— Саксы отрезали уши и носы всем выжившим и отпустили семерых обратно, к нашему верховному вождю Таксони, — безучастно добавил Ютос. — Они повесили Леля и Булчу на башне в Регенсбурге. Шур вернулся, он был одним из семерых, но его убили, посчитав виновником трагедии, потому что он вел свой род не от Арпада. Последние выжившие воины все же удостоились почестей за храбрость, и в их числе мой отец, а сейчас он последний оставшийся в живых. С тех пор мадьяры осели на своей земле и ненавидят саксов.

— Хейя! — в восторге произнес Оспак, его ирландская душа была глубоко взволнована такой замечательной историей, и старик кивнул ему в знак признательности.

— Так что теперь мы путешествуем по Янтарному пути и торгуем, — продолжал Ютос. — Теперь нас стало больше. Все мужчины клана, с которым мой отец ускакал в ту битву, полегли, но постепенно мы становимся все сильнее. Однажды мы окрепнем и вернём долг саксам.

Я смотрел на старика, на его молочно-белое в сумерках лицо, он сидел осунувшийся, усталый, в кольце из сорока повозок, внутри которого расположились мужчины, женщины, дети и лошади. Я вспомнил о Гестеринге, и понял, что мы не так уж и далеки друг от друга — мадьяры и северяне.

Подвели лошадей, и я велел Оспаку оставаться с мазурской девочкой. Ютос с непроницаемым лицом вскочил на коня и ничего не сказал, когда я взбирался на свою лошадь. Нас окружили полдюжины мадьяр с луками, в остроконечных шлемах с носовыми пластинами. Бокени поднялся и кивнул сыну, который обернулся к нему. Затем старик направился к своему фургону, мне показалось, что они обменялись какими-то словами.

Мы молча скакали весь остаток вечера. Я пытался сосредоточиться на управлении лошадью, оказавшейся злобным существом, раздувающим ноздри, а не той низкорослой и длинногривой лошаденкой со спокойным нравом, к которым я привык. Через некоторое время Ютос поравнялся со мной, мы поскакали колено к колену, затем он откашлялся с похожим на раскат грома звуком. Ну вот, сейчас начнется, подумал я.

— Многое происходит на берегах Одры в это время года, — начал он низким, ровным голосом. — Особенно сейчас, когда идут такие обильные дожди.

Я молчал, чувствуя, как живот сжимается и переворачивается словно труп овцы в реке. Вдобавок приходилось уделять много внимания лошади.

— Недавно мы прошли мимо одного небольшого поселения, которое посещали до этого не раз, — продолжал он, — и в этот раз оно было сожжено, а все жители убиты. Все. Дети. Собаки. Скотина.

Он потряс головой, словно прогоняя воспоминания, а я сглотнул горечь, напоминающую мне о тех постыдных событиях.

— Сейчас повсюду рыщут вооруженные отряды, — добавил он. — Поляне. И у них много людей, — несколько сотен. Я не видел такие силы, с тех пор как они прошли по этой дороге на север, на войну против поморян.

— Я слышал, что поляне подчиняют себе другие племена, — сказал я, просто чтобы не молчать, хотя новость о сотнях полян, рыскающих по правому берегу Одры взбодрила меня, как холодный нож в кишках. Поляне явно всполошились не из-за несчастной сорбской деревушки.

Я оказался прав, и следующая фраза Ютоса подтвердила мою догадку.

— Они ищут мазурскую девочку и отряд северян, — сказал он прямо, и я взглянул ему в глаза.

Вот значит, в чём дело, правда открылась. Я ждал, что произойдет дальше, напрягшись, словно натянутая тетива.

— Ты разделил с нами хлеб и соль, — продолжал Ютос медленно, осторожно, будто пробираясь через болото. — Это означает, что мы не причиним вреда ни тебе, ни твоему отряду. Отец великодушнее меня и поэтому попытался купить у тебя мазурскую девочку и таким образом спасти тебе жизнь; я убеждал его, что это слишком опасно и принесет слишком много хлопот, но он настаивал.

Я чувствовал, что он не лжет, и был одновременно удивлен и пристыжен своими мыслями, я размышлял, что их сложные понятия о гостеприимстве оказались выше страха перед отрядом вооруженных головорезов из Обетного Братства. Затем я подумал, что они скорее пожалели нас, ведь мы и так скоро все погибнем, и это наводило на мрачные мысли.

— Тогда мы купим у вас еду и припасы и уйдем, — ответил я, — прежде чем вы пожалеете о своем гостеприимстве.

Ютос перекинул ногу через луку седла, и я позавидовал изяществу, с которым он это сделал.

— Конечно, — добавил он, белые зубы сверкнули на темном лице. — Наши обязательства заканчиваются вместе с торговлей. Обычно проходит день, прежде чем мы вправе действовать.

Вот так не спеша мы подошли к прямой угрозе, и я уставился на него.

— Мы не настолько великодушны, — ответил я, — и думаю, достаточно половины этого срока, чтобы одна из сторон получила свободу действий.

В это время Сипос вклинился между нами и побежал рядом, что вызвало улыбку Ютоса.

— Ты ему нравишься, — сказал он. — Может, у тебя найдется что-нибудь взамен его?

Я помотал головой, меня раздражала улыбка этого человека, мягкого, как овсянка, и острого, как изогнутое лезвие сабли.

— Я люблю собак, — ответил я. — Все северяне любят. Особенно с кореньями зимой — из собачьего мяса, замоченного в соли и остатках старого вина, получается отличное блюдо.

Внезапно нахмурившись, Ютос дернул поводья, заставив коня развернуться, и он отстал от меня, а я смотрел в печальные глаза собаки, пока не моргнул и не отвернулся.

Оставшееся время мы проскакали молча, уже в сумраке Ютос свистнул, и двое всадников поскакали галопом вперед, а мы и оставшиеся воины придержали лошадей. Скоро вернулся один всадник, он что-то коротко сказал Ютосу, и тот повернулся ко мне.

