И он рассказывает мне о моей матери. О том, как она стояла на этом крыльце — крыльце дома, где она родилась и выросла. Описывает оттенок ее светлых волос — в точности такой, как у меня. Рассказывает, что она умела свистеть громче, чем все другие девушки, которых он знал. Что от ее одежды всегда пахло лимоном. Серый Волк работал тогда на ферме, принадлежавшей ее отцу. Потом участок земли вместе с фермой был продан нашим нынешним соседям.

Еще он рассказывает, что однажды на спор мама ночью заехала на тракторе на лужайку перед университетом.

Он говорит, что больше всего на свете она хотела иметь дочь. Ей казалось, что вместе с дочерью она еще раз проживет собственное детство.

Я слушаю, прислонившись к стене дома и закрыв глаза. Всю свою жизнь я ждала этого момента. Выпадет ли подобное счастье моему ребенку? Найдется ли много лет спустя человек, готовый рассказать ему обо мне?

— Я скоро умру, — говорю я, глядя в глаза Серому Волку.

— Лия, мы все умрем, — отвечает он.

Внезапно дверь отворяется. На крыльцо выходит Спенсер. Волосы у него еще мокрые, рубашка кое-где прилипает к влажному телу.

— Я услышал, что ты с кем-то разговариваешь! — говорит он.

Любопытно, ощущает ли Серый Волк, что слова Спенсера остры, как лезвие бритвы?

— Это Серый Волк, — бросаю я. — Я наняла его на работу.

Спенсер внимательно смотрит на Серого Волка, очевидно пытаясь понять, почему его лицо кажется ему знакомым. Но ничего не вспоминает. В тот день, когда они встретились на улице, он хотел лишь поставить индейца на место. Серый Волк был для него слишком незначителен, чтобы его рассматривать.

— Ты же знаешь, нам нужно починить крышу, — обращаюсь я к Спенсеру. — И здесь, над крыльцом, и в леднике. Ты сам говорил, надо нанять мастера, который этим займется. — Поворачиваюсь к Серому Волку и добавляю: — Серый Волк, это мой муж, профессор Пайк.

Спенсер переводит взгляд с меня на Серого Волка и обратно.

— В гараже есть лестница, — произносит он наконец. — Возьми ее. И начни с ремонта водосточных труб.

— Да, сэр, — с непроницаемым лицом отвечает Серый Волк.

Поворачивается и идет выполнять работу, о которой минуту назад и думать не думал.

Спенсер смотрит ему в спину.

— Где ты его отыскала? — спрашивает он.

— Хардинги посоветовали нанять его, — бессовестно лгу я.

— Кол Хардинг? — Это производит на Спенсера впечатление, наш сосед — человек въедливый и осмотрительный. — Надеюсь, Кол хорошо проверил его рекомендации.

— Спенсер, мы нанимаем его чинить крышу, а не нянчить ребенка.

Со стороны гаража доносится грохот, — вероятно, Серый Волк что-то переставляет, чтобы достать лестницу.

— Мне не нравится этот тип, — бурчит Спенсер.

— Не понимаю почему, — пожимаю плечами я.

* * *


Евгеника есть не что иное, как научная проекция нашего чувства самосохранения и наших родительских инстинктов.
О. И. Кук. Проблемы фермерской жизни, или Каким образом пренебрежение евгеникой подрывает сельское хозяйство и разрушает цивилизацию. Из обозрения И. Р. Истмана для «Журнала наследственности», 1928


В раннем детстве я любила приходить в отцовский кабинет в университете и представлять, что вращающееся кожаное кресло — это трон, а я — королева мира. Мои подданные — карандаши, ручки, пресс-папье — благоговейно внимали моим речам или же наблюдали, как я кручусь в кресле. Мой придворный шут — каретка пишущей машинки, — призывно звякая, ожидал, когда я брошу на него снисходительный взгляд. Тогда росту во мне было всего три с половиной фута, однако я воображала, что могу тут самовластно распоряжаться, как и мой отец.

Вхожу в кабинет. Отец сидит за столом. Он сосредоточенно просматривает записи в своем блокноте, но, увидев меня, откладывает его в сторону.

— Сисси! Вот приятный сюрприз! Какие дела привели тебя в город?

За последние несколько дней живот мой так раздулся, что того и гляди лопнет.

— Твой внук захотел поздороваться с дедушкой, — отвечаю я.

Отец замечает взгляд, который я украдкой бросаю на его кресло, и улыбается:

— Не хочешь немного покрутиться, по старой памяти?

Печально качаю головой:

— Я в него не помещусь.

— Вот глупости! — смеется отец. — В это кресло удалось втиснуться даже Аллену Сайзмору, а объемы у него, сама знаешь, впечатляющие!

Увидев, что я не смеюсь вместе с ним, отец встает из-за стола, подходит ко мне и берет за руку:

— Скажи, что случилось?

Господи, с чего же начать? С бритвенного лезвия, дарующего возможность покинуть этот мир? С кошмарных снов, в которых отец и Спенсер вытаскивают из меня ребенка? А может, стоит обратиться к отцу за научной консультацией? Спросить, как наука относится к гипотезе, согласно которой страх — это квадратная комната без окон и дверей?

Вместо этого с моих губ срывается одно-единственное слово.

— Мама, — шепчу я еле слышно.

— О, она бы так тобой гордилась! — улыбается отец. — Она была бы счастлива увидеть малыша. — Некоторое время он молчит. — Сисси, твоя тревога вполне естественна. Но, милая, у тебя совсем другое сложение, чем у твоей матери, упокой Господь ее душу. Ты намного сильнее и крепче.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что ты — и моя дочь тоже. — Отец почти силком усаживает меня в кресло и начинает медленно вращать его.

