* * *

– Рассмотрев все варианты, я бы сказала, что лучше выбрать самый простой способ, но с небольшим подвывертом.

* * *

В тот день Сугиока играл в видеоигры в «Кидди касл». Но думал он только о грядущей вечеринке на квартире у Нобуэ, которая намечалась в следующий вечер. Он до сих пор не мог сдержать довольной ухмылки, вспоминая недавний свой триумф. Ведь никогда раньше, ни разу в жизни, Сугиока не оказывался в центре всеобщего внимания. И теперь его душу переполняла благодарность. «Но кого же мне благодарить? – невольно спросил он себя, и ответ пришел незамедлительно: – Кого еще, как не Первого Охотника?

Завтра темой вечеринки будет „Тяньтики окэса“[5] и все благодаря мне, ведь именно я дал Като послушать ее. Великолепная песня, почти в блюзовом стиле: пусть она грустная, но приносит настоящее счастье, о чем и писал Первый Охотник: „Радость через печаль“. Вот куплю себе кроссовки и начну бегать трусцой по улицам этого гнилого умирающего города в поисках удачи. Все согласились, что убийство – клевая штука; в первый раз ни у кого не нашлось возражений, если не считать того случая с женщиной с потрясающей фигурой. А как было бы круто поступить с ней, как я поступил с той вонючей оба-сан! Но в одиночку у меня не выйдет, понадобится помощь всей компании. Да, именно: взаимопомощь! Что может быть важнее для каждого мужчины, чем укрепление дружеских уз?»

* * *

– А еще нужно держаться от него на расстоянии, правильно? Все-таки он мужик, и если подойти слишком близко, преимущество окажется на его стороне…

* * *

«Да и почему бы не поссать прямо здесь? Кто меня остановит – та страшненькая бледная немочь с первого курса, которая на днях чуть в обморок не хлопнулась, когда увидела мою сосиску? Ха!»

Сугиока придвинулся поближе к бетонной стене и расстегнул ширинку. Однако, едва вытащив член наружу, краем глаза он заметил на дороге женщину в красном шлеме, которая приближалась к нему на скутере по пустынной улице. На ней были черные штаны из искусственной кожи и такая же куртка, а в глубокой тени, отбрасываемой козырьком шлема, мерцала улыбка. Женщину звали Ивата Мидори. Она остановилась рядом с Сугиокой и произнесла:

– Здесь нельзя справлять нужду.

В ладони она сжимала длинную ручку от швабры, к которой изолентой был примотан острый как бритва, сияющий на солнце нож для сашими. И когда Сугиока развернулся, чтобы сказать: «А мне плевать», сверкающее лезвие в ту же секунду вонзилось ему в горло и вынырнуло обратно с резким поворотцем.

– Получай, – произнес женский голос, и скутер умчался прочь.

Тяньтики Окэса

I

Когда скутер скрылся из виду, Сугиока был еще жив. Вообще-то он прожил еще целых две-три минуты, после того как из горла брызнул фонтан крови, и успел подумать: «Да что происходит?» Перед этим он впервые в жизни – о, ирония судьбы! – пытался взглянуть на вещи с абстрактной точки зрения. Перед его взором вставало то свинцовое, пасмурное, бессонное утро, армейский нож у горла оба-сан, лихое движение клинка в стиле настоящих «коммандос» из старых фильмов про войну, которые он так любил смотреть; он видел, как валится на мостовую тело жертвы. Все было будто в кино. В его воспоминаниях оба-сан падала долго-долго, как в замедленной съемке; нож превратился в детскую алюминиевую игрушечную саблю; улица сделалась не более реальной, чем граффити на школьной стене; игравшие на площадке дети превратились в мультяшных персонажей из битловской «Желтой подводной лодки», а солнце вдруг захлопало глазами и широко улыбнулось умирающему. И теперь, когда блестящее острие ножа для сашими рассекло кожу на горле и вонзилось вглубь почти на десять сантиметров, Сугиока испытал то же самое ощущение нереальности происходящего. Нож разрезал ткани и бесчисленные кровеносные сосуды, и Сугиоке показалось, что он раздвоился, и другой Сугиока наблюдает со стороны, как из шеи хлещет фонтан багровой жидкости, застилающий взгляд. Тот, другой Сугиока смеялся и говорил, что ничего страшного не произошло, и что все это лишь сон. Но почему картина так напоминала ту, которая недавно всплыла у него в памяти? Почему возникает такое странное ощущение ирреальности и когда убиваешь, и когда убивают тебя самого? Умирающий впервые в жизни силился доискаться до истины. Свет в его глазах стремительно угасал, а Сугиоке очень хотелось подольше поразмышлять над этой проблемой, а потом обсудить ее с Нобуэ, Исихарой и остальными, но внезапно он понял, что на самом деле он просто не хочет умирать. В самый последний момент его объял неописуемый ужас, но тогда, понятное дело, все уже было кончено.

* * *

В тот вечер заседание Общества Мидори сопровождалось непривычными доселе ликующими возгласами и взрывами смеха. Маленький домик на самой окраине Чофу, где на этот раз собрались подруги, оставил Такеучи Мидори бывший муж. Панельное зданьице было построено из современных материалов и блестело от крыши до фундамента, словно на картинке. На первом этаже размещалась только малюсенькая кухня и комната площадью в десять татами, в которой и происходило сборище.

