— Да.

– Потому, – ответил Чалле, – потому что ты – одна из лучших.

— Вы когда-либо делали аборт?

Чарли нажала на кнопку телефона, бросилась на кровать и разрыдалась.

— Протестую! — выкрикнула я. — Ваша честь, это нарушение Закона об ответственности и переносе данных!

В тот день

— Мистер Букер, — сказал судья, — что вы себе позволяете?

Аннабель поспешно засунула газетные вырезки и один из блокнотов под джемпер и попыталась как можно более бесшумно спуститься по чердачной лестнице.

— Свою работу, Ваша честь. Личные верования членов жюри крайне важны, учитывая природу данного дела.

Я прекрасно понимала, что делал Гай. Он рискнул огорчить члена жюри, что, насколько он считал, было не так важно, как риск проиграть из-за нее дело. Возможно, мне самой придется задавать такие провокационные вопросы. Я порадовалась, что сейчас эта роль выпала Гаю, а значит, у меня есть возможность сыграть хорошего копа.

Мама уже начала окликать ее.

— Что миссис Купер делала или не делала в прошлом, не имеет отношения к делу, — заявила я, поворачиваясь к жюри. — Приношу свои извинения за вторжение моего коллеги в вашу личную жизнь. Мистер Букер забывает, к своему удобству, что важным вопросом здесь остается не право на аборт в Америке, но конкретный случай врачебной ошибки.

Гай Букер в качестве адвоката защиты будет пускать пыль в глаза, утверждая, что Пайпер Риис не совершала ошибки по ведению беременности. НО невозможно диагностировать в утробе матери, невозможно винить в том, чего нельзя увидеть, ни у кого нет права заявлять, что человек с ограниченными возможностями не достоин жить. Но сколько бы пыли ни приготовил Гай для членов жюри, я перетягивала одеяло на себя, напоминала им, что это иск о медицинской халатности и кто-то должен заплатить за ошибку.

Она едва успела проскользнуть в свою комнату, как раздался стук в дверь. Как обычно, мама распахнула дверь через долю секунды, не дожидаясь, пока ей ответят «войдите».

– Все в порядке?

Я подсознательно понимала иронию того, что защищала право члена жюри на медицинскую приватность, когда — на личном уровне — именно это превратило мою жизнь в кошмар. Если бы не конфиденциальность медицинских архивов, я бы узнала имя своей биологической матери еще несколько месяцев назад. Пока я находилась в беспроглядной бездне вероятностей, ожидая вестей от суда по семейным делам Хиллсборо и от Мейси.

Пристальный взгляд мамы прощупывал комнату.

— Можете прекратить это представление, мисс Гейтс, — сказал судья. — А что касается вас, мистер Букер, если вы снова зададите подобный вопрос, я буду вынужден считать это неуважением к суду.

– Ты выглядишь… взволнованной.

Гай пожал плечами. Он завершил опрос, и мы оба подошли к судье.

— Истец не имеет возражений к участию миссис Купер в списке присяжных, — сказала я.

– Нет, со мной все хорошо.

Гай согласился, и судья позвал следующего потенциального члена жюри.

Ее звали Мэри Пол. У нее были седеющие волосы, собранные в низкий хвост. Оделась она в бесформенное синее платье и туфли на каучуковой подошве. Она напоминала обычную бабушку. Сейчас она дружелюбно улыбнулась Шарлотте и села на место свидетеля. «Вот это, — подумала я, — многообещающе».

– Ну ладно.

— Мисс Пол, вы указали, что вы на пенсии.

Мама вошла в комнату.

— Не знаю, подходит ли для этого слово «пенсия»…

– Какие у тебя планы на вечер?

— Чем вы в последнее время занимались? — спросила я.

– Я хочу пойти к Бекке. Или посмотреть кино с лучшей подругой тоже запрещается?

— Ох! — вздохнула она. — Я сестра милосердия.

Мама ответила, что нет, не запрещается, но она не любит, когда ей лгут.

День обещал быть очень долгим.

Аннабель хотелось закричать, что ей тоже не нравится, когда ее на каждом шагу контролируют, но она решила не затевать ссору, которая закончилась бы запретом на выход из дома, поэтому ответила, что сегодня точно не задержится, они просто посмотрят кино. Да, только они с Беккой – вдвоем.