— Твои люди разбили лагерь, но не зажгли костров, — произнес он одобрительно. — Мои разведчики не смогли приблизиться незамеченным. Возможно, тебе следует выехать к ним одному и окликнуть их, прежде чем начнутся неприятности.

Я обрадовался и направил лошадь вперед, не особо беспокоясь о том, что Курица совершит какую-нибудь глупость, уверенный в том, что именно он и наблюдает за нами. Когда я оглянулся и больше не различил мадьяр во тьме, я громко выкрикнул свое имя.

Голос прозвучал так тихо и так близко, что я вздрогнул и покачнулся в седле от неожиданности.

— Я вижу тебя, Орм Убийца Медведя.

Финн выскользнул из тьмы, с ним рядом показался Курица с наложенной на тетиву стрелой.

— Рад видеть тебя живым, — проворчал Финн с улыбкой, — к тому же на лошади и с новыми друзьями.

— Это торговцы-мадьяры, — ответил я ровно, словно говорил о старых знакомых. — Оспак и Черноглазая остались в их лагере, они не ранены. Как дела у вас?

Курица восхищенно покачал головой.

— Я слышал, что если Орм окажется в бочке с дерьмом, то благополучно выберется оттуда, да ещё и с мешком серебра впридачу, — рассмеялся он. — До сих пор я в это не верил.

Усмешкой и кивком я признал его похвалу, но продолжал смотреть на Финна, ожидая ответа.

— Мы потеряли четверых, — сказал он прямо. — Надеюсь, только четверых. Это были самые слабые и больные, и никто их больше не видел на поверхности, как и вас с Оспаком.

— Что с кораблем?

Он не ответил, а отвернулся и зашагал прочь, и я неспеша поскакал рядом с ним к реке, мимо серых, облаченных в железо побратимов, все были в шлемах и со щитами. Некоторые радостно ухмылялись и приветствовали меня; остальные же проводили меня пустыми или даже хмурыми взглядами.

Яков Голд добавил:

«Короткий змей» налетел на массивный ствол большого дерева, поросшего зеленым мхом. Склизкие сгустки лягушачьей икры проплывали у берега, река продолжала бурлить и ворчать, извиваясь грязно-коричневыми волнами, похожими на змеиные спины.

— Она устраивает тех, у кого здесь дома, земли, слуги. Они проворачивают огромные сделки и живут, ни о чём не заботясь. Недостаток денег сказывается, только когда возникает потребность извлечь капитал и переехать в другое место. Однако если такая потребность у вас возникла…

Побратимы собрались вокруг драккара, кто-то на борту, остальные рядом, корабль был наполовину выброшен на берег; небольшая группа стояла на носу — Онунд, Воронья Кость, Тролласкег и Абьорн, они обернулись, как только я приблизился.

— Значит, вы не живёте в Лионе и не входите в Депозит, — подхватила Элиза.

— Ятра Одина, — произнес Онунд, обрадовавшись, словно собака, при виде меня. — Это добрый знак.

— Мы можем кружить на месте весь день, как уроборос, — сказал Самуил, хлопая в ладоши, — но факт в том, что мы здесь и хотим закупить лес для короля. У нас нет денег, зато есть кредит у мсье Кастана, у которого, в свою очередь, есть кредит, потому что он живёт здесь и входит в Депозит.

— Вдвойне добрый, — сказал Финн, — потому что Оспак тоже жив, и нам всем найдется пища и убежище.

— Спасибо, Самуил, — проговорила Элиза. — Вы правы: мсье Кастану верят. Если другой член Депозита запишет в книге: «Мсье Кастан должен мне столько-то экю», для него это всё равно, что золото. А нам нужно обратить «золото» в поставку леса в Нант.

— Это если уцелел мой морской сундук, — добавил я, и Тролласкег сказал, что удалось спасти много имущества.

— Благодаря господину Вахсманну, — сказал Яков Голд, имея в виду хозяина дома, — мы в основном представляем, куда идти и кого спрашивать о потенциальных продавцах леса; но как перевести им деньги из королевской казны?

Воронья Кость с горящими от восторга глазами подталкивал локтем Абьорна.

— Нужен член Депозита, готовый записать в своей книге, что король должен ему эти деньги, — сказала Элиза.

— Вот видишь? Ты должен мне шесть унций серебра, ведь я говорил, что он жив.

— Однако деньги не попадут в руки того, кто продает нам лес, если только он не входит в Депозит, а я не думаю, что лесорубов туда принимают, — подытожил Самуил.

Абьорн уставился на меня и, словно оправдываясь, пожал плечами.

— А мы не получаем прибыли, — напомнил бдительный Авраам. Элиза ущипнула его за нос, чтобы помолчал, и сказала:

— Это бешеная река, — сказал он вместо извинений, — но я рад, что ей не удалось взять твою жизнь, а то мы никак не могли решить, кто теперь нас поведет.

— Верно, однако, воск, шёлк и другие товары продаются здесь в огромных количествах, так что должны существовать какие-то ходы. И кому-то удаётся получить прибыль в звонкой монете, раз её тайком вывозят в Женеву.

— Точно, но они не советовались со мной, — прозвучал веселый голос, и Стирбьорн перебросил что-то через борт, а затем выскочил сам, разбрызгивая воду и грязь.

Призвали господина Вахсманна — уроженца Померании, плотного, седого, лет шестидесяти с лишком. Собравшиеся изложили ему свои затруднения и спросили, как же он продаёт товар, если не входит в Депозит. Вахсманн ответил, что имеет договорённость с крупным лионским дельцом, у которого держит текущий счёт, когда баланс этого счёта положительный, господин Вахсманн может приобрести, что ему нужно. То же самое, заверил он гостей, должно относиться к любому серьёзному лесоторговцу.

Послышались ругательства и проклятия. Не обращая на это внимания, Стирбьорн поднял свою находку и протянул Онунду; это оказалась деревянная голова лося.

— План начинает вырисовываться, — сказал Самуил. — Мы находим лесоторговца, уславливаемся о цене в экю с солнцем, не заботясь о том, что это чисто воображаемая валюта, потом передаём дело участникам Депозита, и пусть они проводят взаиморасчёты по книгам. Мы получаем лес. Но как нам при этом извлечь прибыль?