Почетное место занимала Ивата Мидори, восседая со всеми удобствами аж на трех подушках. Перед ней теснились многочисленные бутылки и тарелки с деликатесами. Остальные Мидори то и дело кланялись, смеялись и непрерывно повторяли: «Ватаа-са́ма[6] Ватаа-сама! Веди нас к Свету!», передавая друг другу бутылки «Шато Латур 1987» и «Шабли Премьер Гран Крю». Вино было куплено в складчину в дорогущем магазине «Сейдзё Исии». Подруги так хохотали, что на глазах у них выступили слезы. Они странным образом вдруг утратили привычку говорить одновременно на разные темы. Неоспоримый факт: Мидори полностью изменились.

Сузуки Мидори отхлебнула прямо из горлышка и спросила:

– Ватаа, скажи честно, этот урод Сугиока действительно мочился, когда ты его завалила?

Ивата Мидори шумно втянула ломтик копченого лосося, который свешивался с нижней губы, словно второй язык, и ответила:

– Ну сколько можно спрашивать об одном и том же? Ну да, он успел расстегнуть ширинку и достал свой отросток – не бог весть что, уж поверьте, но все-таки… – Ивата Мидори зарделась, но продолжила: – Так что не совсем корректно утверждать, что он мочился. Во всяком случае, когда я ударила его ножом, струи еще не было.

Хенми Мидори, уже и так раскрасневшаяся от «Шато Латур», совсем побагровела:

– А скажи, у него… Ну, знаешь, когда человека вешают, например, то у него встает…

– Батюшки, Хемии! Вы ее только послушайте! Нашла о чем спрашивать! Да еще в такой день, когда столь многообещающий юноша оставил наш мир!

Все пятеро откинулись назад и залились смехом. Ивата Мидори широким движением, как истинная королева вечера, обмахнулась большим носовым платком и добавила:

– Если бы я смотрела вниз, то ни за что не попала бы точно в сонную артерию, как учила меня Томии. Нужно было полностью сосредоточиться.

– Сосредоточиться… – эхом отозвалась Томияма Мидори. Вокруг глаз у нее собрались тонкие морщинки, напоминающие контурные линии на топографической карте. – Вы даже не представляете, что это слово значит для меня! – продолжала она. – Мне всегда представлялось, что однажды кто-нибудь из моих подруг произнесет его, а я буду задумчиво сидеть рядом… И вот наконец свершилось. Мы одержали великую победу.

Ивата Мидори прикрыла глаза и несколько раз выразительно кивнула.

– Ты совершенно права, – согласилась она. – Женщинам нашего возраста не свойственна сосредоточенность, если только они не увлечены религией или еще чем-нибудь вроде того. Я даже не уверена, что большинство сумеет объяснить значение этого слова… Но вы бы видели мой наряд!

Такеучи Мидори хрустнула кусочком жареного ската:

– А как тебе моя Дженис? – спросила она.

– Дженис? – удивилась Ивата Мидори и тоже потянулась за ломтиком ската.

– Да, мой скутер.

– Я поняла, но почему Дженис?

– Мне ужасно нравится Дженис Йен.

Со всех сторон понеслись голоса:

– Ух ты! Да ты что?! И я тоже ее обожаю! И я! И я тоже! Не помню названий, но у нее была куча печальных песен, помните? «Я некрасива, и возможно, никто не полюбит меня, но я знаю истинную ценность любви». Или вот это: «Я хотела поддеть его, притворившись, что звоню другому парню, но обманула только лишь сама себя». А как ей удавалось передать чувства обычной, ничем не примечательной девушки!..

Вечеринка продолжалась. Все уже основательно накачались, когда Ивата Мидори вдруг произнесла, едва ворочая языком:

– По-моему, я была похожа на Лунного Гонщика. – Никто, кроме нее, не знал этого персонажа старого телесериала, но все дружно захохотали. – На мне ведь были темные очки и все такое…

* * *

Когда Като пришел на квартиру Нобуэ и рассказал друзьям о смерти Сугиоки, пояснив, что тот погиб от «проникающего ранения в горло» (так говорили в вечернем выпуске новостей), все растерялись, не зная, как реагировать. По привычке они начали было бессмысленно ржать, но смех звучал несколько натянуто. И хотя про себя это отметил каждый, Нобуэ и Исихара оказались более чувствительными. Первым умолк Нобуэ, испустив скорбный вздох и сделав печальное лицо, один взгляд на которое убивал на корню любую веселость. Исихаре удалось побороть смех, отчаянно распахнув свои и без того огромные глаза. Кожа век натянулась до предела, а на склере показался кроваво-красный узор, напоминающий картины Поллока, и со стороны могло показаться, что человек вот-вот умрет от хохота.

Остальные трое, взглянув на лица приятелей, разом поперхнулись и замолчали.

– Идиоты! – вскричал Нобуэ с таким выражением, которое ранее у него никогда не наблюдалось. – Сейчас не время смеяться!