Шон

– В двенадцать, – сказала мама. – Ты вернешься домой ровно в двенадцать, и я имею в виду ровно в двенадцать, а не десять минут первого. Ты можешь мне это пообещать?

Когда Шарлотта наконец вернулась домой после отбора состава жюри присяжных, ты обставляла меня в скрэбл.

— Как все прошло? — спросил я, но все понял, не успела она произнести ни слова: выглядела она так, будто ее переехал грузовик.

– Обещаю, – ответила Аннабель. – И обещаю не сходить с тропинки и не разговаривать с волком, а идти прямиком к бабушке, – добавила она, не в силах удержаться.

— Они все пялились на меня, словно я какая-то диковинка.

– В двенадцать, – сказала мама и вышла.

«Десять месяцев, – подумала Аннабель. – Еще десять месяцев я должна это вытерпеть. Зато потом я буду свободна».

Я кивнул, не зная, что и сказать. А что еще она ожидала?

— Где Амелия?

Она достала блокнот и вырезки из газет. Из того немногого, что она успела прочесть, у нее сложилось впечатление, что там содержится нечто важное, и хотя она предполагала, что тут кроется какая-то страшная тайна – иначе почему статьи, блокноты и письма держались под замком, – она все же хотела узнать правду. «Почитаю дальше, когда вернусь домой», – подумала она. Но где все это спрятать до тех пор? Держать находки в своей комнате она не решилась. Учитывая, как мама роется в ее вещах, она не решалась даже вести дневник.

— Наверху, стала единым целым со своим айподом.

В этот момент в голову ей пришла мысль о тайнике. Его мама никогда не найдет. Спрятав туда свои находки, она сложила все, что ей нужно на вечер, в небольшую сумку. Бутылки она еще раньше спрятала у дороги.

— Мам, — позвала ты, — хочешь поиграть? Можешь присоединиться, не важно, что ты пропустила начало.

Когда она спустилась по лестнице, мамы не было ни в кухне, ни в гостиной. Так она ушла в спальню? Аннабель подошла к лестнице.

За восемь часов, которые я провел с тобой сегодня, я так и не смог сказать о разводе. Мы прогулялись в зоомагазин, где увидели, как змея ест мертвую мышь, посмотрели диснеевский фильм, сходили в магазин за продуктами и купили спагетти «Шеф Боярди», которые твоя мать называла «Шеф МСГ». На самом деле мы провели идеальный день. Я не хотел становиться тем, кто потушит огонь в твоих глазах. Может, Шарлотта это знала, поэтому и предложила, чтобы я рассказал тебе обо всем сам. И может, по этой же причине она посмотрела на меня и вздохнула:

– Я пошла! – крикнула она.

– Ты, что, побывала на чердаке? – закричала мама. – Аннабель! Ты поднималась на чердак?

— Ты, должно быть, шутишь. Шон, прошло три недели.

— Не было подходящего момент…

37

Ты сунула руку в мешочек с буквами.

В течение часа Чарли лежала на кровати, уставившись в потолок, будучи не в силах подняться. «Принять душ, – подумала она. – Я должна принять душ».

— Мы перешли на слова из двух букв, — сказала ты. — Папа назвал «Оз», но это место, а их нельзя использовать.

Через пару минут теплая вода закончилась. Чарли осталась стоять под струями, чувствуя, как все тело словно отнимается от холода.

— Подходящего момента никогда не будет. Милая, я и правда очень устала, — сказала Шарлотта, поворачиваясь к тебе. — Можно мне сыграть в другой раз?

«Все из-за Хенрика», – подумала она. Если бы он не позвонил и не взбаламутил прошлое, она бы не напилась, не повела бы этого проклятого журналиста к себе в номер, не… Но тут она подумала, что ведет себя, как самые безответственные преступники, с которыми ей доводилось встречаться, – слабаки, сваливавшие вину на других. Андерс обычно говорил им, что каждый сам несет ответственность за свои поступки. Сама же она никогда в это до конца не верила.

Она прошла на кухню.



— Я сейчас вернусь, — сказал я тебе и последовал за ней. — Знаю, что не имею права просить об этом, но… мне бы хотелось, чтобы ты была там, когда я скажу ей. Мне кажется, что это важно.

– Я только что убрал завтрак, – сказал Эрик, когда Чарли спустилась в ресторан. – Но если хочешь, могу пожарить тебе яичницу с беконом.

— Шон, у меня был ужасный день…

– Спасибо, не стоит.