— Папа!

— Не бойся ничего, моя девочка. Все будет хорошо.

Откидываю голову назад, вцепляюсь в поручни и, уставившись в одну точку, раскручиваю кресло все сильнее и сильнее. Наконец отец меня останавливает.

— Сегодня вечером я загляну к вам, Сисси. Слышал, ты наняла чинить крышу какого-то джипси?

— Да, — роняю я.

Интересно, что еще ему сказал Спенсер?

— Сам я никогда не имел дела с индейцами, — говорит отец. — Правда, в начальной школе у нас был один. Звали его Линвуд… Господи, вот уж не думал, что помню его имя! Ну, это был индеец из индейцев! Косички и все такое. Разумеется, в те времена мальчишки больше всего любили играть в индейцев и ковбоев. Мы учились находить следы в лесу, делать стрелы и так далее. Но это все была игра, и не более того. А Линвуд… он этим жил. Умел ставить ловушки, охотиться, стрелять из лука. Он и сам мог смастерить лук! — С удивлением улавливаю звучащие в голосе отца нотки неподдельного восхищения. — В школу он ходил в мокасинах, — вспоминает он. — В общем, он умел делать то, чего не умел ни один из нас.

«Неужели детские впечатления, поразившие папу в детстве, привели его к занятиям евгеникой?» — думаю я. Случайная встреча, казалось бы совершенно незначительная, с течением времени может превратиться в событие чрезвычайной важности. В кожаных мокасинах индейского мальчика не было ничего особенного, однако отец помнит их спустя долгие годы. Человек, который смотрел на меня из-за сцены на празднике в честь Дня независимости, ничем не поразил мое воображение. Но возможно, его привела туда сама судьба.

— А мама? Она была знакома с индейцами? — спрашиваю я, пристально глядя на отца.

Огоньки, горящие в его глазах, потухают.

— Нет, — качает он головой. — Она боялась их до смерти.

* * *


13 июня 1933 года
Мисс Марте И. Лейтон
Отдел развития сельского хозяйства

Дорогая мисс Лейтон!
Полагаю, что темой следующей дискуссии со старшими мальчиками из 4-H[13] станет «Сохранение генетического фонда человечества».
Искренне Ваш,
Генри Ф. Перкинс
Из переписки Г. Ф. Перкинса. Доклады Вермонтского евгенического общества, Публичный архив. Мидлсекс, Вермонт


Городской ресторан выглядит, как всегда, — грубо сколоченный дощатый сарай, настоящее бельмо на глазу у города. Но сегодня вокруг него происходит нечто странное. Никогда прежде я не видела в Берлингтоне такого скопления машин всех марок, цветов и размеров. Мимо меня проносится мальчишка на роликах. Сворачиваю за угол и вижу мужчину с длинными волосами. Он вручает мне свое сердце…

Резко просыпаюсь и обнаруживаю себя в объятиях Спенсера.

— Что случилось? — бормочет он.

— Ничего. Просто я видела странный сон.

— И что же тебе снилось?

Ответить на этот вопрос не так легко.

— Наверное, будущее, — говорю я после недолгого размышления.

Спенсер поглаживает мой живот, в котором спит наш сын.

— Этот сон должен быть счастливым, — шепчет он.

* * *


Стайла Нестор, жена двоюродного брата Джона «Серого Волка» Делакура, связывает периодические запои и сексуальную распущенность своего деверя с бродячей жизнью, которую он вел, подобно многим представителям племени джипси. Она отмечает также, что к бродяжничеству его вынуждало желание городских властей и жителей избавиться от его присутствия. Согласно ее утверждению, единственным относительно постоянным местом жительства ее родственника была тюрьма штата Вермонт.
Из записей Абигейл Олкотт, социального работника


Полуденное солнце, как игривый котенок, щекочет мой подбородок. Сажусь в постели и смотрю на часы. Не верю глазам своим! Господи, сколько же я проспала! Интересно, почему Руби меня не разбудила?

Умываюсь, одеваюсь, провожу расческой по волосам и поспешно спускаюсь. Стук молотка, долетающий с крыши, сообщает мне, что Серый Волк уже приступил к работе. Хотела бы я знать, когда он спустится вниз. Мне о многом нужно его расспросить.

— Будете пить кофе? — спрашивает Руби, когда я появляюсь в кухне.

— Не сейчас.

— Миз Пайк! — окликает она, прежде чем я успеваю открыть заднюю дверь.

Но я, не слушая, выхожу во двор и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрю на крышу, откуда по-прежнему долетает стук.

— Серый Волк! — зову я и едва не падаю от неожиданности, увидев мужа, который стоит на крыше, выпрямившись во весь рост. — Спенсер, что ты здесь делаешь?

— Заканчиваю работу, которую вполне могу сделать сам, — отвечает он. — Сегодня у меня нет лекций в университете.

Спенсер засовывает молоток за пояс и начинает осторожно спускаться по лестнице, прислоненной к стене дома.

— Твоего индейца я прогнал, — сообщает он, оказавшись на земле.

— Что… что он натворил?

— Спроси лучше, что он не натворил, Сисси.

Спенсер извлекает из кармана лист бумаги и протягивает мне. Это копия постановления суда, состоявшегося почти двадцать лет назад. Джон «Серый Волк» Делакур приговаривается к двадцати пяти годам тюрьмы за совершение убийства. С постановлением скреплен еще один листок — решение о досрочном освобождении Серого Волка из государственной тюрьмы штата Вермонт. Документ помечен 4 июля нынешнего года.

