Она снова поцеловала его, ее губы имели приятный вкус. Фольке закрыл глаза и хотел, чтобы это мгновение продолжалось вечно.
Он ласкал Селин осторожно. Рука приблизилась к ее груди. Но он колебался, не осмеливался пойти дальше. Она ободряюще прижалась к нему. Их языки вели страстную игру друг с другом. От желания у Фольке кружилась голова. Так он никогда не целовался с Агнетой. Ее лицо появилось перед ним снова. Селин, вероятно, почувствовала его сомнения, поскольку замерла и смотрела на него своими темными глазами.
– Извини, – прошептал он, сгорая от стыда. – Я не привык… Имею в виду, уже давно…
– Ничего страшного, – заверила его Селин и игриво укусила за мочку уха, в то время как рукой искала его гульфик. Она села перед ним и начала расстегивать ему брюки, отчего он испытал смешанное чувство ужаса и восторга.
– Дело в том… понимаешь… после моей жены, – продолжил он хриплым голосом, лаская ее волосы.
– Да, – прошептала она в ответ, – твоей жены…
Сейчас она уже добралась до его отвердевшего члена и, судя по всему, собиралась взять его в рот.
– Расскажи мне о своей жене.
– Ну, она умерла три года назад. И с тех пор я не…
Женщина, сидевшая между его ног, замерла, не закончив движения. Уставилась на него:
– Что ты говоришь? Твоя жена умерла?
– Да, я вдовец. Она скончалась от рака, и я не…
– Подожди, – перебила она его резко. Ее голос стал грубым, темные глаза зло смотрели на него. – Почему тогда ты носишь обручальное кольцо?
– Ну… я не в силах снять его, – промямлил он смущенно. – Я очень любил мою жену… Мы любили друг друга.
Ее лицо еще больше исказилось от злобы, и она отдернула от него руку, словно обожглась.
– Ты врешь! – воскликнула она резко.
– Это правда, – продолжил он. – Я никогда не солгал бы о таком деле. Я вдовец. Но так и не смог снять кольцо, хотя уже три года ее нет со мной…
Селин покачала головой. Ее темные волосы спутались, отчего она несколько потеряла свою привлекательность. Она продолжала мотать головой, словно действительно не верила ни единому его слову.
Затем она попятилась от него.
– Послушай, – сказал он. – Подожди.
В полумраке он видел, как она изменилась. Красивое лицо стало жестоким и бесчувственным. Словно за несколько секунд она превратилась совсем в другого человека.
Не понимая, что происходит, Фольке протянул вперед руку как бы в попытке примирения. Еще надеялся, что произошло какое-то недоразумение, она сейчас успокоится, а потом вернется к нему столь же дружелюбная, как во время концерта.
Но этого не случилось.
Она схватила свою сумку, поднялась резко, повернулась к нему спиной и побежала по лесной дороге в сторону Бургсвика. Платье развевалось вокруг ее бедер, а разметавшиеся по спине темные волосы напоминали гриву несшейся галопом дикой лошади.
– Подожди! – крикнул Фольке снова.
Но напрасно.
Слабый запах ее духов какое-то время оставался на лацкане его пиджака.
Фольке Габриэльссон еще долго стоял и смотрел Селин вслед, абсолютно сбитый с толку.
Прошлое
Она отправила Стефану эсэмэску с вопросом, когда он придет домой, но, как ни странно, он не ответил. Она позвонила, но ей удалось пообщаться только с автоответчиком. Пожалуй, он сильно занят, решила она. Рабочий день еще не закончился, и вряд ли стоило волноваться из-за того, что он не дал знать о себе сразу. У него, возможно, возникли какие-то проблемы на работе. Но когда прошло несколько часов, а она так и не услышала ни звука от Стефана, у нее появилось дурное предчувствие. Она сослалась на плохое самочувствие и поехала на велосипеде домой. По пути остановилась у торгового центра и купила продукты. Неугомонный характер неожиданно дал знать о себе, и у нее появилось вдохновение и желание постоять у плиты. Стефан так любил свинину, тушенную в горшочке с приправами, ему нравились острые блюда. Сама она такой еды не любила, но приспособилась к его вкусу и сейчас уже могла есть перец чили без слез на глазах.
Закупив все необходимое, заехала в винный магазин за бутылкой красного вина. Пусть сегодня будний день, она решила расщедриться по-настоящему, лишь бы показать, как много он для нее значит.
Она насвистывала довольно, крутя педали на пути домой. Пакеты висели на руле, а на нее в очередной раз нахлынули воспоминания об их первой встрече. Велосипед ведь являлся частью их, он стал ее самой любимой собственностью. Добравшись до дома, она старательно пристегнула его цепью и по лестнице поднялась до квартиры. Включила музыку и открыла выходившее на улицу окно, впустив внутрь прохладный воздух, а потом начала прибираться, через каждые три минуты проверяя мобильник.
Стефан по-прежнему не давал знать о себе.
Она отправила ему еще одно сообщение с просьбой ответить, когда он сможет прийти домой, добавив к нему поцелуйчик и красное сердце.
Несмотря ни на что, Сесилия была счастлива. Постоянно видела Стефана перед собой, его широкоплечую фигуру, светлые волосы и добрые глаза. Она нарезала мясо тонкими ломтиками и обжарила его в масле. Потом пришло время для овощей и пряностей. Когда все было готово, содержимое горшочка забулькало в духовке, и ее ноздри заполнились аппетитным запахом. Она убавила температуру плиты и отправилась в ванную освежиться.
Уже когда она услышала, как его ключ повернулся в замке, у Сесилии появилось странное беспокойство, словно что-то было не так. Стол стоял красиво накрытый, и еда как раз поспела. Однако, войдя на кухню, он едва удостоил ее взглядом.
– Здравствуй, – сказала она, чувствуя, как возрастает волнение.
– Послушай, нам надо поговорить, – буркнул он, даже не ответив на ее приветствие.