Никто не пытался задавать вполне ожидаемые вопросы, например, кто и зачем убил Сугиоку. Никто не понимал, что глупый смех был всего лишь попыткой заглушить охватившие их горе и ярость. И то и другое они испытывали впервые в жизни. Некая часть бессознательного в Нобуэ требовала от него принять подобающее выражение лица, но ввиду отсутствия привычки выходило какое-то кривлянье. Взглянув на друга, Исихара, чтобы не заржать снова, затянул «Тяньтики окэса», ту самую песню, что предложил для сегодняшней вечеринки Като.

Остальные подхватили в такт, и в голове у каждого билась мысль: «Нам не хватает одного голоса».

II

Они пели довольно долго. В какой-то момент с улицы их поддержал проходивший мимо гастарбайтер. Друзья все продолжали петь, а по щекам у них текли слезы. Сугиока был довольно милым, ненапряжным, остроумным и крайне веселым дрочером, любителем боевых ножей, выделявшимся среди прочих тем, что у него был новенький «Макинтош», которым он, правда, почти не умел пользоваться. И хотя товарищи дружно сходились во мнении, что Сугиока всего-навсего мелкий извращенец, теперь им пришлось признать, что покойник, по крайней мере, знал толк в хороших песнях.

Следуя многовековой японской традиции, исполняя понравившуюся мелодию, друзья отбивали ритм. За неимением фарфоровых мисок для риса и палочек для еды, они довольствовались всем, что попадало под руку: пластмассовыми вилками, ножами и ложками, пенопластовыми контейнерами. В результате вместо мелодично-ностальгического «динь-динь» выходило нечто наподобие «пш-пш-пш», напоминающего бездушное звучание драм-машины. Наконец, закончив петь, друзья уселись в кружок и стали рассуждать, насколько хороша была только что исполненная композиция.

– Она и печальная, и одновременно веселая.

– Вот прямо чувствуешь, что, даже если не осталось никакой надежды, жить все равно охота.

– Одновременно представляются и человек на грани выживания, и прелестная птичка, которая расправляет крылышки для полета.

– А по-моему, самое поразительное в этой песне, что ее не отнесешь ни к какому музыкальному стилю. И не классика, и не джаз, и не хип-хоп, и не хаус. Больше всего напоминает сальсу.

– И в припеве у нее есть нечто такое, что заставляет думать о настоящем вдохновении, как бы паршиво ни было сейчас. И оно, похоже, сквозь время и пространство бросает нам вызов, когда руки уже совсем опускаются.

Почти целый час пятеро друзей обменивались подобными замечаниями, среди которых попадались и такие ремарки:

– Не знаю, но мне как бы ужасно грустно, вот точно так же бывает, когда передернешь на ведущую детского телешоу «Оупен! Понкикки».

– Или когда, например, выпиваешь у лотка с одэн[7] где раньше никогда не бывал, и тут какой-нибудь бомжара стащит порцию овощей, а громила-хозяин, у которого на руке не хватает мизинца, избивает бедолагу до полусмерти, вот тут такая песня придется в самый раз.

– В магазине, куда я постоянно хожу, есть уголок, где хранят тофу, картофельный салат и прочие продукты, а вокруг постоянно бегает несколько тараканов. Если мне на глаза попадаются три штуки, то я говорю: «Дамы и господа, встречайте YMO[8]!», а если четверо, то кричу: «А теперь – Beatles!» Но они почему-то сразу же разбегаются, точно сперматозоиды или типа того.

– Всякие козлы скажут, что это традиционная музыка или даже японский фолк, но ведь на самом деле больше похоже на регги или сальсу, скажите?

– Было бы круто под такую песню трахать стоя бабу в возрасте, зрелую леди, как они себя называют в службе секса по телефону.

Последним высказался Като:

– Сугиока говорил, что в первый раз услышал «Тяньтики окэса», когда папаша его порол.

Все сразу притихли и задумались. А потом из уст Сугиямы прозвучал уже давно назревший вопрос:

– А как вы думаете, кто мог грохнуть Сугиоку?

* * *

Спустя три дня Нобуэ и Исихара пришли на место, где погиб Сугиока. Не найдя ничего лучше, они решили повторить действия покойника в последние секунды его жизни. Но едва они успели расстегнуть молнию на брюках, как рядом раздался женский голос:

– Прекратите немедленно!

Оба инстинктивно произнесли «Хаи!»[9] – и одновременно обернулись через плечо. В двух шагах от них стояла юная студентка техникума, слепленная, как им обоим показалось, из самых токсичных выделений больного кишечника. Вообще-то все женщины без исключения, будь то девочки или почтенные матроны, представлялись Нобуэ и Исихаре объектами сексуального назначения, но в лице юной студентки им встретилось уникальное исключение из правила. Она не отличалась какой-то особенной бледностью, излишней худобой или тучностью, из глаз, носа или рта не сочился гной, да и на коже не было заметно пятен или прыщей. И тем не менее даже при беглом взгляде становилось понятно, что окружающая девушку болезненно-тошнотворная аура вполне способна погубить все гигантские мангровые деревья на всех островах в южной части Тихого океана.

– Здесь нельзя мочиться, – повторила студентка.

Даже звук ее голоса был присыпан тленом болезни, словно рисовое пирожное соевой мукой.