— Это твое, — сказал он. — Все, что осталось от корабля.

Господин Вахсманн пожал плечами, будто не задумывается о таких пустяках; однако по обстановке дома было видно, что доходы он получает, и немалые.

— Корабль — как эта резная фигура, — согласился Онунд, печальный, как мокрая собака. — С ним покончено.

— Если хотите, можете перевести прибыль на мой счёт, мы вложим её в последующие операции с Депозитом, и со временем она обратится во что-нибудь материальное, скажем, в бочонки с мёдом, которые вы сможете продать за золото в Амстердаме.

Не было ясно и без лишних слов — гордый изгиб носа переломился, вода пенилась и плескалась над шпангоутами по всей длине корабля. Выбеленная ветрами носовая фигура тоже получила повреждения, но змей еще рычал, хотя часть зубов была сломана, а голова еле держалась на расщепленной шее.

— Вот так люди приезжают в Лион и остаются здесь навсегда, — пробормотал Яков Голд, соединив в одной реплике сомнения амстердамца в разумности лионской системы с презрением парижанина к провинции.

— Мы могли бы вырезать новые доски, — рассуждал Тролласкег, отчаянно глядя на Воронью Кость, ища у того поддержку, но даже Олаф в свои двенадцать лет понимал, что нам не удастся восстановить его замечательный корабль.

Господин Вахсманн снова пожал плечами и обвёл взглядом свои хоромы.

— «Короткий змей» достойно принял бой против этого бревна, — тихо произнес Воронья Кость.

Абьорн взял у Онунда резную голову сохатого.

— Прикрепите ее к древку копья, — сказал я. — Мы все еще живы и сильны. Разведите костры в ямах, чтобы их не было заметно, мадьяры вполне дружелюбны, но враги продолжают за нами охотиться. Я возьму полдюжины воинов, чтобы перенести припасы. Финн, ты остаешься здесь за главного. Я вернусь в лагерь мадьяр и переночую там, мне нужно заняться торговлей.

— Бывает и хуже. Знаете, какая погода в Штеттине в это время года?

На лицах побратимов отразилось недоумение, но никто не возражал. Абьорн кивнул и ушел распорядиться, вручив голову сохатого Онунду, тот хмыкнул и проковылял на возвышение, видимое из лагеря, чтобы водрузить там носовую фигуру на древке копья. Воронья Кость и Тролласкег стояли, словно два столпа, исполненные страдания, и с горечью смотрели на корабль.

— Снимите с корабля все, что нам еще может пригодится, — сказал я, зная, что мой голос для них прозвучал будто карканье ворона, они еще не понимали что это сделала всего лишь река. — А затем столкните корабль обратно, пусть его забирает река. Если повезет, течение прибьет его к противоположному берегу, саксы увидят разбитый корабль и подумают, что все мы погибли.

— Что, если получить прибыль в звонкой монете и обменять её в Женеве на переводные векселя? — спросил Авраам. — Куда быстрее, да и легче доставить в Амстердам, чем бочонки с мёдом.

Я отыскал свой морской сундук, на нем сидел Рыжий Ньяль вместе с Финнлейтом и Мурроу. Все ирландцы обрадовались, услышав, что Оспак жив. Подошли Алеша, Кьялбьорн Рог и остальные, чтобы собственными глазами увидеть чудесное возвращение ярла Орма и узнать о судьбе Оспака. Я заметил, что никто не поинтересовался, жива ли Черноглазая.

— Металлических денег очень мало, а спрос на них очень велик, так что вам придётся уступить большой процент, — предупредил Вахсманн. — Если вас это не останавливает, то такими операциями занимается дом Хакльгеберов. Их представительство под вывеской Золотого Меркурия, наискосок через Меняльную площадь.

Я порылся в сундуке и достал свои последние богатства — пригоршню рубленого серебра и три браслета, один — уже изрубленный почти полностью.

— Знакомая фамилия, — проговорила Элиза. — Я была в их лейпцигской фактории, и сам Лотар на меня пялился.

Но больше всего меня волновала гривна, наконец я отыскал ее, она тускло блеснула в угасающем свете уже ушедшего дня. Ирландцы замерли и уставились на гривну с жадностью сорок. Вещица и впрямь великолепная, я бережно хранил это старинное украшение из кургана Аттилы.

Хотя эта гривна была не такой ценной, как гривна ярла, что я сейчас носил на шее — с драконьими головами на концах, кое-где в зазубринах, но это было ценное украшение из золота и сплава, который греки называют «электрум», на концах гривны красовались птичьи головы. Именно эту гривну я вспомнил, когда увидел птиц на застежках плаща старика.

— Никогда о таком не слышал, — заметил Самуил, — но если на вас пялился, значит, не совсем дурак.

Глаза Ютоса расширились от удивления, когда мы вернулись обратно в лагерь и я показал, что у меня есть на обмен. Он поворачивал и крутил в руках гривну, огонь костра бросал блики на поверхность металла; мадьяры столпились вокруг, чтобы рассмотреть и полюбоваться чудесной вещью. Они указывали на птичьи головы и повторяли со страхом и удивлением: «турул». Как оказалось, мадьяры почитали эту птицу.

— Он занимается драгоценными металлами, — сказал Якоб Голд, — вот всё, что я о нём знаю.

Ютос захотел узнать, как эта вещь ко мне попала, и я рассказал ему правду, ведь он уже понял, что имеет дело не с простым торговцем с севера. Эту вещь я взял из сокровищницы Аттилы, я так и сказал ему, и наблюдал, как его зрачки расширились, а глаза стали черными, как старый лед, потому что мадьяры боготворили Аттилу.

— Когда здешние генуэзцы разорились, — начал господин Вахсманн, — это случилось потому, что испанские рудники затопили Севилью серебром. Женевские банкиры приехали в Лион, дабы заполнить пустоту, оставшуюся после генуэзцев. Банкиры эти были связаны с серебряными рудниками в Гарце и Рудных горах, процветавших некоторое время, пока на рынок вновь не хлынуло испанское серебро. В общем, у одного из женевских семейств было представительство в Лейпциге. Те, кого отправили им руководить, породнились с семейством фон Хакльгеберов. Сами Хакльгеберы издавна связаны с Фуггерами. Говорят, что их род восходит ко дням римлян.