Сесилия хотела обратить его внимание на ужин, который приготовила, но что-то в его тоне остановило ее.
Стефан отодвинул в сторону тарелки и посмотрел на нее, сидевшую с другой стороны стола.
Цветы в вазе внезапно показались Сесилии невзрачными, и она пожалела, что не купила более красивый букет.
Словно они были виноваты в плохом настроении Стефана.
– Почему ты не отвечал на мои эсэмэс? – спросила она и услышала, как жалобно это прозвучало.
Он покачал головой:
– Так не может продолжаться.
Она не поняла.
Четыре коротких слова.
Впоследствии ей предстояло запомнить этот день как худший в ее жизни.
Стефан продолжил говорить, но она толком не разбирала его слова. Только самые резкие из них достигали ее, как ножом били по сердцу. Он устал. Его все достало. Он хотел развестись. Но самое страшное из всего: он встретил другую.
Она не поняла.
Другую женщину.
Другую любовь.
Как такое могло произойти? Их ждал ужин. Она надела платье, которое ему очень нравилось. Накрасилась и сделала необычную прическу. Они поженились всего полгода назад. Он не мог так поступить. Не мог.
– Ты слышишь, что я говорю?
Сесилия моргнула рассеянно.
Им следовало выпить вина.
Она торопливо поднялась со стула. Чуть не споткнулась о половик. Слезы угрожали в любой момент наполнить глаза и покатиться вниз по щекам. Но она сдержалась.
– Я купила бутылку вина, – сказала Сесилия и полезла в ящик за штопором. – Красное вино действительно должно постоять открытым какое-то время?
– Сядь, пожалуйста, – попросил он спокойным голосом. – Я уже упаковал мои вещи.
– Как? Когда?
– Днем. Отпросился в обед и поехал домой. Мне жаль, но так невозможно больше. Порой ты меня пугаешь. Ты такая ревнивая, тебе все надо держать под контролем. Иногда мне кажется, что ты одержима мной. Стоит мне выйти за дверь, а тебе уже необходимо знать, куда я пойду и когда вернусь. Потом ты еще злишься. Мне это не нравится, я просто-напросто не хочу ничего такого больше. И уже подал на развод. Поскольку у нас нет детей, все пройдет быстро. Надо лишь оформить нужные бумаги, а на это потребуется неделя.
Неделя? Если не открыть вино заранее, у него будет хуже вкус?
Сесилия не ответила, только взяла бутылку и разлила бордовую жидкость по бокалам. Не дожидаясь Стефана, опустошила свой одним махом.
Он поднялся.
Исчез в прихожей.
Неужели даже не разулся, когда пришел?
– Я положу ключи на бюро, – сказал он.
– Куда ты? – спросила она машинально.
Он покачал головой:
– Не имеет значения, куда я пойду. Я больше не могу находиться с тобой. Так не годится. Мне ужасно жаль, но я должен идти.
– Когда ты вернешься? Я приготовила ужин для нас. Мясо в горшочке, твое любимое.
Сесилия услышала, как закрылась дверь.
Стефан был далеко.
Его шаги эхом отдавались в тишине, пока он торопливо спускался по лестнице, потом они замерли. Она взяла бокал Стефана и опустошила его тоже. Затем в приступе ярости швырнула в стену. Он разлетелся на тысячу осколков, а на светлых обоях осталось бордовое пятно от вина.
Она взяла бутылку и пила из горла.
Пила до тех пор, пока плотная пелена тумана не застлала глаза.
Потом пришли слезы. Горестные стенания.
Но никто, кроме нее, не мог слышать их.
В маленькой комнате для допросов было душно, и даже не обремененная большим количеством волос макушка Фольке Габриэльссона быстро вспотела. После того как полиция обнародовала описание внешности возможного преступника, показания свидетелей полились к ним рекой. Большинство удалось отправить в мусорную корзину достаточно быстро, но информация Фольке о том, как он посетил концерт группы «Смаклёса» в Бургсвике, показалась интересной и попала к Кнутасу. Он очень хотел, чтобы Карин поучаствовала с ним в опросе свидетеля, но она по-прежнему оставалась дома. Пришлось ему разбираться самому.
– У тебя есть какие-нибудь пожелания, прежде чем мы начнем разговор? – поинтересовался Кнутас и сел на стул у стола, установленного посередине комнаты. – Может, хочешь воды или чашечку кофе?
– Воды будет достаточно, спасибо, – ответил Фольке.
Несколько капель пота скатились вниз с его лба, но он, похоже, не заметил этого.
Кнутас же, смотря на него, размышлял, на самом ли деле сидевший напротив него мужчина нервничал, или так действовала на него жара? В допросной отсутствовала вентиляция, и ему самому уже стало трудно дышать. Налив по стакану холодной воды себе и Фольке, он включил магнитофон и деловито пробубнил дату, время и место опроса, а также дело, в рамках которого он проводился, и имя опрашиваемого. Потом он обратил свой взор на собеседника. Фольке Габриэльссон выглядел лет на пятьдесят и был одет в рубашку, джинсы и пиджак.
– Ты не мог бы рассказать о вчерашнем вечере в Бургсвике?
– «Смаклёса» собирались играть в «Гусином сарае», а поскольку они действительно мне нравятся, я отправился туда.
Фольке говорил короткими фразами, словно хотел, чтобы допрос закончился как можно быстрее. Он выглядел слегка смущенным, и его сжатые в кулаки руки покоились на поверхности стола.
– Ты пришел туда с друзьями?
– Нет, никто больше не смог пойти именно в тот вечер. Но я простоял в одиночестве не слишком долго. Довольно быстро мне составила компанию странная женщина, о которой я и звонил. Она сказала, что ее зовут Селин.
Кнутас приподнял брови.
– Она назвала свою фамилию?
– Нет, да и я не назвал свою. Она подошла ко мне перед концертом и завела разговор.
– Эта женщина не показалась тебе знакомой, может, ты когда-то раньше встречал ее?