— Господи, страшно подумать, что вы с Руби оставались наедине с таким человеком! — вздыхает Спенсер.

— Он не такой, — бормочу я.

— Сисси! Он не рассказывал тебе, что бо́льшую часть жизни провел в тюрьме?

Невольно отвожу взгляд:

— Я не спрашивала.

Спенсер гладит меня по щеке:

— Хорошо, что у тебя есть я.

* * *


Предполагается, что Джон «Серый Волк» Делакур — внук Миссала Делакура, старейшины племени джипси. Кожа у Джона не такая темная, как у его деда, но он передвигается развинченной неровной походкой, свойственной большинству джипси. Согласно мнению его родственников, Джона отличает надменный нрав, невежество и полное отсутствие моральных принципов. Удивительно, но ему удалось научиться читать и писать. Если вас интересует процесс эволюции, вы получите впечатляющий пример вырождения, познакомившись с Джоном Делакуром.
Из записей Абигейл Олкотт, социального работника


Всякий, кому доводилось лгать, знает, что одна ложь непременно влечет за собой другую. Подобно микробам заразной болезни, ложь проникает в кровь и становится частью вашего организма. Именно поэтому я без зазрения совести придумываю, что мне необходим визит к доктору: якобы пора проверить, как растет и развивается ребенок. Не доезжая до города, сворачиваю на дорогу, ведущую в лагерь джипси.

Оставив машину, бреду по лабиринту палаток, поглядывая по сторонам. Какая-то женщина вытряхивает плащ, расшитый разноцветными лентами, вместе с пылью с него сыплются блестки. Узнаю́ предсказательницу мадам Солиат, у которой я побывала в День независимости. У входа в другую палатку на стуле сидит старуха. Сгорбившись над табуретом, она плетет широкую корзину из ясеневого лыка. У ног старой джипси играет пятнистая кошка; на плече сидит канарейка. Несколько мужчин грузят в кузов машины разноцветные коробки, готовясь к следующей ярмарке. Моя собственная жизнь кажется однообразной и скучной в сравнении с пестрой жизнью этого табора.

Когда я прохожу мимо старухи, она поднимает голову. Взгляд ее так пронзителен, словно она видит меня насквозь.

— Добрый день, — говорю я, и кошка, зашипев, убегает прочь. — Вы не подскажете, где найти Серого Волка, Джона Делакура?

Не знаю, в чем причина — в моей очевидной беременности или в растерянности, которая плещется в моих глазах, — но, так или иначе, старуха встает, снимает с плеча канарейку и сажает ее на спинку стула. Бросив незаконченную корзинку на землю, индианка, прихрамывая, направляется в сторону леса.

Я торопливо иду за ней. Через несколько минут мы выходим из лагеря. Моя провожатая указывает в сторону сосновой рощицы у подножия холма, поворачивается и шагает прочь, бросив меня на произвол судьбы. Ноги мои горят от усталости. Бреду по тропе меж сосен, совершенно не представляя, куда она ведет. Меня начинают терзать сомнения. Быть может, старуха не поняла, кого я ищу? Внезапно деревья расступаются, и передо мной открывается небольшая полянка, такая бугристая, словно земля здесь кипит и пузырится. На одной из кочек сидит Серый Волк.

Увидев меня, он встает. Лицо его освещает улыбка.

— Вот уж не ожидал увидеть вас здесь, — говорит он.

Охваченная внезапным смущением, складываю руки на животе и выдыхаю:

— Вы мне лгали! Спенсер выяснил, что вы сидели в тюрьме. Отец сказал, что мама никогда не была с вами знакома. Сказал, что она до смерти боялась… таких людей, как вы.

— Таких людей, как я? А вам не пришло в голову, что лгал вовсе не я, а кто-то другой?

— С какой стати мой муж и отец станут меня обманывать?

— С какой стати люди вообще обманывают? — пожимает плечами Серый Волк. — Спросите людей, которые живут на берегах этой реки, кто они такие, и они ответят: французы, потому и кожа у нас такая смуглая. Или, мол, потомки итальянцев, а то и ирландцев в седьмом колене. Я знаю семьи, которые называют своими предками негров или могавков, потому что даже это не так плохо, как быть индейцами абенаки. Вы должны понять, Лия, сейчас многие предпочитают делать вид, что индейцев вообще нет в природе. Заявить, что индейцы существуют, означает признать: люди жили в этих местах задолго до прихода первых переселенцев, чьи потомки ныне называют себя старыми вермонтцами.

— Все это не имеет никакого отношения к тюрьме и убийству, — возражаю я. — Или вы хотите сказать, что вас обвинили в преступлении, которого вы не совершали?

— Нет, я действительно убил человека, — качает головой Серый Волк. — А ваш муж не рассказал вам, что это был за человек? Надсмотрщик в гранитной каменоломне, который избивал тех, кто работал недостаточно быстро. Как-то раз он избил старика семидесяти девяти лет от роду, и тот умер на моих глазах. Этот старик приходился мне дедом.

Перед глазами у меня встают строчки отчета Абигейл: «Джон патологически лжив и хитер. Добиться от него правды совершенно невозможно».

— Но если бы все было так, как вы рассказываете… — бормочу я, — то присяжные учли бы смягчающие обстоятельства и признали вас невиновным.

— В городе были люди, которые хотели от меня избавиться, — говорит Серый Волк. — И эти люди имели влияние на присяжных.