— А я собираюсь сделать его еще более ужасным. Знаю. — Я посмотрел на нее сверху вниз. — Пожалуйста.

– Все в порядке?

Шарлотта молча вернулась в гостиную вместе со мной и села за стол. Ты радостно посмотрела на нас:

Чарли кивнула. Налив себе кофе, она села за стол и начала перелистывать местную газету. Само собой, там все было посвящено Аннабель, фотографии поисковиков на краю канавы, вопросы, на которые пытались найти ответы. Про видео ничего сказано не было. Чарли понадеялась, что завтра эта новость не будет украшать газетные развороты. Может быть, у местных журналистов еще сохранились понятия об этике?

— Значит, хочешь сыграть?

Появился Андерс и подсел к ней.

— Уиллоу, у нас с мамой есть кое-какие новости.

– Я хочу побыть одна, – сказала Чарли.

— Ты собираешься насовсем вернуться домой? Я знала. В школе Сапфира сказала мне, что как только ее отец уехал из дому, то влюбился в подлую стерву и теперь ее родители не вместе, но я сказала, что ты так никогда не поступишь.

– А я хочу поговорить с тобой.

– Разве ты не в участке должен находиться?

— Я же тебе говорила, — повернулась ко мне Шарлотта.

– Как уже было сказано, я хотел бы поговорить с тобой.

Чарли хотелось спросить: что именно ты сказал Чалле? Но потом она остро почувствовала, что не желает знать. У нее нет сил это выслушивать, поэтому она просто ответила, что собирается немного отдохнуть от работы.

— Уиллс, мы с твоей мамой… разводимся.

– Отлично, – сказал Андерс. – Тебе сейчас это нужно.

Она посмотрела на каждого из нас:

– Как здорово, что все лучше меня знают, что мне нужно, – сказала Чарли.

— Из-за меня?

— Нет, — одновременно сказали мы с Шарлоттой.

– Возможно, в связи с тем, что ты сама этого, похоже, не понимаешь.

— Мы оба любим тебя и Амелию. Но мы с мамой больше не можем быть парой.

– Как уже было сказано, – повторила Чарли, не отрывая глаз от газеты, – я прошу оставить меня в покое.

Шарлотта отошла к окну, повернувшись ко мне спиной.

– Я ведь не назло, ты не думай, – сказал Андерс. – Что мне оставалось делать, когда Чалле позвонил и спросил, как у тебя дела, а я знал, что ты повела к себе в номер журналиста и, скорее всего, напилась. Ну не смотри на меня с упреком. Я ведь не виноват, что вы разбудили меня, когда поднимались по лестнице, и… когда я услышал твой голос, то был вынужден встать и посмотреть, что происходит.

— Ты по-прежнему будешь видеться с нами обоими. И жить с нами. Мы сделаем все, чтобы облегчить тебе жизнь, почти ничего не изменится… — Пока я говорил, твое лицо искажалось все больше и больше, становясь пунцовой маской злости.

– Очень мило, – сказала Чарли. – Достаточно. Кстати, откуда ты узнал, что он журналист?

— Моя золотая рыбка, — сказала ты. — Она не может жить в двух домах.

– Он приставал ко мне вчера, хотел задать несколько вопросов. А ты что, не знала?

У тебя жила бойцовая рыбка, которую мы купили на прошлое Рождество, самый дешевый домашний питомец, которого мы могли себе позволить. Ко всеобщему удивлению, она прожила больше чем неделю.

– Эта скотина сказала мне, что он из «Missing People», – проговорила Чарли. «Почему ты не остановил меня? – чуть не закричала она. – Почему ты ничего не сказал?»

— Мы заведем тебе вторую, — предложил я.

– Не напечатай они это в газете, тебе все сошло бы с рук.

— Но мне не нужны две золотые рыбки!

– А кто сказал, что именно я проговорилась?

— Уиллоу…

— Я ненавижу вас! — закричала ты и заплакала. — Ненавижу вас обоих!

– Тебя легко заподозрить, – произнес Андерс. – Как бы то ни было, может, и к лучшему, что все стало известно. Не смотри на меня так, – продолжал он. – Ты же знаешь, я думаю только о…

Ты выпрыгнула из кресла, словно пуля, побежав быстрее, чем я мог себе представить, прямо до парадной двери.

– Об интересах следствия? – Чарли отхлебнула глоток кофе, обжигающего язык.