Сидевший напротив него мужчина решительно мотнул головой:
– Нет, я никогда не видел ее прежде. Иначе вспомнил бы точно.
– И что в ней было странного?
– Сначала я не заметил ничего такого, она показалась мне крайне приятной. Красивая и немного таинственная.
– Как она выглядела?
– Стройная, с хорошей фигурой, длинными ногами и темными волосами. Необычно сильно размалеванная для Готланда и уж тем более для сельской местности. Наши женщины и одеваются, и красятся иначе. Поэтому я решил, что она, наверное, с материка.
– Ты не спросил ее об этом?
– Да, и, по ее словам, она приехала из Стокгольма. Ну, в ней узнавалось дитя большого города, слишком уж уверенной в себе она казалась. Но, как ни странно, говорила немного на готландский манер, на некой смеси местного и столичного диалектов, но все равно необычно.
– В каком смысле?
– Это трудно описать. Говорила на стокгольмский манер, но готландский диалект прорывался время от времени.
– Ты спрашивал ее об этом?
– Нет. Ну… был не тот случай, чтобы много болтать, – сказал Фольке, и у него порозовели щеки.
– Сколько ей лет?
– Трудно сказать, она явно не малолетка, хотя до среднего возраста недотягивает. Я бы дал ей лет тридцать – тридцать пять. Это, пожалуй, звучит глупо, но у нее какая-то особая аура, она очень сильно выделялась среди общей массы.
Кнутас с интересом приподнял брови:
– Из-за чего у тебя создалось такое впечатление?
Фольке посмотрел на свои руки, а потом оторвал взгляд от них, глубоко вздохнул и поднял глаза на Кнутаса.
– Это просто бросалось в глаза. Судя по ее поведению, она вряд ли появилась в Бургсвике ради концерта группы «Смаклёса». И казалось, ее интересовал именно я.
В его голосе снова появились смущенные нотки, и он все больше краснел по мере того, как продолжал говорить.
– Я не встречался ни с кем после того, как моя жена Агнета умерла три года назад. Но Селин, вне всякого сомнения, флиртовала со мной. Мы вместе слушали концерт и стояли очень близко друг к другу. А когда группа закончила вступление, отправились на прогулку.
Фольке замолчал, и Кнутас строго посмотрел на него, требуя продолжать. Судя по его виду, Фольке сильно волновался и, казалось, считал общение со странной женщиной чуть ли не изменой покойной жене. Он нервно теребил ноготь большого пальца и таращился в стол.
– Итак, вы отправились на прогулку? – повторил Кнутас с целью подтолкнуть его.
Фольке взял свой стакан с водой, опустошил его одним махом, откашлялся и только потом продолжил:
– Да, мы отошли немного от самой сцены и всех людей. Чтобы… пообщаться.
Кнутас с шумом вздохнул. Сейчас требовалось узнать, что же на самом деле произошло, но сидевший перед ним мужчина выглядел слишком смущенным, и от него едва ли стоило ожидать четкого ответа.
– Вы целовались? Занимались сексом?
Фольке вздрогнул и встретился с Кнутасом взглядом.
– Да, мы целовались, – признался он, явно мучимый угрызениями совести, но с нотками гордости в голосе. – Однако не более того, точнее, уже почти перешли черту, можно и так сказать, но потом все закончилось. На удивление неожиданно.
– И что же произошло?
Кнутас потянулся вперед и налил Фольке еще воды.
– Я рассказал, что давно ни с кем не встречался и что я вдовец. И тогда она странно среагировала, казалось, крайне сильно разозлилась, что моя жена умерла. Спросила, почему я по-прежнему ношу обручальное кольцо, если не женат больше. Вроде как обвинила. Словно я обманул ее. А потом поспешила прочь. На том все и закончилось. – Внезапно слова непрерывным потоком полились из до этого крайне скованного, стеснительного Фольке. Кнутас слушал с возраставшим удивлением. – Мне такое поведение показалось очень странным, поскольку сначала она откровенно демонстрировала свой интерес ко мне. Сама затеяла разговор, выразила желание прогуляться и все такое. А потом, стоило ей узнать, что я не женат, просто сбежала. Вообще-то все должно быть наоборот. Ей ведь следовало обрадоваться, что я не занят, если она положила на меня глаз. Разве это не странно?
Фольке Габриэльссон покачал головой.
Кнутас внимательно посмотрел на него. Что, черт возьми, это означало?
– А у тебя не возникло ощущения, что эта женщина могла быть ряженой? Или, более конкретно, что ты имел дело с мужчиной, переодетым в женщину?
Фольке Габриэльссон потрясенно уставился на комиссара.
– Что? Это мог быть мужчина?
Внезапно он замолчал и словно окаменел. Как будто сама мысль о такой альтернативе выбила его из колеи.
– Ты имеешь в виду… я мог целоваться с мужиком?
Кнутас кивнул.
Фольке Габриэльссон выглядел крайне озадаченным.
Совсем недавно жизнь здесь била ключом, но сейчас гримуборная пуста, и все предметы вроде как таращатся на меня. Словно у париков, плюмажей и рубашек с кружевными жабо накопилось множество таинственных вопросов, которые они хотят задать. Представление, как обычно, получилось успешным, при полном аншлаге, и аплодисменты, казалось, никогда не закончатся. Я стояла в кулисах и все видела, труппа стала еще более сыгранной, пусть сезон только начался. Время от времени я забывала обо всем на свете и по-настоящему увлекалась пьесой, с головой погружалась в мир шекспировских страстей. Смеялась и плакала от восторга.
Величественные средневековые руины утопают в голубом и лиловом свете, а их красивые каменные арки гордо и безмолвно поднимаются к ночному небу.
На протяжении всех лет театр Румы действовал на меня успокаивающе. То, что я подрабатываю здесь, помогало отвлечься от моих повседневных проблем. Даже в этот вечер представление позволило мне забыть о фатальной ошибке на время.