Затем он уставился на Воронью Кость. Любопытный мальчишка напросился со мной, потому что никогда не видел мадьяр. Мысли замелькали на удивленном лице Ютоса, словно гончие за зайцем, потому что он слышал невероятные истории об Обетном Братстве и странном мальчике с разноцветными глазами, который вдруг запросто подошел к его костру.

Авраам фыркнул.

С украшенной птичьими головами гривной он отправился к своему отцу, мы остались у костра, вьющегося невидимым дымом, слушая перебранку женщин и собачий лай; все эти звуки успокаивающе накрывали меня теплым плащом. Я отправил припасы побратимам с ночным караваном, так что я остался доволен торговлей.

— А наш — ко дням Адама.

Позже, в ночной тьме, мы отошли от остальных — туда, где мерцала водная гладь запруды, и Черноглазая меня оседлала. Мы двигались в одном ритме, над нами шелестела крона бука, неподалеку раздавались приглушенный смех и стоны — мы были там не одни.

— Да, но они чрезвычайно этим гордятся, — заметил господин Вахсманн. — И, кстати, теперь, когда ты справил бар-мицву, тебе стоит меньше корпеть над Торой и больше учиться светскому лоску. Так или иначе, судьба благоволила лейпцигской ветви, и вскоре хакльгеберовский хвост уже вилял женевской собакой. Дом этот невелик, но Хакльгеберы слывут очень ушлыми. Их представительства есть в Лионе, Кадисе, Пьяченце — везде, где перемещается большое количество денег.

Никаких разговоров о любви: мы говорили совсем мало, она едва слышно шептала нежные слова на своем языке, мы почти не целовались и не обнимали друг друга, но двигались так, словно хорошо знали друг друга и ни в чем другом нет нужды; казалось, мое сердце стало огромным, поднялось и пульсировало в глотке, и вот-вот лопнет. И я знал, что она чувствует то же самое.

— И что они делают? — полюбопытствовал Авраам.

Она была белокожая и тоненькая, словно фигурка, вырезанная из дерева, окутанная тенями, от нее веяло теплым дымом костра и ароматами душистых трав, и нам не хватило бы и самой длинной ночи. Когда рассвет посеребрил край неба, я лежал на спине, ощущая на груди ее легкое дыхание, она прижалась ко мне, укрытая тем же плащом.

— Как ты собираешься со мной поступить? — спросила она.

— Ссужают в долг, совершают операции с деньгами, как остальные банки. Однако специализируются они на манёврах вроде того, о котором мы говорим: доставка драгоценных металлов в Женеву. Помните, я предупреждал, что вы потеряете большой процент на переводе прибыли в звонкую монету? Вы могли бы задуматься, куда деваются недостающие деньги. Ответ: они оседают в сундуках Лотара фон Хакльгебера.

— Дай мне подумать.

Господин Вахсманн встал и раза два прошёлся по террасе, прежде чем продолжить.

Она стукнула меня по груди, словно птица затрепетала крылом, и я рассмеялся.

— Я торгую воском. Я знаю, откуда он берётся и где на него есть покупатели, сколько воска того или иного сорта требуется в разное время года в разных местах. Я бы сказал, что вот так же Лотар фон Хакльгебер разбирается в деньгах.

— Ты отвезешь меня к отцу?

— Вы имеете в виду золото? Серебро?

— Что угодно. Металл в чушках, слитках, чеканную монету, ценные бумаги, расчётные деньги, такие как экю с солнцем. Для меня деньги воистину загадочны, для него — просты, как воск. Подобно сотам в кипятке, они сплавляются и смешиваются в одно.

— Тогда мы отправимся к его здешнему представителю, — заявила Элиза.

— Хорошо, — подхватил Самуил де ла Вега, — но я вам скажу: будь у них здесь простые монеты, мы бы провернули всё дело за час. Не стану отрицать, система работает, но этот ваш Депозит напомнил мне альпийские деревушки, где все из поколения в поколение женятся на близких родственницах.



— На следующий день, — продолжала Элиза, — я встретилась с Герхардом Манном, представителем Хакльгеберов в Лионе.

Она выпустила мошонку Бонавантюра Россиньоля. В последние полчаса ей лишь таким способом удавалось поддерживать его внимание по ходу рассказа про экю с солнцем, Депозит и тому подобное. Однако при имени «Хакльгебер» Бон-Бон встрепенулся.

— Лотар фон Хакльгебер, — сказала она, — не из тех, кто потерпит, чтобы его служащие шлялись днём по кофейням.

— Это точно!

— Он устроил так, чтобы у Манна работы было выше головы. Бедняга разрывается на части. Целыми днями носится по городу верхом. Кареты для него слишком медленны. Условиться о встрече с ним почти невозможно. Мы обменялись полудюжиной записок. В конце концов, я выбрала самое простое: осталась дома и стала ждать, когда он сам ко мне заглянет. Естественно, он прискакал, когда я как раз начинала кормить Жан-Жака. Вместо того чтобы отослать Манна, я пригласила его в дом, и он сидел напротив, пока Жан-Жак висел на моей титьке.

— Возмутительно!

— Я его испытывала. Проверяла, возмутится ли он.

— И что?

— Он делал вид, будто ничего не замечает, хотя это было трудно.

Россиньоля передёрнуло.

— О чём вы говорили?

Ванья, из чистой вежливости, начала с того, что позвонила Эрику и сообщила, что они арестовали его жену, на веских основаниях подозревающуюся в причастности к убийству Карлстенов и в создании опасности для жизни или попытке убийства Марии и Николь. Эрик, вполне ожидаемо, не смог толком воспринять эту информацию, и Ванья искренне пожалела его, отсылая его к Эмилио Торресу и советуя ему в ближайшие дни не отвечать по телефону, если будут звонить с неизвестного номера. Как только о происшедшем станет известно, на него пойдет большое давление. Свидетелями автомобильной аварии и спасательной операции были многие, а журналисты хорошо умеют сопоставлять полученную информацию. Кладя трубку, Ванья ощущала укол угрызений совести. Она ничего не имела против Эрика, и хотя было лучше, что он узнал обо всем от нее, а не прочел в интернете или услышал от посторонних, она понимала, что ее звонок навсегда изменил его жизнь и жизнь дочери.