Нобуэ и Исихара переглянулись. Обоим стало ясно, что сейчас с ними произошло нечто до крайности странное и непонятное. Как правило, если им случалось заговаривать с каким-нибудь существом женского пола, хорошенькой девчушкой, бегущей в детский сад, или хорошо сохранившейся дамой средних лет, возвращающейся домой из храма, оба сразу же начинали видеть друг в друге соперника, который намерен отбить у них законную добычу. Чтобы скрыть свои негативные эмоции, Нобуэ и Исихара принимались смеяться, как идиоты. Разумеется, такое поведение до смерти пугало и юных нимфеток, и пожилых вдов. Но теперь, оказавшись лицом к лицу с девушкой, на все сто процентов состоявшей из выделений больного кишечника, друзья вмиг растеряли и весь свой дух соперничества, и способность смеяться. В одиночку они вряд ли выдержали бы встречу с такой страхолюдиной, да и сейчас еле держались, чтобы не вцепиться судорожно друг в друга и не завизжать: «Мне страшно!»

– Можно ли узнать ваше имя? – произнес Нобуэ.

Впервые со школьных лет он сумел обратиться к существу женского пола с нормальной любезной интонацией. Это обстоятельство глубоко поразило как самого Нобуэ, так и Исихару.

– Я живу в этом самом общежитии. – Голос девушки звучал не высоко и не низко, не хрипло и не пискляво, не слишком громко и не слишком тихо, но обычным его трудно было назвать. – Нам не нравится, что здесь постоянно гадят.

Вопреки, а может, и благодаря охватившему их дикому ужасу, Нобуэ и Исихара держались с предельной вежливостью, чего раньше за ними не водилось.

– О, мы приносим свои извинения! Но ведь собаки справляют свою нужду где попало. Вероятно, мы поступили совершенно инстинктивно.

Исихара никак не мог понять, отчего при слове «инстинктивно» у него так забилось сердце. Пожалуй, изъясняясь подобным образом, он чувствовал себя настоящим вундеркиндом. Возможно, и студентка сочла его умником, потому что улыбнулась в ответ и сказала:

– Надеюсь, в следующий раз вы будете более внимательны.

Ее улыбка оказалась настолько ужасающей, что Нобуэ неожиданно для самого себя выпалил:

– Можно угостить вас чаем или чем-нибудь еще?

В кафе, что располагалось неподалеку, на юную студентку воззрились не только посетители, но и официантка. Стоило девушке переступить порог, как все поежились, будто температура воздуха упала на несколько градусов. Только сев за стол напротив спутницы, Нобуэ и Исихара наконец поняли, что их так смутило в ее лице. У нее были жуткие глаза. Не столько взгляд, сколько расположение глаз, которые не выстраивались по одной линии. А стоило девушке улыбнуться, глаза сужались и окончательно разбегались от горизонтали. Вид был настолько чудовищный, что Исихару с Нобуэ посетило то же ощущение, что и Сугиоку в последний миг перед смертью. Что, впрочем, говорит не о большей проницательности или восприимчивости приятелей по сравнению с Сугиокой, а лишь о силе воздействия голоса, улыбки и лица юной студентки.

– Я нечасто бываю в таких заведениях, – заметила девушка, на что и Нобуэ, и Исихара подумали одинаково: «А то! С такой рожей лучше вообще из дому не выходить».

Однако удовольствие, которое испытывал Нобуэ от собственной внезапной вежливости, оказалось сильнее ужаса. Даже под страхом смерти он не смог бы сейчас бессмысленно заржать, однако заставил себя улыбнуться и выговорил:

– Вот как! Отчего же?

– Да я бы и не подумал пялиться на тебя, – в свою очередь, улыбнулся Исихара, одновременно прикидывая, ради чего добровольно согласился бы на нее смотреть.

Девушка улыбнулась обоим друзьям в ответ. Эту улыбку заметила краем глаза официантка с подносом. Лицо у нее дернулось, и поднос полетел на пол, сопровождаемый едва слышным возгласом и звоном бьющегося стекла, разлетевшегося осколками во все стороны. Поддавшись ощущению нереальности происходящего, Нобуэ и Исихара даже не усомнились, что девушка умудрилась своей улыбкой разбить посуду на расстоянии и обладает сверхъестественными способностями.

– А не случалось ли недавно чего-нибудь необычного поблизости? – спросил он девушку. Если у нее и правда есть суперсилы, она наверняка в курсе.

– Угу, – отозвалась та. – Один парень с серферской стрижкой пристроился у стены пописать. К нему на мотороллере подъехала женщина в шлеме и темных очках, выхватила рукоятку от швабры с прикрепленным к ней ножом и воткнула ему в шею. Я видела все от начала и до конца.

III

Юная студентка говорила по-японски, причем вполне нормальным голосом. Но Исихаре и Нобуэ чертовски хотелось, чтобы девушка изъяснялась на каком-нибудь непонятном наречии, пусть даже на юпитерианском или нептунианском. И черт с ним, что они ничего бы не поняли.