Я поднимаю белую блузку, почему-то оказавшуюся на полу, и складываю ее аккуратно. Я еще вижу перед собой, как актеры, игравшие в «Бесплодных усилиях любви», летней постановке этого года, двигаются по сцене в пышных кринолинах и расшитых золотом бархатных камзолах. Но эти картинки быстро блекнут, а на смену им приходит уныние.
Я чувствую, как мои колени подгибаются. Наваливается усталость, мне надо сесть, я опускаюсь за гримерный столик и вижу в зеркале отражение моего лица.
Из-за подсветки оно выглядит необычайно бледным. Все мелкие морщинки четко видны, и я указательными пальцами разглаживаю кожу под глазами, тогда как мысли совсем другого рода одолевают меня.
«Кончай», – умоляю я себя беззвучно, но чем больше стараюсь забыть события последних суток, тем сильнее они напоминают о себе. Глаза из зеркала таращатся на меня, словно я пытаюсь собственным взглядом испепелить себя. Я сразу как бы попадаю в водоворот музыки, окружавшие меня вчера, снова переживаю эмоции, захлестывавшие тогда.
Я так ждала того, что должно было случиться. Тщательно приготовилась. Заранее продумала каждый шаг. Это напоминало лихорадку, ожидание сводило меня с ума. Я точно знала, как буду действовать. Верила, что смогу продолжать в том же духе, и надеялась на успех.
Я массирую виски. Голова раскалывается от боли.
Фиаско далось мне тяжело.
Такое впечатление, словно мчащийся на полной скорости поезд переезжает меня снова и снова. Свет слепит, но я продолжаю таращиться прямо вперед, встречаюсь глазами с моим пустым взглядом. Я заблудилась в собственных фантазиях. Где я? И все равно воспринимаю окружающее очень четко, словно могу видеть лучше, чем когда-либо прежде. Я рассматриваю свое отражение в зеркале. Передо мной стройная личность, одновременно излучающая и смелость, и силу. Я в числе избранных, но из-за моего особого положения так же одинока. Обычно меня вполне устраивает собственная компания, но только не в этот вечер. Сегодня одиночество тяготит. Пожалуй, именно театр сказался на мне столь неожиданно, пустые помещения, покинутая актерами сцена. Публика, которая разошлась по домам. Никогда одиночество не чувствуется столь явно, как после того, как замолкают голоса и затихает смех. Тогда оно обрушивается со всей неотвратимостью. Подобно крошечному существу, сидит сейчас на моей груди и издевательски пялится на меня бесцветными глазками. Я как будто даже чувствую зловоние, исходящее от него. Этот карлик смеется над моими страхами мерзким и злым смехом, который эхом отдается у меня в голове. Таращась в его пустые глазницы, я вижу в них мерзкое отражение самой себя. Мой пульс ускоряется, а лоб покрывается капельками пота.
Меня попеременно бросает то в жар, то в холод. При виде пустой гримерки и зловещих театральных руин мною овладевает все более странное настроение. В этом вакууме я могу взывать о помощи сколько угодно, но никто не услышит меня. Это крик утопающего. Я представляю, как удаляюсь от берега полностью одетая. В разгар лета на мне джинсы, футболка и резиновые сапоги. Одежда быстро намокает, и вода льется через голенища. Я целеустремленно иду все дальше. Бесконечное пространство открывается передо мной. Я чувствую, как соленая вода заполняет горло, проникает в рот, уши и глаза. Мои волосы – последнее, что остается на поверхности, подобно растрепанной гриве, их быстро подхватывает сильное течение.
Я встаю. Мне не хватает воздуха. Надо выйти наружу, подальше от стен, кажется, способных соединиться и поглотить меня.
То, что обычно успокаивает, сегодня едва не довело меня до нервного срыва. Голос в моей голове все время призывает к чему-то, жалуется, выражает сомнение и требует. Фиаско проигрывается в ней снова и снова, подобно плохому фарсу, где я отвратительно исполняю главную роль. Почему я не подумала о столь очевидной истине? Страх и стыд переполняют меня, на душе становится хуже и хуже. Мне необходимо двигаться дальше, вперед. Мне нельзя останавливаться сейчас.
Я не справилась с задачей, дававшей мне энергию и позволявшей сохранять хорошее настроение на предыдущей неделе. В качестве наказания теперь остается стыдиться этого и мучиться.
Я покидаю грим-уборную и выхожу на свежий ночной воздух, обвожу взглядом темные контуры средневековых стен, поднимающихся вокруг меня, пустые зрительские места, оставленный реквизит. Слышу, как в кронах деревьев шумит слабый бриз. Бледная луна смотрит из-за темного облака, она выглядит столь же обескровленной, как и мои щеки выглядели недавно.
Внезапно я чувствую, как злоба начинает бурлить во мне. Мне хочется бить кого-то руками и ногами. Тело зудит после того, как гнев вырвался наружу. Но поблизости нет ничего, что позволило бы мне выпустить пар. Я прислоняюсь к прохладной каменной стене и пытаюсь восстановить дыхание. Однако нисколько не успокаиваюсь, страх снова возвращается ко мне. Я лежу в тесном гробу, и кто-то монотонно читает молитву, пока ковш за ковшом земля обрушивается на мое еще теплое тело. А в ней хватает букашек, червей и подобных мелких тварей. Кто знает, что там прячется в коричневом перегное? Нет такого наказания, которое стало бы достаточно суровым для меня.
Ненависть парализует.
Он был так близко. Благодарный объект. Некто с глазами как у старой собаки. Он выглядел добрым, но я все знала. Ему не обмануть меня. Сколь бы хорошими они ни казались, у всех дурные намерения, что бы они ни говорили. Он не являлся исключением.
Пожалуй, я приняла неверное решение. Наверное, следовало продолжить. Мне не хватает запаха страха. Ужаса другого человека.