Вспоминаю об отце, который обедал с губернатором Уилсоном незадолго до того, как был выдвинут проект закона о стерилизации. О докторе Дюбуа, которому не удалось убедить Спенсера отправить меня в клинику для душевнобольных… и которому приходится скрывать, что жена профессора Пайка страдает склонностью к суициду. Мой отец и муж — очень влиятельные люди…

— Но вы были освобождены досрочно…

— Да, — кивает Серый Волк. — Поверите ли, выяснилось, что у меня есть нечто, им нужное. То, что можно обменять на свободу. — Он опускает взгляд и внимательно изучает траву у себя под ногами. — Начальник тюрьмы оказался ярым сторонником закона о стерилизации. Заключенным, готовым пройти вазэктомию, предлагали скостить пять лет срока. Это означало, что я смогу выйти немедленно.

Слушать абстрактные рассуждения Спенсера о стерилизации — это одно; обсуждать этот вопрос с человеком, недавно подвергнутым вазэктомии, — совсем другое.

— Не слишком ли дорогой ценой… — шепчу я, чувствуя, как полыхают мои щеки.

— Я не думал, как я буду жить после этого. Не думал о том, что у меня никогда не будет семьи. У меня было одно желание: выйти из тюрьмы и найти свою дочь, которая родилась, когда я был в заключении. — Серый Волк протягивает руку и касается моего подбородка. — Лия, — говорит он, — встреча с тобой стоила того, чтобы заплатить самую дорогую цену.

Глава 7

1 сентября 1932 года


Мы неоднократно отмечали, что лучших граждан нашей страны не могут не волновать проблемы общественного благополучия. Было бы странно, если бы людей, на плечи которых ложится вся тяжесть содержания неполноценных членов общества, не тревожила бы перспектива дальнейшего вырождения нации. Нет, нам вполне достаточно трех поколений дегенератов…
Из речи судьи Оливера Уэнделла Холмса, поддержавшего решение о стерилизации «вероятно, потенциального родителя социально неполноценных отпрысков», по делу 1927 года, Бак против Белла, на заседании Верховного апелляционного суда штата Виргиния


Давным-давно, когда моей маме было столько лет, сколько мне сейчас, она влюбилась. Но ее избранник не принадлежал к числу длиннолицых юнцов, носивших соломенные канотье и почтительно называвших моего дедушку «сэр». Она влюбилась не в Гарри Бомонта, молодого профессора, который был на десять лет старше ее и умел в одной фразе упомянуть и о любви, и о естественном отборе. Профессор Бомонт считался самым многообещающим претендентом на руку моей матери, но, повторяю, свое сердце она отдала не ему. Взгляд девушки, за которой ухаживало множество кавалеров, был прикован к молодому индейцу из племени джипси, работавшему на ферме ее отца.

Кожа у этого юноши была такого же оттенка, как полированное фортепиано, на котором юная красавица после чая играла для подруг матери. Волосы у него были длиннее, чем у нее, а глаза зоркие, как у ястреба. Иногда, сидя у себя в спальне, она чувствовала, что он смотрит на нее сквозь плотные шторы. Когда девушка подавала работникам воду — никаких других контактов с ними не допускалось, — она ощущала, как его взгляд входит в ее кровь и течет по венам.

В течение семнадцати лет она была образцовой дочерью. Она окончила пансион благородных девиц; садясь, непременно скрещивала лодыжки; ежедневно умывалась пахтой, придающей коже белизну и сияние. Никто не сомневался, что со временем из нее выйдет идеальная жена, — и сама она была в этом уверена. Но сейчас эта уверенность поблекла, как бальное платье, долгое время пролежавшее в сундуке. Попытавшись надеть это платье, она выяснила, что оно сидит вовсе не так безупречно, как предполагалось.

Однажды в поле молодой индеец подошел напиться последним и протянул ей свою жестяную кружку. На его обнаженной груди блестели капли пота, на лбу темнела грязная полоса. От него исходил аромат черники, а зубы казались особенно белыми в сравнении с его смуглым лицом.

«Кто ты?» — спросил он.

«Лили Робинсон», — могла бы ответить она. Или сказать: «Я дочь Квентина Робинсона, будущая жена Гарри Бомонта». Но она знала, что он спрашивает не об этом. Впервые в жизни она задумалась: «Почему я считаю себя частью кого-то другого?»

Он стал оставлять на крыльце маленькие подарки для нее: пару крохотных мокасин; плетеную корзиночку; рисунок, изображавший бегущую лошадь. Она узнала, что его зовут Джон.

Отправляясь на первое свидание, она солгала родителям, сказав, что проведет ночь в доме подруги. Они встретились на дороге, ведущей в город. Он взял ее за руку, и ей захотелось, чтобы пальцы их сплелись навсегда. Он сказал, что вся земля — его дом под крышей небес. Они дошли до берега реки и растянулись на траве, под звездами, горящими так низко, что их можно было коснуться рукой. Он стал целовать ее, и его длинные волосы, словно занавес, отгородили их от всего мира.

Джон был моложе ее. В нем не было ничего от тех ужасных джипси, рассказы о которых она слышала с детства. Ни намека на тупость, бесчестность, распущенность. Он знал на собственном опыте, как тяжело жить с клеймом отверженного… С той поры для Лили началась странная жизнь. Днем она считала минуты, мечтая, чтобы скорее наступила ночь. Она дерзила отцу и невпопад отвечала матери. Она буквально спала на ходу. Оставаясь наедине с Джоном, Лили плакала от радости, понимая, что он любит именно ее, а не ту идеальную персону, которой она должна быть.