— Мы говорили о Лотаре фон Хакльгебере.

* * *

Потом, к вопросу об изменении чьей-то жизни, она, немного поразмыслив, позвонила Себастиану и спросила, не сможет ли он присутствовать на допросе. Он помедлил с ответом, и она сказала, что очень оценила бы, если бы он приехал. Попытка к примирению. Она сработала.

— Вы встречались в Лейпциге с самим? — переспросил Манн.

Они ждали его в коридоре, где располагались допросные.

— Разговор шёл о добыче серебра в Гарце, — сказала Элиза, — в которой он, со свойственной ему проницательностью, решил не участвовать.

– Я думал, ты останешься в больнице, – сказал Торкель, увидев приближающегося тяжелыми шагами Себастиана.

– Мария не захотела, чтобы я там сидел, ей хотелось побыть с Николь наедине, – ответил Себастиан. – Начнем?

Элиза объяснила, чего они хотят. На лице Манна проступила озабоченность, даже испуг. Элиза подумала, что он не хочет браться за их дело, но и отказать не смеет: боится, как бы она не пожаловалась самому. Представитель Хакльгеберов в Лионе был молод — необходимое условие, чтобы долго работать в таком бешеном темпе. Его явно отправили сюда в качестве проверки: справится или нет и можно ли поручать ему что-нибудь более ответственное. У Герхарда Манна были голубые, близко посаженные глаза и высокий лоб, такой выразительный, что в его складках Элиза могла читать чувства собеседника, словно в сонетах на бумаге. Умом молодого немца Бог не обидел, но не наделил решительностью. Элиза догадывалась, что рано или поздно его обойдёт человек с более сильным характером, и Герхард Манн будет до скончания дней сидеть за конторкой на верхнем этаже в лейпцигском Доме Золотого Меркурия, наблюдая за гостиным двором в зеркало на палке.

Не дожидаясь ответа, он открыл дверь, вошел в комнату и стал через то, что в допросной выглядело зеркалом, а со стороны Себастиана было окном, смотреть, как Ванья и Торкель заходят к Пийе в соседнюю комнату и, не говоря ни слова, выдвигают стулья и усаживаются. Торкель включил магнитофон и назвал дату, причину, по которой они собрались, и имена присутствующих, а Ванья вставила в ухо мини-наушник, чтобы Себастиан смог с ней общаться.

Поразмыслив, Манн успокоился и принялся подбирать слова на разных языках.

– Я не знала, что он собирается их застрелить, – начала Пийя, когда Торкель попросил ее рассказать о дне убийства. – Вы должны это понимать, – продолжила она голосом, почти срывавшимся от смятения, и с откровенно отчаянным видом.

— Это будет… — начал он и перешёл на немецкий; Элиза разобрала корень «зондер», который у немцев означает «специальный», «особенный», «чрезвычайный». С его помощью Манн вежливо давал понять, что такая сумма не стоит его времени.

Она политик, напомнила себе Ванья. Она привыкла лгать.

— Однако нам рекомендуют заключать подобные сделки. Порою это первая струйка, сочащаяся через трещинку в плотине; важна не сама вода, а русло, которое она пробивает и в которое может хлынуть значительный поток.

– Но вы отвезли его туда? – спросила она, ни единым мускулом лица не выдав, понимает она Пийю или нет.

Тирада означала, что он знает о связях Элизы с французским правительством и хотел бы участвовать в её делах, особенно теперь, когда в связи с войной государственные траты возросли.

– Да.

– На своей машине.

— Ваше сравнение не понравилось бы голландцам. — сказала Элиза, имея в виду своих компаньонов де ла Вега.

– Да.

– Зачем? Зачем вы туда поехали?

Пийя машинально выпрямилась на стуле, словно получила вопрос, на который действительно знает ответ.

— Если бы вы заботились о благе голландцев, то не взялись бы за эту сделку, — напомнил Герхард Манн.

— Разве сейчас это так важно? — спросил я, она рассердилась и снова меня стукнула, но теперь это был удар маленького и твердого как орех кулака, я поморщился.

– Турсбю нуждается в этой шахте. Она даст муниципалитету рабочие места и налоговые поступления, благодаря которым мы сможем продолжить вкладываться в здравоохранение, школу и…

— Ты и правда так думаешь? — спросила она, ее большие, круглые глаза блеснули в темноте.



– Пожалуйста, прекратите предвыборную речь и отвечайте на вопрос, – резко перебила ее Ванья.

Одни лишь ее глаза заставили меня почувствовать себя неловко, и я помотал головой.

— Итак, Герхард Манн изыскал способ повернуть дело так, чтобы не оставить поводов для неудовольствия ни мне, ни самому, — сказала Элиза.

Пийя бросила на Ванью суровый взгляд. Если, как политик, она и привыкла к тому, что ее перебивают, то было совершенно очевидно, что ей это не нравится. Она решила, что Ванья не является достойным собеседником, и обратилась к Торкелю.

— Если ты не намерен вернуть меня отцу, — продолжала она медленно и тихо, — тогда почему я здесь, с тобой?

Устав сидеть на Россиньоле, она отодвинулась назад и устроилась по-турецки между его раздвинутыми коленями.

– Я попросила Франка поехать со мной к Карлстенам, чтобы представить ситуацию с шахтой под более человеческим углом зрения. – Она наклонилась над столом и устремила взгляд на Торкеля. – Знаете, как вы сами сказали, рабочие места и налоговые поступления для большинства людей это лишь скучная политика, но Франк был болен. Смертельно. Ему хотелось обеспечить сыну хорошую жизнь после своего ухода. Человеческие ценности. На подобное можно ссылаться. Я хотела, чтобы Карлстены поняли этот аспект проекта с шахтой. Что речь идет и о помощи ближнему.