Каменная стена за спиной. Средневековые руины плотным кольцом стоят вокруг. Многолетняя история тяжелым грузом давит на них. Где-то ухает сова. Я слышу таинственную птицу с всевидящими глазами и еле слышно машущими крыльями, парящую в полумраке надо мной. В голове становится темно. Лицо зудит, словно мерзкие насекомые ползают по моей голой коже. Я чешусь неистово. Все тело уже горит от этого, но я не могу остановиться. Что-то пульсирующее находится там ниже, что-то живое, чему необходимо успокоиться.
Тот мужчина тоже был живой. Он улыбался и пытался меня целовать. От него пахло пивом и несвежим дыханием. Мне требовалось причинить ему зло. Тысяченожка прячется в земле. Ее длинное волосатое тело на удивление быстро двигается через мои щеки. Я открываю рот, чтобы закричать, но с губ срывается только слабый хрип.
Неудача.
Такая уж я неудачливая.
Даже с этим не справляюсь.
Крикнуть среди ночи.
Там снаружи нет ничего, только бессмысленная пустота.
Мне необходимо компенсировать мое фиаско. Я должна нанести удар снова. Мощно и быстро.
Мобильник на мгновение ожил, сообщив о получении нового сообщения. Уж точно не Андерс дал знать о себе, он не из тех, кто отправляет текстовые сообщения направо и налево, в особенности после такого заявления. Но, даже прекрасно понимая это, Карин все равно ждала. Она и сегодня тоже лежала в кровати.
Сейчас Кильгорд поинтересовался, как у нее дела.
«Плохо, – ответила она. – Кнутас закрыл тему. На больничном сегодня».
С Кильгордом ей не требовалось ходить вокруг да около. Они стали настолько хорошими друзьями, что она могла рассказать ему все как есть.
Ответ пришел сразу же.
«Вот черт. Как самочувствие? Могу зайти?»
Карин написала, что чувствует себя отвратительно, после чего он сразу принял решение. Прихватит с собой еды и заглянет на обед.
«Для тебя дверь открыта», – ответила она. По мнению Кильгорда, большинство жизненных проблем можно было решить с помощью чего-нибудь съедобного. А сердечные печали лучше всего исцелялись приличным количеством вкусностей, желательно с большим содержанием жира.
Карин, скорее всего, задремала. Внезапно проснулась от того, что Кильгорд наклонился над кроватью и погладил ее по руке.
– Старушка, пора просыпаться, – сказал он нежным голосом.
При виде его большого круглого лица и особенно от его ласкового тона у нее возникло желание разреветься снова.
– Я купил цыпленка по-китайски, – сообщил Кильгорд. – Просто замечательная еда. Решающее значение имеет метод приготовления, сама убедишься. И вот тебе плечо, на котором ты сможешь поплакать. Чертов Кнутте. Как он осмелился так поступить с моей любимой девочкой?
Она улыбнулась сквозь слезы и потянулась за бумажным полотенцем, лежавшим на прикроватной тумбочке, высморкалась и попыталась взять себя в руки.
– Я открою окно, можно? Ты меня извини, но здесь немного душно.
Кильгорд прекрасно чувствовал себя в роли доброго самаритянина. Карин одарила его благодарным взглядом. Запах еды щекотал ей ноздри, и она поняла, что фактически ничего не ела после воскресного ужина. До десерта она тогда так и не добралась, а взамен получила шок, полностью выбивший ее из колеи.
Пока она не без труда поднималась, Кильгорд поведал ей, о чем шла речь на утреннем совещании, и в красочных деталях описал, как выглядел Виттберг. Их коллега явно в очередной раз поссорился со своей подружкой и, кроме того, умудрился напиться. Кильгорду удалось так хорошо изобразить Виттберга, что он даже смог рассмешить Карин. Но потом он стал серьезным снова. Они сели за кухонный стол, и после того, как выложили рис и курицу из пластиковой упаковки, Кильгорд участливо посмотрел на Карин.
– Расскажи, что произошло.
Карин приподняла брови и какое-то время боролась с рвавшимися на волю слезами. Казалось, печаль, скопившаяся у нее на душе, сейчас требовала выхода.
– Он пришел сюда. Я обрадовалась. Но он же ходил такой странный в последнее время. Рассеянный, как бы не в себе. Я чувствовала, что он постоянно о чем-то размышлял. – Карин откусила кусок курицы, но едва ли ощутила ее вкус. – Боюсь, он подумывает вернуться к Лине, – сказала она.
Кильгорд опустил вилку и уставился на нее с недоверчивой миной.
– Но почему, черт побери, он должен это делать? Они развелись несколько лет назад.
– Она приезжала в Висбю недавно. У меня возникло ощущение, что они встречались. У них общие дети, они долго прожили вместе. Даже если мы с ним сошлись уже несколько лет назад, я все равно чувствую себя некой ее заменой.
Она закрыла лицо руками и всхлипнула.
Кильгорд поднялся со стула и обошел стол. Обнял Карин, и она прижалась к нему.
– Старушка, – сказал он, стараясь ее утешить, – поплачь, тебе станет легче.
Было приятно чувствовать тепло его большого тела. Карин немного успокоилась, и он вернулся на свое место.
– Я думала, мы состаримся вместе, – сказала Карин и слегка полила рис кисло-сладким соусом. – Но похоже, мне придется довольствоваться Винцентом. Он не обманывает. И наверное, переживет меня.
– Ты не должна сидеть одна со старым попугаем, – улыбнулся Кильгорд ободряюще. – Если Кнутте не смог оценить тебя по достоинству, найдутся другие, вот увидишь.
– И кто же?
Она не могла представить себе отношений ни с каким другим мужчиной, кроме Андерса. При всех ее стараниях это было совершенно невозможно. Еда не лезла в горло, вдобавок ее вдруг сильно затошнило.
– Извини, – выдавила она и поспешила в туалет.
Печаль явно не лучшим образом влияла на весь организм.
Карин вырвало, и ей немного полегчало. Она почистила зубы и сполоснула лицо холодной водой. Но женщина, смотревшая на нее из зеркала в ванной, выглядела чужой.
– Я не могу больше есть, – сказала она Кильгорду.