Забеременев, Лили решила, что теперь ничто не разлучит ее с любимым. Разумеется, она жестоко ошибалась. Одолжив за десять центов рубашку с крахмальным воротничком и галстук, Джон отправился к отцу Лили просить ее руки. Сама она, ни жива ни мертва, притаилась у дверей отцовского кабинета.

Того, что случилось потом, Лили не помнила, а может, запретила себе вспоминать. В памяти сохранилось лишь несколько кошмарных эпизодов. Джона, избитого и окровавленного, вытаскивают из отцовского кабинета за ноги. Отец, потрясая кулаками, обзывает ее последними словами. С искаженным от злобы лицом, он объявляет, что выдаст дочь замуж за какого-нибудь придурка, не подозревающего, что ему всучили шлюху. А после… Дрожащие губы Гарри Бомонта, коснувшиеся ее плотно сжатых губ в знак того, что отныне они помолвлены. Отчаянный момент перед алтарем, когда ей хотелось выложить жениху всю правду. Просиявшее радостью лицо Гарри, узнавшего, что жена беременна.

Она пыталась отыскать Джона, но человека, не имеющего адреса, найти практически невозможно. До нее доходили разные слухи: что он стал барменом в Вергеннесе, что он ворует лошадей, что он работает на каменоломне. Когда выяснилось, что последний слух соответствует истине, Джон Делакур уже там не работал. Он был арестован по обвинению в убийстве и должен был предстать перед судом.

Она написала ему всего один раз. Прочитав ее послание, он сложил маленький бумажный квадратик вчетверо, спрятал в кожаный мешочек и повесил на шею. В письме она не упоминала ни о своем замужестве, ни о своем здоровье, ни о будущем ребенке. Оно состояло лишь из одного слова: «Вернись». Джон не стал отвечать ей; он знал, что так будет лучше. Пройдет месяц — и Лили перестанет просыпаться со вкусом его поцелуев на губах. Пройдет три месяца — и она забудет звук его голоса. Пройдет полгода — и она будет содрогаться при мысли, что произведет на свет ребенка с волосами цвета воронова крыла и кожей оттенка корицы.

Лили Робинсон-Бомонт умерла от преждевременных родов. Она мучилась сорок часов, потом сознание покинуло ее. Имя Джона она повторяла, стискивая зубы, чтобы унести его с собой в могилу. Она не знала, что наступит день, когда Джон вернется, не надеясь на встречу со своей любовью, — подкупленный охранник давно сообщил ему, что она ушла в мир духов. И ей не довелось увидеть, что у Сесилии, девочки, которую она оставила на этом свете, ослепительно-белая кожа и чудесные золотистые волосы.

* * *


Мы знаем о механизмах наследственности достаточно, чтобы сделать евгеническую стерилизацию стратегией общественной безопасности. Разумеется, необходимо выработать нормы, согласно которым эта мера будет применяться лишь к индивидуумам с выраженными признаками дегенерации. В будущем, по мере того как мы будем узнавать о наследственности больше, возможно изменение этих норм и применение стерилизации к индивидуумам, пребывающим в так называемой пограничной зоне.
Из письма директора Евгенического архива Г. Г. Лафлина Гарриет Эббот, 24 сентября 1925 года


Мне снится, что я рожаю дьявола, мессию, титана — и мое тело разрывается на части. Просыпаюсь и обнаруживаю, что простыни мокры от пота. Несколько ночей подряд Спенсер пытался открыть окно в спальне, но у него ничего не вышло. Наверное, раму перекосило.

К счастью, Спенсер крепко спит. Тихонько выскальзываю из-под одеяла, встаю и иду к дверям, стараясь не наступать на предательски скрипящие половицы. Ковровая дорожка на лестнице приглушает звук моих шагов. Дверь в кабинет Спенсера не заперта.

Вхожу и зажигаю зеленую настольную лампу. Я бывала в этом кабинете множество раз, но никогда не пыталась ничего здесь отыскать. Где Спенсер хранит это?

На столе аккуратными стопками лежат бумаги, письма от коллег, специалистов по евгенике, книги на разных языках. Рядом слайды, разложенные, словно пасьянс, и несколько листов, исписанных неразборчивым почерком. Взгляд мой выхватывает несколько слов: «близнецы», «опека», «эпидемия». Обходя стол, делаю неловкое движение — и пресс-папье с шумом падает на пол. Замираю и с ужасом смотрю наверх. Сердце мое колотится где-то в горле. Но из спальни не доносится ни звука. Со вздохом облегчения направляюсь к длинному столу, стоящему у стены.

На нем развернута одна из генетических карт. Фамилия, которая там упоминается, ни о чем мне не говорит. На ветвях родословного древа — имена психически больных, преступников, проституток, учеников исправительных школ. Одно поколение, судя по всему, избежало влияния процессов дегенерации. Но уже в следующем поколении все возвращается на круги своя — дети относительно здоровых родителей идут по стопам своих бабушек и дедушек и попадают в тюрьмы и школы для умственно отсталых. Спенсер без конца об этом твердит. Наследственные качества могут перескочить через поколение. Но в конце концов голос крови непременно скажется.

Чувствую, как низ живота сводит судорогой, и прижимаю к нему руки. Кажется, это называется ложными схватками. Заставляю себя подойти к стойке для зонтов и вытащить еще несколько генеалогических схем, свернутых в рулон. На каждом рулоне — ярлычок с фамилией. Делэр, Мултон, Вэверли, Оливетт… Делакуров нет.