Я объяснил ей, что барабан Морского финна велел мне взять ее с собой. Она замолчала, размышляя.

— Я сообщила де ла Вега, что мы сумеем получить прибыль чистоганом, — продолжала она. — За несколько часов они обошли всех крупных торговцев лесом и заключили две сделки: одну на поставку партии дубовых брёвен из Центрального массива, сложенных на берегу Соны милей выше по течению, другую — на партию альпийской сосны, ожидающей на слиянии Роны и Соны. Если хочешь, Бон-Бон, я посвящу час-другой описанию торга между нами, двумя лесопромышленниками, мсье Кастаном, различными членами Депозита, Герхардом Манном и некоторыми страховщиками и перевозчиками.

Пийя откинулась на спинку стула и слегка кивнула самой себе, будто только что обратилась к нации с прочувственной речью.

— А он не велел привести меня в твой дом, после того как ты найдешь мальчика с волосами цвета льда?

Россиньоль что-то пробормотал про belle dame sans merci[13].

– Но получилось не так? – спросил Торкель с нарочитым равнодушием.

Я заморгал, подумав о Торгунне и о том, что она скажет о второй женщине, о другой жене, и растерялся, пытаясь это представить, если придется жениться на Черноглазой. Я все еще размышлял над ответом, когда она вздрогнула.

— Отлично, — продолжала Элиза, — тогда довольно будет сказать, что в неких книгах появились некие записи. Быстрый экипаж отправился в Женеву, до которой семьдесят пять миль по прямой, но куда больше по дороге, которой ездят кареты. Авраам получил свой переводной вексель, хотя прибыль едва покрывала издержки и потраченное братьями время. Лес был наш.

– Да, Франк… – Она пожала плечами и, казалось, подыскивала слова. – Франк… полагаю, потерял рассудок. – Она взяла стоявший на ее стороне стакан с водой и поднесла его к губам.

— Я не выйду за тебя замуж, — сказала она.

– Я не знала, что он собирался их застрелить, – сказала она во второй раз, поставила стакан и посмотрела на Торкеля и Ванью открытым взглядом.

Тогда — в середине ноября — мы полагали, будто дело сделано. Мы получили лес и условились о доставке. Амстердамец считал бы, что сделка осуществилась. Для этих людей нет ничего привычнее, чем отправить любое количество товара в Нагасаки, Нью-Йорк или Батавию одним росчерком пера.

— Почему? — спросил я, задаваясь вопросом, умеет ли она читать мысли.

– Отмотай пленку назад, – услышала Ванья в ухе голос Себастиана. – Если Франк собирался сидеть и лить слезы за чашкой кофе, чтобы заставить Карлстенов почувствовать себя бессердечными мерзавцами, зачем он взял с собой ружье?

Нам, как и брёвнам, предстоял путь на север: Якобу Голду — в Париж, остальным — в Дюнкерк, откуда де ла Вега планировали отплыть в Амстердам.

Она на мгновение подняла голову и кивком указала на водную гладь запруды, где селезень, сияющий зеленью и пурпуром, будто драгоценный камень, с тихим всплеском скользнул в воду.

Мне быстрее всего было бы сесть в карету, одолженную маркизом д\'Озуаром, и ехать по дороге. Однако де ла Вега в ней бы не поместились. Холодало. Мы никуда особенно не спешили. Поэтому я отослала лошадей и кареты в Орлеан, поручив кучерам нанять там экипаж для де ла Вега.

— Вот почему, — ответила она. Селезень достиг ближайшей утки и взобрался на нее, так порочно и грубо, что она наполовину погрузилась в воду и жалобно вскрикнула.

Ванья как раз сидела и размышляла над тем же самым. Она кивнула, чтобы дать Себастиану понять, что услышала его.

Сами же мы собирались добраться дотуда по реке[14]. План предполагал, что в Роанне мы отыщем речное судно, на котором доберёмся до Орлеана с куда большими удобствами, чем по дороге, а уже из Орлеана экипажами в Париж и затем в Дюнкерк.

– У Франка было с собой ружье, – проговорила она.

— Вот судьба таких как я, — сказала она. — И не имеет значения, кто я сейчас. Странная женщина в чужом доме, среди других женщин. Все мужчины будут пытаться взобраться на меня, а женщины за это выщиплют мне перышки.

Луара, как ты знаешь, течёт мимо Орлеана в Нант, поэтому брёвна предстояло сплавлять так же. Описанный план имел ещё одно преимущество: по дороге мы могли приглядывать за королевским лесом и улаживать любые маловероятные затруднения, буде такие возникнут.

– Да.

Наполовину уязвленный ее словами, а она была права, я прорычал невнятные угрозы тем, кто захочет сделать с ней что-то подобное, но она снова положила голову мне на грудь и улыбнулась.

— Однако, мадемуазель, — вставил Россиньоль, — по вашим словам выходит, что это было почти месяц назад. Что вы делали оставшееся время?

– Зачем же?

— Я не знаю, как поступить, — ответила она. — Я далеко от своего племени и не могу вернуться к отцу, потому что из-за этого может начаться кровавая война. Я из племени мазуров, и если мне суждено выйти замуж, то не хотелось бы делать это в стране льдов.

— Полный рассказ занял бы ещё месяц. Ты знаешь, что каждая французская провинция контролирует свой отрезок реки или дороги и вправе взимать сборы, пошлины и тому подобное. Точно так же ты знаешь, что население — лоскутное одеяло гильдий, приходов и корпораций, и все они обладают своими особыми привилегиями.

Она замолчала и серьезно взглянула мне в лицо, ее глаза были влажными, как у лани.

Пийя пожала плечами.

— Которые дарует король, — вставил Россиньоль, тревожась, что сейчас Элиза скажет нечто крамольное.

— У меня будет ребенок, — уверенно сказала она, и я почувствовал мурашки по коже, так было всегда, когда меня касалась магия сейдра. — У меня будет сын, и думаю, мне лучше пойти с тобой.