— Уиллоу! — выкрикнула Шарлотта. — Будь…

Осторожна.

– О твоих интересах, – ответил Андерс. – Я думаю о тебе, Чарли.

Я услышал вскрик, прежде чем добежал до двери. Ты так торопилась убежать от меня, от этих ужасных новостей, что забыла об осторожности и теперь лежала на крыльце, где и поскользнулась. Левое бедро было вывернуто под углом девяносто градусов, пробив тонкую кожу, белки глаз посинели до безобразия.

– Спасибо за заботу, – сказал она и поднялась.

— Мамочка! — позвала ты, а потом твои глаза закатились.

– Ты едешь обратно в Стокгольм?

— Уиллоу! — завизжала Шарлотта и бросилась на колени рядом с тобой. — Звони в «скорую», — приказала она, а потом нагнулась к тебе и принялась что-то нашептывать.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю.

На долю секунды, когда я смотрел на вас двоих, я поверил, что именно она была лучшим родителем для тебя.

– Тогда куда ты сейчас идешь?



– Собирать вещи.

Если можете, то не ломайте кости в пятницу вечером. А что важнее, не ломайте бедренную кость на выходных, которые приходятся на ежегодный съезд хирургов-ортопедов Америки. Оставив Амелию дома одну, Шарлотта поехала с тобой в машине «скорой помощи», а я последовал за вами на внедорожнике. Хотя серьезные переломы оперировали ортопеды в Омахе, этот оказался слишком тяжелым, чтобы просто обездвижить тебя, пока его смогли оценить. Нас направили в местную больницу, и мы узнали в приемной травмпункта, что на осмотр к нам вызвали хирурга-ортопеда, который проходил стажировку.



— Стажер? — спросила Шарлотта. — Послушайте, без обид, но я не позволю стажеру поставить штифт в бедро моей дочери.

Чарли покидала вещи, разбросанные на полу, в свою сумку. Под кофтой обнаружился пакет с книгами Аннабель. Она положила и его в сумку, подумав, что зайдет в муниципальную библиотеку, прежде чем… кстати, а что она собирается делать? Она подумала о своей неубранной квартире в Стокгольме, засохших цветах на подоконнике, о духоте большого города. Что, черт подери, она будет делать в Стокгольме, если ей нельзя работать?

— Я делал подобные операции и раньше, миссис О’Киф, — сказал врач.

«Я не могу поехать туда, – подумала она. – Во всяком случае, сегодня».

— Но не у девочки с НО, — возразила Шарлотта. — И не у Уиллоу.

– Подвезти тебя до станции? – спросил Андерс, когда они встретились в холле.

Он предлагал поставить в твое бедро штифт Фассье-Дюваль, увеличивающийся вместе с ростом. Это был новейший доступный нам штифт, который переплетался с эпифизом, что бы это ни значило, защищая его от смещения, как бывало с прежними штифтами. Но главное, тебе не пришлось бы носить «ортопедические штаны», необходимые для восстановления бедренной кости. Вместо этого на три недели тебе бы наложили функциональную шину длиной во всю ногу. Неудобно, особенно летом, но не настолько изнурительно.

– Мне не нужно на станцию.

Я гладил тебя по голове, пока длился спор. Ты пришла в сознание, но ничего не говорила, только смотрела прямо перед собой. Это меня до ужаса напугало, но Шарлотта сказала, что такое часто случалось при тяжелом переломе, что-то связанное с эндорфинами, производимыми телом для самовосстановления. Но вот ты задрожала, будто от шока. Я снял куртку, чтобы набросить на тебя, раз больничное одеяло не помогало.

– Тогда куда ты?

Шарлотта нудно спорила с врачом, бросалась именами и наконец заставила парня позвонить своему куратору, бывшему на съезде в Сан-Диего. Зрелище завораживало, напоминая прекрасно спланированное наступление: продвижение, отступление, поворот к тебе перед следующим ходом. Я понял, что у твоей матери это невероятно хорошо получается.

– К старым знакомым.

Стажер вернулся через несколько минут.

– Я подвезу тебя, – сказал Андерс.

Чарли как раз собиралась сказать, что это совершенно лишнее, но вдруг осознала, что ей никак не дойти по жаре пяти километров до Люккебу с тяжелой сумкой, и согласилась.

— Доктор Йегер может вылететь ночным рейсом и прибыть к десяти утра на операцию, — сказал он. — Больше мы ничего не можем поделать.