Может быть, мой отец — отец? — пометил родословное древо семьи Серого Волка другой фамилией?

«Уэбер/Джордж».

Этот ярлык бросается мне в глаза. С величайшей осторожностью извлекаю рулон из подставки для зонтов и разворачиваю на столе. В верхней части листа без труда нахожу имя Руби — Спенсер обвел его красными чернилами. Рядом — сделанные его рукой расчеты и заметки, согласно которым Руби обречена разделить печальную участь большинства своих родственников.

Возле имени ее обожаемой и столь рано умершей сестры — мрачная пометка: «Моральная распущенность».

«Наверняка точно такие же слова он написал бы рядом с именем моей матери», — с содроганием думаю я.

— Сисси!

Спенсер произносит мое имя совсем тихо, и все же я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он, в халате, стоит в дверях и неотрывно смотрит на меня. Потом делает ко мне несколько шагов и замечает развернутую на столе схему.

В течение одного мучительно долгого мгновения я догадываюсь: он знает, что́ я ищу. Но по какой-то неясной причине Спенсер растягивает губы в улыбке:

— Дорогая, ты опять ходила во сне?

— Да, — выдыхаю я едва слышно.

Он берет меня под руку, выводит из кабинета и запирает дверь на ключ.

— Наверное, все дело в твоей беременности, — говорит Спенсер, не сводя с меня глаз.

Мы оба прекрасно знаем, что он так не думает.

— Нет, — качаю я головой. — Моя беременность тут ни при чем.

* * *


Хочу привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что постоянно возрастающее количество индивидуумов, страдающих психическими расстройствами и слабоумием, неизбежно увеличивает бремя, возлагаемое на общество и государство. Мы выполняем свой долг, заботясь об этих несчастных, но не делаем практически ничего, чтобы предотвратить рост их численности в будущем. Медицинская наука указывает нам эффективный метод, который был с успехом использован в нескольких штатах… Вам предстоит серьезно обдумать эту проблему.
Из инаугурационного послания губернатора Стенли Уилсона Вермонтской Генеральной Ассамблее. Журнал Сената штата Вермонт, 1931


Утром, когда я сижу за туалетным столиком и смотрю на себя в зеркало, входит Спенсер и целует меня в шею.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло.

— Прекрасно, — отвечаю я, откладывая щетку для волос.

Рука Спенсера проникает под мой халат, гладит живот, в котором живет наш сын.

— А он как себя чувствует?

— Бодр и весел.

Мы красивая пара и смотримся очень гармонично. У Спенсера удлиненное лицо и светло-голубые глаза, мое лицо — в форме сердечка, глаза медового оттенка… Наш ребенок, соединив лучшие черты родителей, станет настоящим чудом. Однако существует вероятность, что он будет выглядеть совсем не так, как ожидает его отец.

— Спенсер, нам надо поговорить, — негромко говорю я.

Но он будто не слышит. Гладит мои руки, слегка касается красной борозды на запястье. Смотрю на его склоненный затылок, не в силах сказать ни слова. Насколько все было бы проще, если бы он не любил меня так сильно.

Впрочем, если разобраться как следует, любит он вовсе не меня. Он даже не знает, кто я такая. И если ему стыдно признать, что его жена имеет склонность к суициду, как он отнесется к тому факту, что она наполовину индианка?

Внесет мое имя в родословную таблицу Делакуров? А может, уничтожит ее? Спенсер предпринял немало усилий, скрывая от коллег и друзей, что его жена пыталась совершить самоубийство. Не исключено, он будет продолжать в том же духе. А мне придется убеждать его, что у всех новорожденных младенцев бывает смуглое личико и темные волосики.

— Знаешь, Сисси, мне кажется, нам с тобой нужно поменьше разговаривать, — мурлычет Спенсер. — Все эти разговоры… рассуждения… от них у тебя заходит ум за разум, моя дорогая. — Кончики его пальцев рисуют крохотные круги у меня на лбу. — Тебе надо поменьше думать. Неплохо бы найти какое-нибудь занятие, чтобы ты отвлеклась. — Спенсер вытаскивает из кармана лист бумаги, на котором написаны имена десяти супружеских пар, наших хороших знакомых, и кладет его на туалетный столик рядом с флаконом французских духов. — Думаю, нам стоит устроить небольшую вечеринку. Нечто вроде праздника в честь нашего будущего сына. Вы с Руби составите меню обеда, украсите дом, придумаете, как развлечь гостей. — Он целует меня в щеку. — Согласись, отличная идея?

Не глядя на список приглашенных, засовываю его под зеркало. Вечеринка так вечеринка. Мы будем есть жареные бараньи ребрышки, сладкий картофель в кленовом сиропе и морковь в карамели. Будем пить красное вино, хохотать над несмешными шутками и провозглашать тосты за ребенка, который разобьет мой мир вдребезги.

— Над этой идеей стоит подумать, — говорю я.

* * *


Мы прилагаем огромные усилия, чтобы получить породистый племенной скот, и при этом совершенно не задумываемся над тем, как регулировать процесс деторождения у людей.
Из выступления миссис Бикфорд из Брэдфорда во время дебатов, посвященных законопроекту о стерилизации, в палате представителей штата Вермонт. «Берлингтон фри пресс», 21 марта 1931 года


Я старательно придумываю всякого рода недомогания. Каждый день сообщаю, что меня что-то беспокоит: ущемление нерва, запор, сердцебиение и головокружение, ребенок, который ворочается слишком сильно или, наоборот, подозрительно затихает. Моя нервозность кажется Спенсеру вполне естественной. То обстоятельство, что я через день езжу на прием к доктору Дюбуа, не вызывает у него ни малейших возражений. Наверное, про себя он думает: пусть эта ненормальная лучше изводит жалобами доктора, чем своего многострадального мужа.