– Ничего страшного, я тебе помогу, – ответил он и потянулся за ее тарелкой.
Потом быстро расправился с остатками их трапезы.
После этого Карин лежала на диване, положив голову на колени коллеги. Было приятно, что он находился рядом. Его присутствие успокаивающе на нее действовало.
– Всегда хуже всего в первые сорок восемь часов, – сказал он и погладил ее по волосам. – Я помню, когда Борис оставил меня… Конечно, с той поры прошло уже пять лет, но я не забыл, какую боль мне это причинило. Я думал, что умру.
Карин могла только согласиться с ним, сама это прекрасно знала. Она с удовольствием погрузилась бы в темноту и проспала ближайшие недели. Ей хотелось лишь, чтобы это время, необходимое хотя бы для частичного восстановления от полученной душевной травмы, пролетело быстрее.
– Как ты справился? – спросила она слабым голосом.
– С помощью шоколада, виски и сигарет, – ответил Кильгорд. – И массы еды.
Карин закрыла глаза.
Он должен умереть. Я знаю это, и понимание успокаивает меня. Мои фантазии станут действительностью, и довольно скоро. Я долго не продержусь. Воспоминания о нем преследуют меня. И тогда либо он, либо я, третьего не дано.
Я вытянулась во весь рост на кровати и раз за разом прокручиваю в голове недавние события. Пытаюсь успокоиться. Но моя душа еще бунтует. Я чувствую себя столь оскорбленной, что едва могу дышать.
Мои пальцы шарят по одеялу. Я сжимаю мягкую ткань, стараюсь не выпустить наружу вой, рвущийся из груди.
– Успокойся! – говорю самой себе. – Успокойся!
Я повторяю эти слова как заклинание, но без особого эффекта.
По крайней мере, я не кричу.
Надо же такому случиться, что ему удалось вывести меня из равновесия именно сегодня. Как раз когда я только начала приходить в себя после роковой ошибки в Бургсвике. Утро получилось довольно сносное, я только изредка думала о нем. Взамен пыталась сфокусироваться на моих успехах. Событиях, позволивших почувствовать себя сильной и непобедимой. Я способна влиять на жизни людей и делаю это довольно ловко. В результате я сумела переключить мои мысли в другом направлении, на их фоне его образ поблек, стал маленьким, незначительным.
Не ожидая ничего плохого, я вышла в город. Собиралась сделать кое-какие покупки, потом выпить кофе в уютной кафешке, находящейся ниже по улице Хестгатан. Настроение было лучше, чем в последнее время, и я начала приходить в норму.
Все произошло, когда я остановилась у витрины книжного магазина. Тогда я и обнаружила его чуть дальше по улице. Сначала не поверила своим глазам. Наклонила голову, поскольку не хотела, чтобы меня заметили, и будучи в шоке от увиденного. Он шел не один. Обнимал девицу наверняка лет на десять моложе, чем я, с короткими темными волосами, широко улыбавшуюся ему. Но не это потрясло меня больше всего. Поверх черной блузки на ней была надета красивая светло-голубая джинсовая куртка. Я сразу узнала ее. Мой подарок на день рождения, который он очень любил. Сейчас в ней как ни в чем не бывало ходила какая-то незнакомая девица. Она улыбалась беспечно, а он выглядел радостным. Я подалась вперед, надеялась, что тень от навеса спрячет меня от их взглядов. Пыталась слиться с фасадом, одновременно с тем, как колени начали подгибаться.
Я зря беспокоилась. Они прошли мимо, смеясь и не спуская друг с друга глаз. Я не удержалась и последовала за ними. На должном расстоянии, конечно. Злоба переполняла меня, мне очень хотелось взять камень и бросить в них. Другие возможности крутились у меня в голове. Имей я с собой пистолет, они уже были бы мертвы. Нож… или ножницы. Они смогли бы воткнуться прямо в джинсовую куртку. Улыбайся тогда, если тебе так весело!
Я шла по Адельсгатан, не сводя взгляда с их спин. Они беспечно брели среди туристов, в то время как я чувствовала, что вот-вот лишусь чувств. Меня бросало то в жар, то в холод, и я почти ничего не соображала. Единственное, мне хотелось призвать его к ответу.
«Ты же любил меня. Только меня. Если тебе этого не понять, ты не заслуживаешь и жить тоже», – размышляю я, ворочаясь на кровати в погруженной в темноту спальне. Я шарю пальцами в поисках телефона, хочу позвонить ему. Сказать что-то такое, чем смогла бы сильно задеть, испугать его. Пусть он поймет, что его дни сочтены. Поскольку сейчас новый план рождается в моей голове. Придуманного изначального уже недостаточно. Все равно ведь рано или поздно он вышел бы на свободу. Зато, если мне удастся навсегда поставить точку в этой истории, он никогда больше не будет нервировать меня.
И тогда наконец я смогу расслабиться.
Я приняла решение.
Потом будем только он и я в вечности.
Кнутас быстро шел по коридору криминального отдела, направляясь на утреннюю встречу руководства следственной группы. Их расследование сдвинулось с места. В результате допроса Фольке Габриэльссона из Бургсвика полиция имела в своем распоряжении точное описание внешности разыскиваемого преступника. Сейчас они опрашивали живущих по соседству с местом проведения концерта, а также членов группы. Одновременно проверяли женщин по имени Селин, ведь и эта нить могла куда-то привести. Вообще, им крайне повезло, что Фольке Габриэльссон оказался в близком контакте с человеком, подозреваемым в двойном убийстве. Теперь, правда, оставалось только гадать, как подействует неудача на преступника. Заставит залечь на дно или, наоборот, активизироваться?
Ранее Кнутас успел переговорить с судмедэкспертом Май-Бритт Ингдаль, и у нее нашлись для них интересные данные. Они могли помочь. Конечно, в последнее время появилось много нового, но ничего такого, что привело бы к каким-то конкретным результатам.