В машине они сидели молча. Чарли хотелось поговорить о деле, о Сванте, взятом под стражу, о видео, о том, выяснились ли за ночь новые сведения, но она не хотела рисковать: вдруг Андерс напомнит ей, что ее отстранили, еще раз даст ей понять, что они в первую очередь коллеги, и лишь потом друзья.

— Она не может провести так ночь, — сказал я.

— Можем дать морфин в качестве успокоительного.

Она показала ему, где свернуть. Лес вокруг них сгущался.

Тебя перенесли в педиатрическое отделение, где нарисованный на стенах шар и цирковые звери совершенно не сочетались с кричащими младенцами и подавленными родителями, которые бродили по коридорам. Шарлотта смотрела, как санитары перекладывают тебя с носилок на кровать. Ты коротко и глухо вскрикнула, когда тронули ногу. Когда устанавливали капельницу с морфином, Шарлотта давала советы медсестре (катетер на правую руку, потому что ты левша).

– Куда мы едем? – спросил Андерс.

Мне было нестерпимо смотреть на твои страдания.

– Домой.

— Ты оказалась права, — сказал я Шарлотте. — Ты хотела поставить ей в ногу штифт, а я не согласился.

– Домой?

Шарлотта покачала головой:

– Сворачивай сюда.

— Это ты был прав. Ей требовалось время, чтобы встать и ходить, укрепляя мышцы и кости, или такое могло произойти еще раньше.

Ты всхлипнула, потом вдруг зачесалась, водя пальцами по рукам и животу.

– Тут вообще есть дорога?

— Что случилось? — спросила Шарлотта.

– Давай вперед.

— Жуки, — заявила ты. — Они ползают по мне.



— Дорогая, тут нет жуков, — сказал я, глядя, как она расчесывает руки.

– Не вижу никакого дома, – сказал Андерс, когда они проехали, сколько было можно проехать на машине по заросшей травой дороге.

— Но очень чешется…

— Давай поиграем? — предложила Шарлотта. — В «Пуддл»? — Она дотянулась до твоего запястья и опустила, прижимая к бедру. — Хочешь выбрать слово?

– Он дальше, – ответила Чарли.

Она пыталась отвлечь тебя, и это сработало. Ты кивнула.

— Можно ли пуддл под водой? — спросила Шарлотта, и ты покачала головой. — Можно ли пуддл во сне?

– Люккебу, – прочел Андерс на белой деревянной табличке, вросшей в землю. – Кто ждет тебя там, в Люккебу?

— Нет, — сказала ты.

Шарлотта посмотрела на меня и кивнула.

– Не знаю. Именно этого я и не знаю.

— Э-э-э… можно ли пуддл с другом? — спросил я.

– Так это здесь ты жила?

Чарли кивнула. Открыв дверцу, она вышла из машины.

Ты вымученно улыбнулась.

– Не хочешь же ты сказать, что ты собираешься… Послушай, Чарли! – крикнул ей вслед Андерс. – Мне совсем не нравится эта затея… в смысле – оставить тебя здесь, одну среди леса, когда ты…

– Послушай, Андерс, – она обернулась, сощурившись на солнце. – Твое мнение меня нисколько не интересует.

— Совершенно точно нет, — сказала ты, и твои веки прикрылись.

Она как раз пробралась через первые густо разросшиеся кусты, когда снова услышала его голос.

– А как, по-твоему, я буду здесь разворачиваться?

— Слава богу! — произнес я. — Может, теперь она поспит.

– Придется тебе сдавать задним ходом, – ответила Чарли. – Ведь ты так непревзойденно водишь машину!



Но я словно сглазил тебя: ты резко вздрогнула, все тело содрогнулось, и ты повалилась с кровати, дернув ногой. В эту же секунду ты закричала.

Чарли почти удивилась, что дом стоит на месте. Участок совсем зарос. Казалось, лес подступил вплотную, желая забрать землю назад.

Люккебу. Бетти выбрала этот дом по трем причинам. Во-первых, ей сразу полюбилось название. Во-вторых, дом был удачно расположен – достаточно далеко от поселка. Бетти никогда не понимала этой тяги к скученности, жизни под одной крышей с людьми, которых ты сам не выбирал себе в соседи. И еще близость к воде. Это мечта, сказала Бетти, жить у самой воды.