Вместо того чтобы ехать в город, сворачиваю к озеру, в лагерь джипси. Его обитатели привыкли видеть меня в обществе Серого Волка, и я уже не замечаю удивленных взглядов, брошенных в мою сторону. Некоторые джипси даже знают, как меня зовут.

«Это моя дочь», — говорит Серый Волк, представляя меня своим соплеменникам.

Я выучила, что «мой отец» на языке абенаки — н’дадан. Звучит как удар сердца.

Сегодня идет дождь. Мы сидим в палатке Серого Волка за деревянным столом, покрытым зарубками. Он читает спортивный раздел ежедневной газеты, а я перебираю сокровища, хранящиеся в коробке из-под сигар. Брошка-камея, лиловая шелковая лента, локон — все это когда-то подарила ему моя мать. Всякий раз я рассматриваю эти вещи, словно они содержат ключ к тайне, которую я не в силах постигнуть. Иногда думаю о Гарри Гудини: он наверняка знал, что еще может понадобиться, чтобы вернуться из потустороннего мира.

Серый Волк сказал, что я могу забрать сигарную коробку вместе со всем, что в ней хранится. Мол, для того чтобы помнить о маме, ему не нужны вещи. Ведь, в отличие от меня, он знал ее. Как бы собраться с духом и попросить у него на память что-нибудь принадлежащее ему?..

Серый Волк издает возглас разочарования.

— «Сокс» упустили свой шанс попасть в серию, — вздыхает он. — От этого Бамбино никакого толку. Зря они пригласили этого придурка. Более невыгодной сделки мир не знал с тех пор, как индейцы продали Манхэттен за несколько ракушек и бусинок.

Встаю и прохаживаюсь внутри тесной палатки, прикасаясь к кисточке для бритья, бритве, расческе. Убедившись, что Серый Волк сидит ко мне спиной, хватаю со столика одну из его трубок и прячу в карман.

— Мне казалось, ты предпочитаешь сигареты, — говорит он, не поворачиваясь.

У меня открывается рот от удивления.

— Ты видел, что́ я взяла? Но как?

Он оборачивается:

— Я по запаху чувствую, что ты нервничаешь. Если бы ты попросила, я бы с радостью подарил тебе трубку. — Он усмехается и добавляет: — Подумать только, моя дочь — воровка. Уж конечно, виновата кровь джипси, которая течет в ее жилах.

«Моя дочь». Когда я слышу, как он называет меня дочерью, ощущение такое, словно я проглотила звезду.

— Ты не спросил, рассказала ли я что-нибудь Спенсеру и… Гарри Бомонту.

Серый Волк по-прежнему не отрывает глаз от газеты.

— Ты сама должна принять решение. Я ничего у тебя не требую. Ни один человек на свете не может принадлежать другому.

Думаю о том, что он тоже принял решение — там, в тюрьме. Дал добровольное согласие на стерилизацию, лишь бы выйти на свободу и отыскать меня. Признает он это или отрицает, но люди принадлежат друг другу. И если человек пошел на жертву ради другого, он имеет право занять место в его душе.

— Но мне кажется, тебе хочется, чтобы я все им рассказала.

Он смотрит на меня так пристально, что я невольно делаю шаг назад.

— Я хотел тебя найти во что бы то ни стало. Ради этого я готов был отдать все. Хотелось бы мне, чтобы ты сообщила всем и каждому, что ты моя дочь, а я твой отец? Бог свидетель, часть моей души говорит: да, я бы этого хотел. Но другая, бо́льшая часть моей души желает лишь одного: чтобы ты была спокойна и счастлива.

Серый Волк аккуратно сворачивает газету и откладывает ее в сторону.

— Если ты расскажешь людям, что я твой отец, они не услышат гордости, которая прозвучит в твоих словах. Люди услышат лишь то, что ты наполовину индианка.

— Меня это не волнует.

— Только потому, что ты не знаешь, каково это — быть индианкой. Тебе не приходилось долгие годы носить чужие вещи, откликаться на чужое имя, жить в чужих домах и выполнять чужую работу. А если ты не захочешь терпеть унижение, если ты попытаешься убежать… все скажут: эти джипси годятся лишь на то, чтобы бродяжничать. — Он печально кивает. — Я надеюсь, что твоя жизнь будет лучше моей. Даже если для этого тебе придется держаться от меня подальше.

Ребенок беспокойно переворачивается внутри меня.

— Если это так, зачем же ты меня искал? — спрашиваю я. — Ты ведь мог прожить всю жизнь, так меня и не увидев.

— Нет, не мог, — качает он головой.

— Вот и я не могу держаться от тебя подальше.

Серый Волк выглядывает из палатки на улицу, где идет проливной дождь.

— Когда ребенок появится на свет, ты все поймешь. В нашем языке есть такая фраза: «Авани киа». Она означает: «Кто ты?» Не «как тебя зовут», а «к какому клану ты принадлежишь». Тому, кто много странствует, часто приходится ее слышать. Каждую зиму, когда я приходил в Одонак, меня спрашивали, кто я. Я отвечал: мой прадед был вождем племени, моя тетя Сопи — целительницей, не знавшей себе равных. И каждый раз, отвечая, я думаю об одном. Пока я сам знаю, кто я такой, не важно, как называют меня люди. — Несколько мгновений он молчит, потом добавляет: — Нынешней зимой я расскажу им о тебе.