– Франк был егерем. Он таким и был. Человеком с ружьем.

Именно это она и собиралась сделать, но здесь, в королевстве тайн, не боялась говорить открыто.

Она вздрогнула.

– Спроси ее, что, по ее мнению, должно было произойти, – сказал Себастиан, уверенный в том, что они напали на какой-то след.

— Король дарует привилегии, чтобы люди вступали в гильдии и корпорации! И получает дополнительную власть, обещая расширить или угрожая сузить эти привилегии!

— Исландия, — произнесла она. — Страна, где все изо льда.

– Разве не странно было брать с собой ружье, если он собирался вызвать у Карлстенов сочувствие?

— И что с того? — фыркнул Россиньоль.

Я рассмеялся, больше от облегчения, ведь мы отошли от темы, которую обсуждали только что.

– Нет, это было просто ружье, – непонимающе ответила Пийя. – Его рабочий инструмент. Я понимаю, что в Стокгольме отреагировали бы, но у нас это не более странно, чем если бы столяр взял с собой молоток.

— Там не все изо льда, — объяснил я ей. — И я не из Исландии. Онунд оттуда.

— Через несколько дней Авраам пошутил, что в такое путешествие нельзя пускаться без сопровождения целой когорты юристов. Однако и этого мало! У каждой провинции свои собственные законы и традиции, ни один юрист не понимает их все, так что по-настоящему надо бы останавливаться каждые несколько миль и нанимать нового. Однако до сих пор я говорила о законных способах препятствовать сплаву брёвен. Они составляли лишь половину наших трудностей. На реке есть люди, которые раньше были пиратами, а теперь занимаются вымогательством. Мы откупались звонкой монетой, пока она не кончилась, после чего пришлось платить брёвнами. Каждую ночь другие, менее организованные поселяне выходили на поживу. Мы подозревали, что так будет, однако нанятые нами ночные сторожа мало отличались от воров. Единственным надёжным дозорным оказался Жан-Жак. По ночам он будил меня каждые два часа, и я, кормя его, смотрела в окно каюты, как местные жители таскают наши брёвна.

– Вы никак не отреагировали на то, что он взял с собой из машины ружье?

— Ты все равно оттуда, где холодно, — пробормотала она, крепче прижимаясь ко мне. — Где-то далеко, на краю мира.

— Не может быть, чтобы во Франции творились такие безобразия! — воскликнул Россиньоль.

– Нет.

Я покрепче обнял ее.

— Да, существуют механизмы поддержания порядка на дорогах и водных путях: различные древние суды, прево и бальи, подчинённые местным сеньорам. У них якобы есть вооружённые отряды, но когда они нужны, их не сыскать. Если бы я каждую неделю сплавляла лес по реке, мне волей-неволей пришлось бы договариваться со всеми владетельными господами. Не знаю, было бы это дешевле или накладнее, чем прямой грабёж. Наш сплав по Луаре застал врасплох многих, кто украл бы больше, двигайся мы по чёткому расписанию.

– То есть, не предполагалось, что он будет кому-то угрожать?

— Но Исландия — это не край мира, — начал я неторопливо. — Она рядом с центром. К северу от нее находится водоворот. Взгляни на эту звезду.

Пийя с преувеличенно усталым видом издала вздох, показывавший, что она сомневается в нормальности умственных способностей Ваньи.

Луара, особенно в верхнем течении, изобилует песчаными мелями, и каждую следует преодолевать по-своему: иногда найти и нанять местного лоцмана, иногда заплатить мельнику, чтобы тот спустил запруду и вода пронесла брёвна через мель.

Я показал ей яркую Северную звезду, и она уставилась на нее, прищурившись.

– Как я уже говорила, он собирался рассказать о причинах, побудивших его согласиться на строительство шахты. То, что у человека есть с собой ружье, еще не означает, что он собирается кого-то застрелить.

Я могла бы продолжать в том же духе весь день, но воздержусь. Довольно сказать, что, добравшись до Орлеана на десять дней позже намеченного, мы с Якобом Голдом рванули в Париж и разменяли вексель по цене много ниже номинала. Якоб вернулся в Орлеан, с деньгами, которыми покрыл возникшие по дороге непредвиденные расходы. Я приехала сюда. Скоро я увижу этого ублюдка маркиза д\'Озуара, втравившего меня в бессмысленную аферу, и объясню, что половина брёвен улетучилась вместе со всей прибылью и шестью неделями нашей жизни.

— Что такое водоворот?

Она подняла в сторону Ваньи брови с выражением «теперь ты поняла или сколько еще раз мне надо повторять», и Ванья вдруг убедилась.

Я объяснил. Это место, где две сестры-великанши, Фенья и Менья, вращают жернова мельницы Гротте. Они плыли на корабле, и добыли столько соли, что корабль затонул, а они все продолжают молоть соль. Именно поэтому море такое соленое. Водоворот — это большая воронка, он образовался из-за того, что великанши все еще крутят жернова под толщей волн.

Она знала.

Дюнкеркская резиденция д \'Озуаров

Уже в полудреме она засмеялась.

Пийя с самого начала знала, что намерен сделать Франк.

13 декабря 1689

Ванья не сомневалась, но это еще требовалось доказать.

— Хорошая сказка. Последователи Белого Христа сказали бы, что центр мира в Иерусалиме — там, где их бога прибили к деревянным брускам.

Если Бонавантюр Россиньоль, слушая рассказ про лес, колебался между скукой и недоверием, то маркиз д\'Озуар веселился от души. В начале разговора Элиза была просто в бешенстве, когда же маркиз начал посмеиваться, поняла, что сейчас кого-то убьёт, поэтому вышла из комнаты и некоторое время занималась Жан-Жаком. Малыш радовался невесть чему, хватал себя за ножки и пускал пузыри. Когда Элиза вернулась в гостиную, она уже полностью восстановила самообладание и даже начала видеть комическую сторону в безумной истории с брёвнами.

– Предположим, что мы вам верим, – продолжила Ванья. – Что произошло?

— А во что веришь ты? — спросил я, но ответа не последовало — она уже заснула.