Мы только успокоили тебя, как все повторилось: стоило тебе провалиться в сон, как ты снова вздрогнула, будто падала с обрыва. Шарлотта надавила на кнопку вызова медсестры.

Если не знать, что дом когда-то был красного цвета, это трудно было разглядеть. В последние годы, когда они жили здесь, краска начала сильно облупливаться, и Бетти любила пошутить, что лучше бы дом был покрашен под дерево – тогда не о чем было бы беспокоиться. Теперь фасад стал серым, зеленая плесень распространилась вдоль фундамента, а в том месте, где Бетти любила загорать, бодяк и крапива полностью одержали верх. Ползучие розы, которые обожала Бетти, разрослись и закрывали теперь окна на южной стороне. На старом дубе покачивались на ветру качели.

— Она то и дело вздрагивает, — объяснила Шарлотта.

Что-то кольнуло в груди с левой стороны. «Это оно? – подумала Чарли. – У меня сейчас будет инфаркт? Умру, когда мне осталось всего несколько шагов?» Ей пришлось присесть на пенек. Уткнувшись головой в колени, она постаралась сосредоточиться на дыхании. «Вдохнуть, выдохнуть, – сказала она себе. – Вдох, выдох. Это самая обычная паническая атака. Я не умру. Я это переживу».

— Иногда так бывает от морфина, — сказала медсестра. — Попытайтесь удержать ее на месте.

Когда дыхание нормализовалось, она обратила взгляд на вишневый сад.

Ты в садочке сможешь рай небесныйУвидать, вау вау вау,Что возьму за этот миг чудесный,Это мне решать!

— Можно снять ее с кровати?

В другое время в другом месте

— Тогда она будет еще больше метаться по сторонам, — ответила на это медсестра.

Они сидят в деревянной хижине. Днем лучи солнца падают сквозь щели, но сейчас сюда проникает лишь слабый свет луны.

– Правила такие, – объясняет Роза. Она сидит на полу хижины, скрестив ноги, и нагревает стакан огарком свечи. – Нельзя спрашивать о смерти, а если войдешь в контакт с дьяволом, то надо разбить стакан и сжечь поле, поняла?

Когда она вышла из комнаты, ты снова дернулась, из горла вырвался протяжный стон.

Алиса опускает глаза, смотрит на кусок картона с нарисованными на нем кругами, буквами и цифрами и спрашивает: а как узнать, что в дело вмешался дьявол?

— Помоги мне, — попросила Шарлотта и забралась на больничную койку, удерживая на месте верхнюю часть твоего туловища.

– Это сразу будет заметно, – отвечает Роза. Она указывает на цифру шесть и говорит, что если стакан попадет туда три раза – ясное дело, с ними играет сам дьявол.

– Откуда ты знаешь, что дьявол – это он? – спрашивает Алиса.

— Мам, ты меня раздавишь…

И Роза отвечает, что это знает всякий: дьявол мужского рода. А как же иначе?

– Ты что, боишься? – спрашивает она.

— Я всего лишь хочу помочь тебе, — спокойно сказала Шарлотта.

Алиса отрицательно качает головой.

– Ну тогда поехали.

Я повторил за ней и прилег на твою нижнюю часть тела. Ты всхлипнула, когда я коснулся твоей левой ноги, где был перелом. Мы с Шарлоттой ждали, считая секунды, пока твое тело снова не напряглось, мускулы сократились. Однажды я был свидетелем взрыва на строительной площадке — заряд сдерживала паутина из старых проводов и резины, чтобы контролировать его: на этот раз, когда твое тело вздрогнуло под нами, ты не вскрикнула.

Роза ставит стакан на поле. Он совершенно закопченный и слишком горячий, чтобы положить на него пальцы.

– Надо только прикоснуться. Остальное сделают духи.

Как Шарлотта догадалась так сделать? Может, потому, что она была рядом с тобой, когда случались все те многочисленные переломы? Или потому, что она научилась действовать самостоятельно, а не бежать в больницу? Или знала тебя лучше, чем мог когда-либо узнать я?

Она берет стакан и что-то шепчет в него, потом ставит его на поле и кладет указательный палец на черное от копоти донышко.

— Амелия, — сказал я, вспомнив, что мы оставили ее дома несколько часов назад.

У Алисы щекочет в животе, когда стакан начинает медленно двигаться от буквы к букве. Вслед за ним они вслух произносят:

– Б-е-н-ь-я-м-и-н.