Подали мороженое с шоколадным сиропом. Девушка принялась за угощение. Ела она в своем неповторимом стиле: тщательно облизав ложечку, она аккуратно погружала ее ровно настолько, чтобы зачерпнуть только сироп. Затем снова облизывала ложку, беспрестанно вращая рукой, будто намереваясь выкрасить шоколадом весь язык. Вылизав ложку в очередной раз, она подносила ее к глазам, проверяя, чтобы на поверхности не осталось ни единого шоколадного пятнышка. Наконец, расправившись с сиропом и убедившись, что фрукты и разноцветная карамельная крошка остались нетронутыми, она зачерпнула мороженое и засунула ложку в рот до самых гланд. Нобуэ, Исихара и все остальные посетители кафе наблюдали за ее действиями, затаив дыхание, словно в цирке, когда акробаты крутят сальто или самая толстая в мире женщина балансирует на канате над головами зрителей. Никто из них еще не видел столь диковинного способа поедания мороженого. Солнечные лучи озарили скамейку, на которой сидела девушка, отчего картина стала напоминать средневековую икону, а Нобуэ с Исихарой показалось, что мороженое в стаканчике вот-вот растает и смешается с шоколадом. Один из посетителей кафе охнул в изумлении, а потом в зале воцарилась еще более глубокая тишина и мороженое в самом деле начало таять. Увидев, как ванильный шарик теряет свои очертания, девушка сокрушенно вздохнула и поочередно посмотрела на Нобуэ и Исихару исполненными горести рассогласованными глазами. По спине обоих друзей побежали мурашки, и им стоило большого труда не намочить со страху штаны. Впрочем, Исихара все же напустил пару капель, но тут же оправдал себя, вспомнив, что студентка только что в подробностях поведала им о смерти Сугиоки. Тем временем потрясенный Нобуэ во все глаза смотрел, как девушка, внезапно изменив тактику, с пулеметной скоростью поглощает остатки мороженого. Ему как раз пришла в голову мысль, что лучше бы сверхъестественная барышня довела крайность до предела и начала пихать мороженое прямо себе в нос, когда Исихара легонько толкнул его локтем в бок:

– Эй, Нобу-тин[10].

– Что, Иси-кун[11]? – очнулся Нобуэ.

По спине у него волной прошел озноб, и только могучим усилием воли Нобуэ удержался от того, чтобы прыгнуть на колени к Исихаре.

– Кажется, она что-то говорила о том, кто убил Сугиоку?

– И то правда! Я-то чуть не забыл. А ты молодец!

– Спасибо. Я и сам не понял, как умудрился запомнить. Напрягся изо всех сил.

– В таких обстоятельствах очень важно мыслить разумно. Ну ты даешь!

Услыхав похвалу в свой адрес, Исихара издал горлом кудахтающий звук, напоминающий икоту в результате спазматического сокращения пищевода: «Кут-кут», что являлось предвестником взрыва идиотского гогота, который не замедлил воспоследовать спустя мгновение. Нобуэ тоже заржал. И что самое удивительное, их порыв подхватили и посетители, и обслуживающий персонал. Возможно, смех послужил защитной реакцией, и все инстинктивно поняли, что только он спасет их от ужаса, воцарившегося в помещении кафе.

Единственным человеком, который не смеялся, была сама юная студентка. Но, похоже, она даже не поняла, отчего вдруг всех охватило столь бурное веселье, поскольку была занята поглощением остатков мороженого.

* * *

Благодаря помощи Като, который ближе всех дружил с покойным Сугиокой, пятерым приятелям вскоре удалось вычислить Общество Мидори. Каждый день Като приходил на кладбище и устанавливал наблюдение за могилой Янагимото Мидори. Кладбище располагалось в безлюдном местечке около Хантёдзи, где неподалеку проживала семья Като. Като дежурил у могилы целую неделю. Сначала три дня хлестал дождь, затем еще три дня стоял туман, и наконец на седьмой день выглянуло солнце. К тому моменту Като успел пройти все установленные на его карманном «Геймбое» игры. Вдруг до него донесся аромат женских духов. Като сохранился в игре и тотчас же нырнул за одно из надгробий, избранное в качестве наблюдательного пункта. От волнения он начал смеяться – разумеется, в собственной манере, а именно, разинув рот, но выпуская воздух через нос. Нобуэ, Сугияма и остальные друзья много раз пытались подражать ему, однако безуспешно. Им не удавалось повторить пронзительные, как у земноводных, трели Като. На сей раз, к счастью, его никто не услышал.

Сегодня все пятеро Мидори облачились в костюмы. Зная, что при солнечной погоде ароматы тают гораздо быстрее, каждая из них не поскупилась на духи разных марок для разных частей тела – для волос, мочек ушей, шеи, плеч, подмышек, локтей, коленей, лодыжек. Одна из подруг опрыскала туалетной водой Poison даже интимные места. Это была Ивата Мидори, которая уже давно хотела опробовать такой способ. Она бережно хранила в памяти сцену из одного скверного романа, где героиня, замужняя женщина, собираясь на тайное свидание с любовником, обильно оросила парфюмом гениталии. Ивата не могла забыть, как любовник в романе немедленно преисполнился совершенно бесстыдной животной страсти, едва вдохнув аромат духов, смешанный с запахом женских соков. Впрочем, какова вероятность, что почти сорокалетней Ивате Мидори удастся испытать подобный опыт? Она частенько задавалась этим вопросом, однако ответа не находила, а иногда не видела вообще никаких шансов, поэтому решилась опробовать прием перед сегодняшним визитом на кладбище. «Пока подруги рядом, – заключила Ивата Мидори, – не будет беды в небольшом безрассудстве».