Проходя мимо кабинета Карин, он обнаружил, что ее дверь открыта. Хозяйки на месте не было, но стоявшая на письменном столе кофейная чашка подсказала, что она наконец вышла на работу после их воскресного разговора, хотя еще ни разу не попалась ему на глаза. Впрочем, это его нисколько не удивило, сам ведь он, с тех пор как пришел, все утро безвылазно просидел у себя в кабинете, разговаривая с прокурором.
Открыв дверь в совещательную комнату, он сразу же увидел Карин и непроизвольно вздрогнул под влиянием нахлынувших на него самых противоречивых эмоций. Помимо прочего в очередной раз восхитился ее красотой. Она встретилась с ним взглядом, но потом быстро опустила глаза.
Угрызения совести снова навалились на него, и он сразу почувствовал себя неуютно. Оставалось только сжать зубы и терпеть. Они могли поговорить позднее. Опять же радовало, что она вернулась и выглядела нормально. Для оценки собственных ощущений он сейчас не имел времени. И к лучшему, пожалуй. Сам ведь не понимал, что чувствовал, и не помнил также, когда в его голове творился такой хаос. Только в юности, возможно. Но тогда подобное считалось в порядке вещей. Теперь, однако, в столь почтенном возрасте, ему, наверное, следовало знать, чего он хочет? Внезапно до Кнутаса дошло, что он стоял и таращился на Карин в то время, как его мысли находились черт знает где. Виттберг вернул его к действительности.
– Может, мы начнем? – услышал он голос инспектора.
Кнутас почувствовал, как покраснел, и в попытке сгладить ситуацию налил себе чашку кофе и пустил кофейник по кругу. В помещении было жарко, он уже вспотел и попросил Сольмана открыть окно. Одновременно ему бросилось в глаза, что Виттберг надел футболку, как обычно стараясь выставить напоказ мощную мускулатуру, и это вызвало у него вспышку не слишком обоснованного раздражения. Неужели он не может одеваться нормально? Все-таки находится на рабочем месте, а не на пляже в Тофте. Конечно, из России пришла область высокого давления и обосновалась над Готландом, принеся с собой теплые ветра и почти тридцатиградусную жару, но все имеет границы. Виттберг, вероятно, понял, что означала недовольная мина Кнутаса, поскольку снял со спинки стула тонкий хлопчатобумажный пиджак и надел его на себя, а потом посмотрел на Кнутаса, всем своим видом говоря: «Ну, ты доволен теперь?»
Кнутас сделал два глотка кофе, после чего одним махом выпил стакан воды и начал встречу.
– Доброе утро всем вам, – сказал он. – Я сейчас разговаривал с судмедэкспертом Май-Бритт Ингдаль из Стокгольма и узнал результаты исследования ДНК волос, найденных в руке Магнуса Лундберга, жертвы убийства в парке «Хогельбю».
Кнутас сделал паузу и обвел взглядом коллег. Напряжение в комнате возросло.
– Она оказалась идентичной ДНК спермы, обнаруженной на кровати Хенрика Дальмана.
Остальные довольно шумно отреагировали на его слова.
– Тогда, значит, прочь сомнения, – констатировал Кильгорд. – Мы имеем дело с одним и тем же преступником.
– Ага! – воскликнул Виттберг. – И какой нам от этого прок?
– Мы не можем со всей уверенностью утверждать, что наш преступник, а, судя по всему, это один и тот же человек, родом с Готланда. Однако он нанес удар и на материке тоже, – сказал Кнутас. – Вместе с тем у нас есть свидетель из Бургсвика, которому, похоже, можно верить, и данное им описание полностью сходится с имевшимся у нас ранее. Кроме того, он заметил своеобразную манеру этого субъекта разговаривать. Она или, возможно, он говорит на специфической смеси стокгольмского и готландского диалектов. Женщина, с которой он встречался, утверждала, что ее зовут Селин. И когда я спросил его, не могла ли Селин быть мужчиной, он выглядел крайне изумленным.
– Означает ли это, что мы имеем дело с островитянином, пытающимся прятать свой диалект с помощью столичного выговора, или наоборот? Можем ли мы исходить из того, что убийца живет на Готланде и он местный? – спросил Норрбю.
– Зачем ему иначе наносить удар в Бургсвике всего через несколько дней после убийства в Тумбе? – спросил Виттберг.
– Об этом каждый может спросить самого себя, – заметил Кнутас. – Но поскольку убийство Хенрика Дальмана произошло на Готланде и преступник, похоже, живет здесь, о чем свидетельствует диалект, мне кажется, мы должны продолжать расследование исходя их этих соображений.
– Подожди… – сказала Карин. – Относительно редкого диалекта… Мне это знакомо.
Кнутас вздрогнул. Карин впервые за время встречи позволила себе высказаться. Он осторожно посмотрел на нее. Она, судя по ее виду, интенсивно думала.
– Но если преступник мужчина, – вклинился в разговор Виттберг, – навернняка же это можно понять по голосу?
– Пожалуй, – согласился Кнутас. – Хотя есть мужчины с высокими голосами.
– Так вот относительно голоса… – продолжила Карин. – Я уверена, что встречалась в ходе расследования с кем-то, кто говорит специфическим образом…
– И с кем же? – осмелился спросить Кнутас.
– Не знаю, – ответила она. – Но точно встречалась. – Карин пожала плечами. – Я, пожалуй, вспомню.
Он задержал на ней взгляд на несколько секунд дольше, чем требовалось. Хотел добавить что-то еще, но решил пойти дальше.
– Также я могу сообщить вам, до чего докопалась полиция Стокгольма, – продолжил он. – Магнус Лундберг, жертва из парка «Хогельбю», похоже, был самым обычным работающим отцом семейства с безупречной биографией. За ним не числилось никаких нарушений ни в полицейском, ни в других регистрах. Он ни разу нигде не согрешил, и все, с кем разговаривали наши коллеги, дружно заявляют, что Магнус Лундберг был агнец божий. В отличие от Хенрика Дальмана в данном случае ничто не указывает на распутный образ жизни или интерес к жесткому сексу. Судя по всему, он просто-напросто оказался не в том месте и не в то время. Естественно, коллеги продолжают работу по всем направлениям, и мы постоянно находимся в контакте с ними. Кто-то хочет добавить?