— Нужно позвонить ей.

— Может, я поеду за ней…

Шарлотта повернула голову, прислонившись щекой к твоему животу:

— Скажи ей позвать миссис Монро по соседству, если что-то случится. Тебе нужно остаться. Мы оба должны постараться, чтобы Уиллоу поспала.

— Мы оба, — повторил я и, не успев осознать этого, коснулся волос Шарлотты.

Она замерла.

— Мне жаль, — буркнул я и отодвинулся.

Ты снова дернулась подо мной, как крохотное землетрясение, а я пытался стать одеялом, покрывалом, спасением. Мы с Шарлоттой переживали с тобой каждую судорогу, впитывая твою боль. Она сцепила наши пальцы в замок, так что наши руки лежали между нами, словно бьющееся сердце.

— А мне нет, — сказала она.

Амелия

Жила-была девочка, которая хотела просунуть кулак сквозь зеркало. Она говорила всем, что так сможет посмотреть, что по другую сторону. Но на самом деле таким образом ей бы не пришлось смотреть на себя. А еще, когда никто не смотрел на нее, она бы украла осколок зеркала и вырезала бы свое сердце из груди.

И вот, когда никто наконец не смотрел на нее, она подошла к зеркалу и осмелилась распахнуть глаза хотя бы в этот, последний раз. Но, к своему удивлению, не увидела отражения. Ничего не увидела. Она в растерянности коснулась зеркальной поверхности и поняла, что зеркала нет, что она может провалиться по ту сторону.

Что и произошло.

Все стало еще более странным: она прошла в другой мир и обнаружила, что на нее пялятся другие люди, но не потому, что она была отвратительной, а потому, что все они хотели походить на нее. В школе все ребята с других столиков боролись за место рядом с ней. Она всегда отвечала правильно, когда на уроке ее спрашивал учитель. Почту атаковали любовные письма от мальчиков, которые не могли жить без нее.

Сперва все это казалось невероятным, будто под ее кожей стартовала ракета каждый раз, когда девочка выходила на люди. Но потом и это наскучило. Ей вовсе не хотелось давать автограф каждый раз, когда она покупала пачку жевательной резинки на заправке. Она надевала розовую футболку, и к ланчу все в школе носили розовые футболки. Она устала улыбаться на публику.

Девочка поняла, что по эту сторону зеркала жизнь ничем не отличается. Никому и тут не было дела до нее. Люди копировали ее и льстили не из-за того, какой она была, а из-за того, какой они хотели видеть ее, чтобы закрыть дыру в собственной жизни.

Она решила вернуться на свою сторону. Но сделать это следовало, когда никто на нее не смотрел, иначе толпы людей последовали бы за ней. Только вот беда, не было и секунды, чтобы на нее не смотрели. В ночных кошмарах люди гонялись за ней, калечились об осколки, заползая за ней в зеркало, они лежали, истекая кровью, на полу. Их глаза распахивались от потрясения, когда они видели ее по эту сторону, непопулярную и совершенно обычную.

Когда она больше не могла терпеть ни минуты, то побежала прочь. Девочка знала, что за ней следуют по пятам, но не могла остановиться. Она собиралась пролететь сквозь стекло, что бы это ни означало для нее. Но когда добралась до места, то лишь ударилась головой о зеркало: его починили. Оно стало целым, толстым, непробиваемым. Девочка положила ладони на гладкую поверхность. «Куда ты идешь? — спрашивали все. — А нам можно?» Она не отвечала. Просто стояла и смотрела на прежнюю жизнь, которая шла дальше без нее.



Я очень осторожно присела на твою кровать.

— Привет, — прошептала я, потому что ты лежала неподвижно и, возможно, еще спала.

Твои веки приоткрылись.

— Привет.

Ты выглядела такой крохотной, даже с огромной шиной на ноге. Очевидно, что с новым штифтом в твоей бедренной кости такого серьезного перелома не случится. Как-то в передаче по телевизору я видела хирурга-ортопеда с дрелью, пилами, металлическими пластинами и подобными инструментами, — казалось, что она скорее рабочий на стройке, а не врач, и от самой мысли, как все это стучит и звенит внутри тебя, у меня подкосились колени.