Впервые он заговорил о том, что собирается покинуть наши края. Конечно, я всегда знала, что он странник, кочевник. Но мысль о том, что вскоре он отправится в Канаду и нам предстоит разлука, пронзает меня насквозь.

— А что, если я поеду с тобой? — спрашиваю я.

— В Одонак? Не думаю, что ты будешь там счастлива.

— Но здесь я тоже несчастлива.

— Лия, я не говорю, чтобы ты со мной не ехала. Я слишком эгоистичен, чтобы тебя отговаривать. Но как только ты окажешься в Канаде, ты начнешь тосковать о том, что оставила здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? — Он смотрит на стол, на котором лежит камея моей матери. — Я знаю, что человек не может жить в двух мирах одновременно.

— Но ты едва нашел меня — и уже хочешь покинуть!

Серый Волк улыбается:

— Нашел? Кто сказал, что ты была потеряна?

Опускаю голову и машинально потираю шрам на запястье.

— Я не такая смелая, как ты.

— Нет, ты намного смелее, — отвечает он.

* * *


Никто не имеет права производить на свет детей, обреченных на страдания вследствие грехов их родителей.
Из выступления мистера Хардинга из Западного Фэйрли во время дебатов, посвященных законопроекту о стерилизации, в палате представителей штата Вермонт. «Берлингтон фри пресс», 21 марта 1931 года


В бильярдной стоит грохот, потому что шары без конца ударяются друг о друга.

— Спенсер, неужели ты допустишь, чтобы старик разбил тебя наголову! — смеется отец.

— Гарри, не угодно ли вам заткнуться и нанести удар?

Улыбаюсь и прижимаю руку к пояснице. Я стою у буфета в столовой, которая примыкает к бильярдной, и пересчитываю серебряные ложки. По настоянию Спенсера я делаю это каждый месяц. У нас никогда ничего не пропадало, но Спенсер считает подобную предосторожность нелишней.

Откладываю в сторону седьмую чайную ложку, и тут до меня долетает слово «джипси».

— В результате мне пришлось закончить работу самому, — говорит Спенсер.

— Это меня ничуть не удивляет, — отвечает отец, ударяя кием по шару. — Ложь и воровство у этих людей в крови. И разумеется, абсолютная безответственность тоже относится к числу их наследственных качеств.

— Помимо всего прочего, выяснилось, что этот тип отсидел срок в тюрьме по обвинению в убийстве.

— Боже мой!

— Да, ничего не скажешь, с работничком нам повезло. — Спенсер тихонько чертыхается. — Конечно, я считаю, что в принципе преступники способны исправиться и жить нормальной жизнью. Но я не собираюсь проверять эту теорию на опыте собственной семьи.

Судя по стуку, отец собирает шары для новой игры.

— Проблема состоит в том, что закон о стерилизации не избавляет нас от дегенератов, успевших благополучно родиться, — слышу я его голос. — Полагаю, со временем этот закон придется доработать.

Кровь приливает к моим щекам. Отец произносит эту фразу без всякой злобы; он не имеет в виду конкретных людей, которых ненавидит и мечтает уничтожить. Просто они со Спенсером пытаются изменить мир к лучшему, ради будущих поколений сделать его более благоустроенным и процветающим.

Для этого необходимо избавиться от некоторой части человечества.

Смотрю на них в приоткрытую дверь; ощущение такое, будто наблюдаешь, как на твоих глазах киснет в чашке молоко. Спенсер приветливо улыбается.

— Геноцид противозаконен, — изрекает он.

— Только в том случае, если признать его геноцидом, — хохочет отец и снова берется за кий. — Белые или черные? — спрашивает он, предлагая Спенсеру выбрать шары.

Сама не сознавая, что делаю, врываюсь в бильярдную. Наверное, я бледна как полотно. Спенсер роняет кий и подбегает ко мне.

— Сисси, что случилось? — испуганно спрашивает он. — Что-то не то с ребенком?

— С ребенком все в порядке, — качаю я головой.

— Дорогая, ты выглядишь так, словно только что увидела привидение, — хмурится отец.

Возможно, так и есть. Я увидела то, чего прежде не замечала. Но теперь с моих глаз спала пелена. Спенсер забирает чайную ложку, которую я судорожно сжимаю в пальцах:

— Ты не должна этим заниматься. Для подобных дел у нас есть Руби. А тебе сейчас лучше прилечь. Пойдем, я провожу тебя в спальню.

— Я не хочу ложиться! — Голос мой переходит в пронзительный визг. — Я не хочу… не хочу…

Резко отталкиваю Спенсера, ложка со звоном падает на пол. Я заливаюсь слезами.

Отец обнимает меня за плечи:

— Сисси, ты просто устала. Сядь и успокойся.

— Сисси, слушайся папу, — подхватывает Спенсер.

Проблема в том, что я слишком долго слушалась других. И уже не знаю, кто я такая.

— Позвоните доктору Дюбуа, — тихонько говорит Спенсер отцу.

Тот кивает и идет к телефону.

Спенсер усаживает меня на стул, опускается на корточки и гладит мои колени. Какая все-таки морока иметь душевнобольную жену!

— Сисси… — бормочет он растерянно, мое имя извивается в воздухе, как леденец-ленточка.

— Спенсер, Спенсер… — беспомощно повторяю я. — Что же нам делать, Спенсер…

* * *