Като надел наушники, чтобы слышать весь разговор участниц Общества Мидори. Беспроводной микрофон был надежно спрятан в гравии у подножья надгробия Янагимото Мидори. После шарканья подошв оба-сан в наушниках Като раздался одинокий голос:

– Нагии! Мы отомстили за тебя!

Реплика Томиямы Мидори мигом оборвала смех Като.

* * *

На вечеринке тем же вечером Нобуэ предложил воздержаться от караоке, и все единогласно приняли его идею.

– Свершилось событие огромного значения, – возвестил Нобуэ и залился дурацким смехом, то и дело шлепая себя ладонями по губам, а затем, успокоившись, передал слово Като, чтобы тот доложил о своих изысканиях.

Для начала Като испустил многозначительный смешок. Не обладая опытом публичных выступлений, он избрал нелепую манеру речи, напоминающую сообщения диктора из теленовостей:

– Как вам уже известно, полиция отказалась от дальнейших попыток найти убийцу нашего друга Сугиоки. Мы же нуждаемся в максимально точной информации по данному вопросу. Пожалуйста, ознакомьтесь с предложенными материалами, добытыми благодаря моему диктофону «Кенвуд». В левом верхнем углу под заголовком «Общество Мидори» вы найдете список имен, а ниже и на следующей странице приведены фотографии каждой участницы общества. – Свой доклад Като закончил как настоящий диктор: – Хорошего вам вечера и до новых встреч.

– Интересно, кто именно из этих Мидори убил Сугиоку? – задумчиво произнес Яно. Прожевав вяленого кальмара, он добавил: – Впрочем, какая разница? – и почему-то приглушенно захихикал.

Сейчас он особенно напоминал затаившегося во тьме вьетконговского партизана, который низко склонил голову, пытаясь удержаться от смеха при воспоминании о недавней засаде и об исполненном ужаса взгляде вражеского солдата за секунду до гибели.

– Для таких людей не должно быть ни милосердия, ни пощады, – произнес Нобуэ сквозь бульканье Яно. – Как там говорится? Месть сладка! – Он поднес ладони ко рту и снова испустил дебильный смешок.

Сугияма сощурил глаза за стеклами очков и, брызгая слюной, выразил мысль, которая давно одолевала всю компанию:

– Короче, теперь мы вправе сделать с ними все, что пожелаем. Попадись они лично мне, я раздел бы этих оба-сан догола и устроил им такую штуку, о которой вы все слышали: воткнул бы им в задницы деревянную палку, нассал бы на них, трахнул их, убил и всякое такое дерьмо. Именно так, я считаю, и надо с ними поступить! В конце концов, они совершили убийство. Убийство, друзья мои! И мы просто так этого не оставим.

Ни у кого из собравшихся не зародилось и тени мысли о том, чем поступок оба-сан отличается от того, что совершил Сугиока.

– Я полагаю, что нам следует детально продумать все способы возмездия, – продолжал Сугияма. – Подсказки надо искать у нацистов, Японской императорской армии или у боснийских партизан. Ведь речь идет о справедливости. Око за око и типа того – вот единственная справедливость в этой жизни. Принято говорить о допустимых границах самообороны, но никто не говорит о допустимых границах атаки из засады!

Яно, склонив голову, захихикал себе под нос. Но когда он заговорил, голос его звучал необычайно уверенно, словно он заранее знал ответ:

– Какое выберем оружие?

Встретимся в Юракутё

I

– Оружие? – оживился Нобуэ. – То есть буки[12] Да, Яно-рин, это ты правильно заметил! Буки… буки… а как это слово хорошо подходит к «corazón»[13]! Будто слушаешь глубокий голос Франка Нагаи на полной громкости на проигрывателе «Парагон»… Бууукииии! Насколько я помню, буки это «weapon», если по-английски, но «weapon» звучит гораздо хуже, правда? – Он засмеялся и принялся мурлыкать сентиментальный мотивчик.

– «Weapon» звучит как «tampon» или «simpleton»[14], ну или типа того, – заметил Исихара и затянул песню.

Остальные подхватили, и через несколько мгновений все хором распевали «Встретимся в Юракутё». Като, вдохновленный своей недавней речью, которая так возбудила умы присутствовавших, стянул с шеи шарф от «Эмпорио Армани» и повязал его вокруг головы наподобие тюрбана. Сугияма надел очки вверх ногами, а обычно замкнутый Яно, взволнованный тем, что его вопрос о выборе оружия вылился в столь единодушное пение, зажал между ног пивную бутылку и начал ерзать на месте в такт музыке. Вообще «Встретимся в Юракутё» полагалось исполнять в печальном, полушепчущем стиле кабаре пятидесятых под медленно ползущие по стенам блики от крутящегося зеркального шара, однако в этой удивительной стране хоровое исполнение превращает самую лирическую мелодию в безумный балаган, лишенный малейшего оттенка меланхолии оригинала.

– К оружию! – провозгласил Нобуэ, когда друзья допели последний куплет.

И остальные ответили ему проникновенным: «О!» – и воздели сжатые кулаки к низкому провисшему потолку комнаты.

