищ.
К счастью, ни одного выстрела больше не прозвучало.
Несколько раз, выглядывая из палатки, они видели мелкие, по два-три человека, вооруженные патрули. Анна старалась не встречаться с астерами глазами, и они ее словно не замечали.
– Все напрасно… – проговорил он. – Я ловить воздух… Я искать дым… Знаешь, что я думаю? Всякий мужчина ищет своя половина и находит. Вот вы: даже когда ты кричишь на Борис, видно, что ты – от него половина… У меня же просто нет половина… Моя половина, моя женщина… Понимаешь? Ее просто нет на земле. Наверно, она ушла в дым, эта девочка, когда я сидел в пальто и шапке в задней комната у дяди Говарта и тети Анны… Наверно, ее превратили в пепел, как всех в моя семья… А я не понимал это и все искал и искал ее вся моя жизнь… Теперь – хватит, генук… теперь – марш к папе. Он становится старый и уже не может иметь ученики… Ну, деньги достаточно и мне и папе… Все хорошо…
Кортес громко прокашлялся перед входом в палатку и попросил разрешения войти. Ответить они побоялись, но он и так вошел. Несколько человек остались ждать снаружи — Анна их не рассмотрела.
Кортес повертел головой в полумраке, заглянул за хлипкую баррикаду и, подтянув стул, молча сел.
Первое время после его отъезда (мы как-то не сразу очухались, не сразу поняли, что это он навсегда), гуляя в субботу по нашему городку, мы по привычке забредали на его улицу. Высоченная пальма во дворике его дома почти на краю обрыва высилась упрямо и недвижимо, как безутешная вдова…
— Стрелять больше не будут, можно выходить, — заговорил он, указав на свободный стул.
По сравнению с последними днями Гектор выглядел лучше. Почистил костюм, нашел способ вымыть густые седые волосы. И не только это. Отчасти к нему вернулась прежняя самоуверенность. Анна встала с пола и взяла стул. Тилли, чуть поколебавшись, последовала ее примеру.
– Интересно, – говорил Борис, – дают ли ей воды новые хозяева – так много воды, сколько давал ей Йоська?..
— Сожалею, что вас напугали, — с улыбкой, демонстрировавшей полное отсутствие раскаяния, продолжал Кортес.
— Что происходит, Хэнк? — прищурилась на него Тилли. Она достала сигарету и играла с ней, не прикуривая. — Что ты затеял?
— Я ничего не затеял, Матильда, — ответил Кортес. — А происходит восстановление на корабле законной власти. Капитан Ашфорд снова у руля.
— Отлично, Гектор, — кивнула Тилли, — а ты тут при чем? По мне, это внутренние дела АВП. Какова твоя роль?
Наутро во вторник мы наконец попали к Рембрандту. На этот раз Борису повезло: все было на месте – и черные шляпы сгрудившихся вокруг стола синдиков, и высвеченные в коричнево-золотой мгле лица ночного дозора, под которым расселся на полу целый класс, вероятно седьмой, если прикинуть по внешнему виду. Ребятам объясняла что-то экскурсовод или учительница, недалеко ушедшая от них по возрасту.
Гектор, не ответив, обратился к Анне:
— Доктор Воловодова, нельзя ли нам поговорить наедине?
Мы с Евой оставили отца жить в двух этих залах, а сами пошли гулять по музею…
— От Тилли мне нечего… — начала Анна, но Тилли отмахнулась:
— Пойду покурю.
Через час он разыскал нас в буфете, обнял за плечи и сказал:
Когда она вышла из палатки, Кортес подтянул стул так, что они с Анной соприкасались коленями. Склонился вперед, взял ее за руки — и Анне, никогда не интересовавшейся Гектором как мужчиной, стало не по себе от этой интимной позы.
– Идемте, я покажу вам Йоськину мечту…
— Анна, — начал он, сжимая ей руки, — положение на корабле и наша роль в происходящем резко меняются. Благодаря доверию капитана Ашфорда, который прислушивается к моим советам, я могу отчасти повлиять на то, в какую сторону развиваются события.
Мы опять поднялись наверх, в залы Рембрандта, и подождали, пока немного рассеются зрители перед «Еврейской невестой».
Вынужденная близость в сочетании с горечью, оставшейся во рту после убийства, неожиданно разозлила Анну. Она выдернула руки и с удовольствием отметила обиду и удивление на лице Кортеса.
– Вот… – сказал Борис. – Смотрите не торопясь…
— Как это мило, — старательно нейтральным тоном произнесла она.
— Доктор Воловодова… Анна, мне нужна ваша поддержка. — Анна недоверчиво хмыкнула, но Кортес продолжал: — Вы умеете обращаться с людьми, а я хорош перед камерой, но лицом к лицу справляюсь хуже. Вы в этом талантливы, а нас ждут мучительные столкновения лицом к лицу. Людям трудно будет принять некоторые вещи, и я хотел бы, чтоб вы помогли мне их озвучить.
— О чем вы говорите? — вытолкнула Анна сквозь подкативший к горлу ком. Она предчувствовала, что сейчас узнает страшную тайну. Кортес улыбался с несокрушимой уверенностью фанатика.
Пурпур и золото струили свет, исходящий от этих двоих. Пурпур и золото, и белый шелк, и розоватый жемчуг… Каждый сантиметр картины, даже самые темные ее недра излучали свет.
— Мы совсем рядом с вратами, — сказал он, — и располагаем оружием, которое, вероятно, будет действовать.
— Нет! — вырвалось у Анны скорее от возмущения, чем от недоверия к его словам.
Мужчина обнимал свою женщину, рука его целомудренно и нежно касалась ее груди, и в этом движении – как и во всех движениях и взглядах в этой картине – физическое перерастало в духовное. Его крупная благородная рука осторожно слушала ее сердце и одновременно оберегала его… А она своим проникновенным лицом, всем существом, всем телом слушала его… Мужчина существовал для женщины, а женщина – для мужчины, два сердца, которые сошлись, чтобы соединить в этом мире то, что разделено.
— Да. Сейчас техники занимаются увеличением мощности коммутационного лазера. С его помощью мы сумеем уничтожить Кольцо.
И в миге оцепенения счастья оба они составляли такое единство сущего, как будто Сам Всевышний через них являет миру свет, тот самый свет Первого дня творения, в котором выражена глубокая тайна вечности…
— Я не об этом… — начала Анна, но Кортес не умолкал.
— Мы пропали, но еще можем спасти тех, кто остался. Мы сумеем покончить с величайшей угрозой, какой еще не знало человечество. От нас требуется всего лишь отринуть надежду на возвращение. Это недорогая цена за…
— Нет! — с силой повторила Анна. — Вы не сметете решать за всех.
«За меня, — подумала она. — Ты не смеешь отнимать у меня надежду увидеть жену и дочь. Просто потому, что испугался».
Под вечер, возвращаясь в гостиницу, мы шли набережной канала.
— Во времена великих опасностей и жертв кто-то должен взять на себя тяжесть решения. Это сделал Ашфорд, и я его поддержал. Наша с вами роль — в том, чтобы объяснить людям, что их ждет, и добиться их сотрудничества. Они должны понять, что их жертва спасет миллиарды оставшихся позади.
В воде рябились и качались огромные окна бывших складов Ост-Индской компании… В открытом окне первого этажа стояла женщина и – из окна – кормила аиста, неторопливо гуляющего по тротуару.
— Это еще неизвестно, — возразила Анна.
— Протомолекула уже погубила сотни, если не тысячи человек.