— Зачем вы втравили меня в эту аферу, мсье? Вам же наверняка было известно, чем всё кончится?

– Мы позвонили, Карин открыла дверь, и прежде чем я успела объяснить, зачем мы приехали, Франк поднял ружье и выстрелил.

Ее дыхание стало медленным и ровным, и я задавался вопросом, позволят ли мне боги вернуться вместе с ней в Гестеринг. Иначе зачем о ней сказал барабан Морского финна? Ведь сейчас, когда на нас охотятся, невозможно пересечь земли полян и добраться до ее племени.

— Все, кто с этим связан, знают — по крайней мере, по их словам, — что невозможно доставить французский лес на французскую верфь. А поскольку все знают, никто и не пытается. А коли никто нe пытается, как проверить, по-прежнему ли это невозможно? Поэтому каждые несколько лет я прошу предприимчивого человека скупить лес. Я не в обиде, что вы на меня сердитесь. Однако если бы вы преуспели, то сделали бы великое дело. А в ходе неудачной попытки вы узнали многое из того, что потребуется на следующем этапе нашего проекта — уверяю вас, отнюдь не безнадёжного.

– И что тогда сделали вы?

И конечно же, боги смеялись над нами, пока мы спали, и продолжали смеяться, когда поднялось солнце, огромное, цвета красного золота; мы проснулись, оделись и вернулись к остальным, и я приготовился терпеть насмешки и ухмылки от Оспака и Вороньей Кости.

– Думаю, закричала. Схватила его. Но он вырвался и прошел в дом.

Маркиз встал и подошёл к окну, движением плеча предлагая Элизе последовать за ним. Давно минула пора, когда отсюда можно было увидеть синее небо над Англией; сегодня они еле-еле различали дамбу в заливе. Дождь стучал по подоконнику, как дробь.

Мне показалось, я уже расслышал кудахтанье богов, когда заметил Воронью Кость, он настороженно поднялся на ноги, словно увидел драугра, но смотрел совсем не на нас, а уставился на старика, ковыляющего нетвердой походкой, как всегда в сопровождении двух стражей, рядом с ними шагал Ютос.

Ванья открыла лежавшую перед ней на столе папку, достала несколько фотографий и принялась раскладывать их перед Пийей. Себастиан увидел, что это фотографии детей.

Застреленных детей.

— Признаюсь, сейчас это место выглядит для меня несколько иначе, и не только из-за погоды, — сказала Элиза. — Внимание привлекает многое из того, что я не замечала прежде. Лес на верфи — как он сюда попал? Новые укрепления — как король за них заплатил? Рабочим надо платить звонкой монетой, они не возьмут переводной вексель.

Мертвых детей.

Поначалу я подумал, что Воронья Кость рассматривает старика и поражен его видом, потому что изуродованное лицо Бокени не могло оставить человека равнодушным, и я рассмеялся, когда подошел к Олафу.

Маркиз нетерпеливо прищёлкнул пальцами, досадуя, что Элиза отвлеклась на разговор об укреплениях.

Ванья подняла взгляд на Пийю, которая замолчала и, казалось, пыталась решить, куда смотреть.

— Ничего сложного. Как вам прекрасно известно, у знати накоплено много драгоценного металла. Король вызывает знатного господина в Версаль и проводит с ним небольшую беседу: «Почему ваше побережье недостаточно укреплено? Вы пренебрегаете своими обязанностями». Тому ничего не остаётся, кроме как потратить часть своего металла и выстроить форт. В обмен он получает благодарность короля, приглашение на обед или право подать его величеству рубашку за утренним туалетом.

— Он даже наполовину не такой суровый, каким кажется, — сказал я. — И я бы не стал так пристально пялиться на лицо старика.

– Продолжайте, – призывно произнесла Ванья. – Что же вы сделали?

— И всё?

Воронья Кость взглянул на меня, потом опять уставился на старика, который направлялся к нам.

– Я побежала обратно к машине.

Маркиз улыбнулся.

— Нос, — произнес Воронья Кость, и я повернулся к старику.

– Вы подождали его?

— И расписку генерального контролёра финансов, что французская казна должна такому-то потраченную сумму.

Моя челюсть отвисла, смех богов прозвучал карканьем потревоженных воронов.

– Нет, я сразу уехала. Зачем вы мне их показываете? – сердито кивнув на фотографии, спросила Пийя.

— Вот, значит, как! Знать меняет чистоган на ценные бумаги — долговые обязательства французского казначейства.

Старик подошел к нам во всем великолепии — облаченный в парчу, на ногах — красные кожаные сапоги для верховой езды, на поясе — тонкая сабля искусной работы. На шее уже красовалась гривна с головами птиц на концах, таким образом он показал нам, что обмен состоялся.

– И что сделали? – поинтересовалась Ванья, притворяясь, будто даже не слышала вопроса Пийи.

— Технически, наверное, да. Такой обмен означает потерю власти и независимости. Золото можно потратить где угодно на что угодно. Бумага имеет некую номинальную ценность, однако полезность её определяется сотней факторов, большую часть которых можно понять, только живя в Версале. Однако всё это чепуха.

Но последним украшением был предмет, который поразил тех, кто знал, что это. На его лице был нос, он был хорошо заметен, словно флаг. Этот нос держался при помощи голубых шелковых лент, повязанных так, чтобы оставить открытыми места, где раньше были уши.

– Просто ехала. В панике. Все пошло наперекосяк. Я была в шоке, мне требовалось немного времени, чтобы все переварить, поэтому я заехала в лес, остановилась и… ну, просто сидела.

Серебряный нос Сигурда.

— Как чепуха?

– И пришли к тому, что не станете обращаться в полицию, – утверждающе вставил Торкель. Пийя опять переключилась на него.



— Эти долги ничего не стоят. Их никогда не вернут.

– Я не могла. Вы знаете, кто я, чем я занимаюсь. Я не могла оказаться замешанной. – Она снова обратилась к Ванье, которая медленно продолжала выкладывать на стол новые фотографии. – Зачем вы мне их показываете?

— Никогда?!