* * *

С целью добыть подходящее оружие вся команда под предводительством Яно, гримасничая и веселясь, словно речь шла о визите на блошиный рынок, погрузилась в поезд, что шел по линии Дзётцу от Уэно до Кумагаи. В поезде друзья затеяли игру в сиритори: первый играющий называл какое-нибудь слово, а следующий придумывал новое, используя в качестве первого слога последний слог предыдущего, и так далее по кругу. Правда, Сугияма настаивал на игре «Урони платок», но остальные его не поддержали, поскольку места было маловато. Тогда Сугияма в сердцах заявил, что тогда он и в сиритори играть не будет, и, насупившись, уставился в окно.

Путь от станции Уэно до Кумагаи занял сорок минут, за которые игроки смогли придумать только восемь слов.

– Итак, я начну, – сказал Исихара. – Первое слово – «сиритори». Кто придумает следующее, на «ри»? – Не сумев удержаться, Исихара заржал и целых две минуты орал на весь вагон: – Ри! Ри! Ри! Ри!

Тут в игру вступил шедший следующим Яно, который тоже начал скандировать:

– Ри! Ри! Ри! Ри! – причем хохотал так, что свалился с лавки и покатился по полу. Брызги его слюны повисли в воздухе облаком тумана, как конденсат в салоне автомобиля, однако наконец он отдышался и выдал: – Ринго[15].

Все замолкли.

– Ринго? – прохрипел Нобуэ. – Почему ринго? Почему не банан?

Тут все снова принялись хохотать, пока у них изо всех отверстий не потекли слезы, слюни и сопли. Следующий по очереди Като раз пятнадцать проорал:

– Го! Го! Го! Го! – Заметив, что никто не обращает на него внимания, он стал распевать тот же слог, подлаживаясь под ритм стучавших по стыкам колес поезда. И только через восемь минут он смог произнести слово «горуфу»[16].

Когда поезд остановился на конечной станции Кумагая, даже Сугияма, который всю дорогу так и просидел у окна, сменил гнев на милость и, выбравшись из вагона, стал приплясывать, крича:

– Это же настоящая глушь! Тут даже пахнет, как в деревне!

Что делать дальше, друзья не знали. Загоревшись идеей Яно, который уверял, что в Кумагае можно приобрести «ТТ», пистолет Токарева, они сразу же собрали в общий котел всю наличность и сели на поезд, но теперь растерялись.

– Яно-рин, и где же здесь продаются пистолеты? – спросил Нобуэ, перестав на мгновение прыгать и резвиться.

Яно, продолжавший вопить что-то вроде: «Деревня! Сразу за вокзалом площадка для барбекю вместо универмага „Парко“!» – внезапно остановился, достал из сумки записную книжку и пролистал несколько страниц.

– Источники сообщают, – произнес он, – что «ТТ» можно приобрести в магазине неподалеку от границы префектуры Гунма. И обойдется он нам от пятидесяти до ста тысяч иен.

– Вот тебе и деревня! – прокричал Нобуэ и снова пустился в пляс. – Где еще пистолеты продаются в обычном магазине?

* * *

Друзья сели в автобус, который довез их до границы префектуры Гунма. Каждый раз, когда водитель объявлял очередную остановку, они зажимали руками рты, чтобы не ржать в голос. И хотя их «ку-ку-ку-кут!» все равно клокотало на весь салон, никто из других пассажиров не обращал на пятерку ребят ни малейшего внимания. Как бы вызывающе они себя ни вели, ни один из них не заслужил ни единого возмущенного взгляда, поскольку таких парней не замечают с самого детства.

* * *

Местность, где сходились префектуры Гунма и Саитама, была чрезвычайно пустынной и малолюдной. Като пришел на ум старый фильм «Последний киносеанс», который он вместе с отцом как-то смотрел в далеком детстве. Ему вдруг захотелось плакать, и по щекам действительно пробежало несколько слезинок.

Впереди текла широкая река с крутыми берегами, поросшими колышущимися по ветру высокими травами. Неподалеку располагались большой торговый центр «Пачинко эмпориум», автосалон и магазин, торгующий лапшой. Все надписи на вывесках были на английском языке. Буквально все – и вид английских букв, и стелющиеся по берегам реки вялые сорняки, и цвет фасадов зданий, и марки машин, и даже столики в магазине с лапшой и одежда посетителей – навевало немыслимую тоску.

«Неужели в мире бывают такие мерзкие цвета? – вел Като внутренний монолог голосом теледиктора, утирая слезы. – Что же за краски нужно смешать, чтобы получилась такая пакость? Зачем вообще тратить время на создание таких оттенков, от которых у любого человека начнется депрессия?»

Похоже, все остальные думали о том же. Нобуэ сочувственно хлопнул друга по плечу:

– Ладно, пошли, купим наконец «Токарев».

Он сглотнул выступившие было слезы и стал напевать первые слова из «Встретимся в Юракутё».

Окружавший приятелей пейзаж был поистине ужасен. Даже взгляду было не за что зацепиться. Казалось, из мира вдруг исчезло все прекрасное, а оставшиеся уродливые формы и оттенки уничтожали всякую решимость и способность действовать. А поскольку все пятеро были родом из сельской местности, детали картины особенно резко отдавались в их душах и располагали к мрачным размышлениям.