Произнося последнюю часть своего монолога, он обратил внимание на происходившие с Карин изменения. Нейтральное выражение ее лица сменилось на задумчивое, а потом Карин явно охватило волнение. Во всяком случае, судя по красным пятнам на ее шее, появлявшимся, когда она нервничала или слишком увлекалась какой-то идеей.
Как только он задал вопрос, она взяла слово:
– Я вспомнила! Что касается особого голоса, манеры говорить, смеси готландского и стокгольмского диалектов. Помнишь, Виттберг? – Она повернулась к своему коллеге. – Женщина, с которой мы встречались в Альмедальской библиотеке… Помощница. Как там ее звали?
Виттберг выглядел смущенным. Он взъерошил свою белокурую шевелюру, толком не причесанную сегодня, и пожал широкими плечами:
– Руководителя проекта ведь там не оказалось, поэтому мы разговаривали с помощницей, она помогала со скульптурным проектом, которым занимался Хенрик Дальман. Как там ее звали? Агнес вроде? И как там дальше?
– Агнес Мулин! – воскликнула Карин. – Мулин, как фамилия создателя фонтана в Стокгольме. Я запомнила ее благодаря ему.
– Она, пожалуй, последний человек на всем Готланде, кого я стал бы подозревать в убийстве, – ухмыльнулся Виттберг. – Абсолютно никчемное существо.
– Конечно, но в любом случае стоит проверить, – сказала Карин, поднялась и направилась к двери.
При этом она даже не удостоила взглядом Кнутаса, который стоял с растерянным видом с торца стола.
Прошлое
Первым, что она увидела, когда проснулась, все еще одетая в желтое платье, была валявшаяся у кровати пустая бутылка из-под вина. Потекшая тушь подсохла, оставив на щеках черные полосы, солнце уже стояло высоко. Из памяти медленно стали всплывать вчерашние события, снова вызывая душевные муки. Стефан. Ее хорошее настроение. Как она покупала продукты и обдумывала меню. Убирала. Готовила его любимое блюдо, на самом деле старалась. И получился отличный результат. Потом слова, которые она не могла понять. Он упаковал вещи заранее. Тщательно спланировал, как бросит ее.
Обман подействовал подобно удару ножом в сердце. Причинил страшную боль. Она прижала руки к груди, свернулась клубком на половине кровати Стефана. Уткнулась лицом в подушку, втянула носом его запах. Жизнь казалась ей идеальной до вчерашнего вечера. Тогда ее еще любил самый прекрасный мужчина на земле. Она провела пальцами по цветастой наволочке, и слезы снова потекли по щекам. Они же поженились и собирались встретить старость вместе. Так ведь решили.
– Как ты мог? – прошептала она в подушку. – Как ты мог?
Внезапно она села на кровати. Словно что-то вспомнила. Ну да, пятно на простыне осталось. Едва заметное. Единственное доказательство того, что Стефан когда-то действительно был у нее.
Мгновенно на смену печали пришла злоба. Она прямо кипела от гнева. Резко вскочила, стащила простыню с кровати. Какая мерзость, как он мог так с ней поступить? Наваливался на нее и пыхтел в ухо страстные слова. О том, какой красивой она была. Этот подонок наверняка ведь тогда уже встречался с другими! Она вцепилась в простыню, растерянная и несчастная. Этот след его пребывания требовалось уничтожить. От одной мысли о том, как его руки прикасались к ее телу, тошнота подступила к горлу. Ей следовало в клочья разорвать ненавистную тряпку. Разрезать на мелкие кусочки и сжечь. Она поспешила на кухню за ножницами. Выдвинула ящик и принялась копаться среди кулинарных лопаток и прочей кухонной утвари, стараясь не смотреть в сторону плиты, где стоял нетронутый горшочек с мясом, приготовленным ею для вчерашнего ужина. На желто-коричневой поверхности образовалась матовая пленка, и от нее исходил запах, обычно возникающий, когда еда достаточно долго простояла неубранной в холодильник. Она поморщилась, заставила себя дышать ртом и продолжила поиски. Но кухонных ножниц не оказалось на обычном месте. Пожалуй, они лежали в прихожей.
От отчаяния она все больше выходила из себя. Ей непременно надо было найти их.
В ванной ее взгляд упал на корзину для грязного белья. Открыв плетеную крышку, она перевернула корзину. В самом низу обнаружила то, что искала. Трусы Стефана. Черные, фирмы «Тайгер»… У нее возникло желание разорвать их сразу же, но она остановилась. Тут же в шкафчике лежала щетка, которой он обычно причесывался. На ней были его волосы. Как много ерунды он оставил после себя в ее жизни.
Женщина с растрепанными локонами, в мятом праздничном желтом наряде дико таращилась на нее из зеркала. Неудачница, с которой не хотел иметь дело ни один мужчина в мире. Неужели он спрятал от нее ножницы? Или забрал их с собой, скупердяй?
Она со злобой вытаскивала остатки его шевелюры из щетки, пока светлых волос Стефана у нее в руке не набрался целый клок. Она взяла с собой его трусы, принесла с кухни пластиковый пакет и направилась назад в спальню. Все имевшее к нему отношение требовалось убрать подальше, словно он никогда не жил здесь. И, несмотря ни на что, ей хотелось сохранить какую-то частицу его, хотя ненависть по отношению к нему усиливалась с каждой секундой. Окажись Стефан сейчас перед ней, она набросилась бы на него, исцарапала ему лицо. Вырвала бы чертовы волосы у него из головы. Запихивая простыню в пластиковый пакет, она представляла, как он стоит на коленях, молит о пощаде. А она плюет ему в лицо, смеется над его слезами. И кто более жалок теперь?