Не могу сказать тебе, почему этот перелом больше всего напугал меня. Возможно, это совпало с другими событиями, которые казались не менее пугающими: письмо о разводе, телефонный звонок от папы из больницы, который говорил остаться на ночь одной. Я никому не сказала об этом, потому что мама и папа с головой ушли в заботы о тебе, но я так и не поспала. Сидела за кухонным столом, не смыкая глаз, с самым большим ножом, какой нашла дома, на случай если к нам кто-то вломится. Я держалась на чистом адреналине, гадая, что случится, если моя семья не вернется домой.

Но случилось прямо противоположное. Вернулась не только ты, но и мама с папой — и они не притворялись ради тебя, а действовали сообща. По очереди присматривали за тобой, договаривали друг за друга предложения. Будто я прыгнула сквозь сказочное зеркало и оказалась в альтернативной вселенной своего прошлого. Глубоко внутри я верила, что твой последний перелом воссоединил их, и если так, это стоит любой боли, какую тебе приходилось испытывать. Но с другой стороны, казалось, будто я питаю пустые иллюзии, что эта счастливая семья не более чем мираж.

Я не сильно верила в Бога, но стоило подстраховаться, и я принялась молиться: пожалуйста, если мы снова станем семьей, я не буду ни на что жаловаться. Я не буду вредничать с сестрой. Я больше не буду вызывать рвоту. Не буду делать порезы.

Не буду, не буду, не буду.

Очевидно, что ты не испытывала того же оптимизма. Мама сказала, что после операции ты не переставала рыдать и отказывалась есть. Скорее всего, плаксивой тебя сделала анестезия, но я поставила своей личной целью поднять тебе настроение.

— Эй, Вики, — сказала я, — хочешь «Эм-энд-эмс»? Они из моей пасхальной заначки.

Ты покачала головой.

— Хочешь мой айпод?

— Я не хочу слушать музыку, — пробормотала ты. — Не надо быть милой со мной, потому что я здесь ненадолго.

По моей спине пробежал холодок. Может, мне не все сказали о твоей операции? Может, ты умирала?

— О чем ты говоришь?

— Мама хочет от меня избавиться, потому что со мной случается такое. — Ты вытерла слезы ладонями. — Я не тот ребенок, который всем нужен.

— О чем ты? Ты же не серийный убийца. Ты не мучаешь бурундуков или делаешь еще что-то отвратительное, если только рыгаешь «Боже, благослови Америку» за столом…

— Я сделала это только один раз, — сказала ты. — Амелия, сама подумай. Никто не держит дома сломанные вещи. Рано или поздно их выбрасывают.

— Уиллоу, тебя никуда не отправят, поверь мне. А если так, я убегу вместе с тобой.

Ты икнула.

— Обещаешь?

Я скрестила наши мизинцы и потянула:

— Обещаю!

— Мне нельзя на самолет, — совершенно серьезно сказала ты, будто мы уже планировали маршрут. — Врач сказал, что в аэропорту сработают металлодетекторы. Он выписал маме справку.

Которую я, скорее всего, забуду, как забыла и справку врача в наши прошлые каникулы.

— Амелия, — спросила ты, — куда мы поедем?

«В прошлое», — моментально подумала я. Но я не знала, как мы можем туда добраться.

Может, в Будапешт. Правда, я совершенно не знала, где находится Будапешт, но мне нравилось, как перекатывается это слово на языке. Или в Шанхай. Или на Галапагосы, или на остров Скай. Мы с тобой могли путешествовать по всему свету, наше маленькое шоу сестер-уродцев: девочка, которая ломается, и девочка, которая распадается.

— Уиллоу, — сказала мама, — нам нужно поговорить. — Она стояла на пороге спальни и смотрела на нас неизвестно как давно. — Амелия, ты не могла бы оставить нас на минутку?

— Хорошо, — сказала я и вышла из комнаты, но вместо того, чтобы спуститься на первый этаж, что мама подразумевала, я задержалась в коридоре, где могла все прекрасно слышать.

— Уиллс, — сказала мама, — никто не выгоняет тебя.

— Прости из-за моей ноги, — в слезах ответила ты. — Я думала, что, если у меня долго ничего не будет ломаться, ты решишь, я такая же, как все дети…

— Несчастные случаи бывают у всех, Уиллоу. — Скрипнула кровать, когда мама села. — Никто ни в чем тебя не винит.

— Но ты винишь. Ты жалеешь, что родила меня. Я слышала, как ты это говорила!

– А какой вопрос ты задала? – спрашивает Алиса.