Насколько сильно столица отличается от провинции? – спрашивал себя каждый из них. Разумеется, Токио слишком переполнен деталями, за которыми трудно разглядеть суть, но там больше внимания уделяют выбору строительных материалов и дизайну вывесок. И это в конце концов победило провинцию. На миг приятели будто воочию увидели, что именно сделало их такими, какие они есть. Лучше всех общую мысль выразил Исихара, входя в магазин «Ногами».

– По-моему, дело не в том, что провинция выглядит унылой или задрипанной. Попросту она с самого рождения понемногу высасывает из нас жизнь, ну как комары капля за каплей пьют кровь. Хе-хе, вот так-то.

Над входом в магазин красовалась вывеска в виде огромного молота. Пониже была укреплена старая деревянная табличка, из которой явствовало, что заведение основано двести пятьдесят лет назад.

– Они что, действительно продают всякие железяки два с половиной века? – удивился Яно. В его воображении сразу же возникли образы тогдашних людей, какими их обычно показывают в исторических телесериалах: у мужчин прически с пучком на макушке, у женщин начернены зубы и выбриты брови. И вся эта публика ходила сюда за новыми лопатами или серпом для хозяйства. Яно принялся размышлять, какие в те времена были цены и какими монетами расплачивались, существовали ли чеки, рассрочка и скидки при оптовых покупках.

Продолжая прокручивать в голове эти мысли, он вошел внутрь и направился прямо к кассе.

За кассовым аппаратом сидел сам хозяин магазина. Вид у него был такой, будто он проторчал на этом месте все двести пятьдесят лет. Его лицо состояло из одних морщин и как бы скрывалось за ними, будто под маской. Впрочем, даже самая продвинутая голливудская мастерская спецэффектов вряд ли создала бы столь совершенный грим. Особо выделялась кожа: она напоминала ветошь примерно вековой давности, которую вдобавок вымочили в кислоте… Старик читал старый выпуск «Сентрал ревью», а позади него негромко бубнил переносной телевизор, настроенный на новостной канал Си-эн-эн.

– Прошу прощения, – сказал Яно, обращаясь к старику.

Присмотревшись, беспристрастный наблюдатель заметил бы некоторое сходство между этими двумя мужчинами, молодым и пожилым.

– Треноги за полкой, жидкость для розжига дальше, – произнес старик неожиданно звучным баритоном, который сделал бы честь вокальному ансамблю.

– А? – вздрогнул Яно, пораженный подспудным, но мощным обаянием голоса хозяина магазина. – Какие треноги?

– Такие, без которых не обойтись, если собираетесь жарить мясо на углях. Небось, на пикничок собрались, а?

Яно немного подался вперед и многозначительно произнес:

– А «ТТ» у вас есть?

II

«Сентрал ревью», шурша, упала на колени старика. Его маленькие глазки из каньонов морщин вперились в Яно. Баритон старика чуть дрогнул, когда он ответил:

– Есть. А зачем вам?

От удивления глаза у Яно полезли вон из орбит, и в одном из них даже лопнул кровеносный сосуд.

– Правда есть? – просипел он, наклонившись почти вплотную к продавцу, будто намереваясь его поцеловать.

– Я же сказал! – повысил голос старик и, в свою очередь, придвинулся к Яно. – И еще я спросил зачем!

Когда их носы должны были вот-вот соприкоснуться, Яно отпрянул назад, вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал по-военному:

– Мы собираемся мстить.

– Мстить, говоришь? – Старик вновь опустился в кресло. Горизонтальные ряды морщин прорезала вертикальная складка. – Кому вы собираетесь мстить и почему? Отвечай!

Похоже, старик не на шутку рассердился, так как голос его стал еще громче, а все морщины на лице сделались вертикальными.

– Нашего друга убила одна из оба-сан. Причем убила при помощи ножа для сашими, прикрученного к ручке от швабры! Дикое оружие!

– Какая оба-сан?

– В смысле?

– Такая, которую бросил муж, и ей не хватает денег, но для работы в массажном салоне или в сауне она слишком стара, и поэтому…

– Нет, мы проверяли. Но наши оба-сан и не из тех, кто покупает шмотки на распродаже в сетевых универмагах. Они обычно затариваются в бутиках и фирменных магазинах.

– А-а, ясно. То есть не такие, что сидят за кассой в баре и готовят закуски с дайконом, а любительницы приодеться да попеть в караоке что-нибудь из Фрэнка Нагаи?

– Так точно. Из Нагаи, Сатико Нисиды или Юмин.

– Ага, а еще они любят есть спагетти с грибами в ресторанах с большими окнами, чтобы повыпендриваться перед прохожими.

– Да, сэр. А еще едят гратен дория, луковый суп, плов по-индонезийски и все такое.

Хозяин магазина сжал кулаки и стиснул челюсти. Он явно старался сдержать слезы.

– А почему, – скрежеща зубами, спросил старик, причем рисунок его морщин совершенно исказился, – а почему эта оба-сан захотела убить вашего друга?

– Пока еще мы не смогли найти причины ее поступка. Есть мнение, что она сделала это от скуки.

– Ах ты ж черт! В самую точку! – воскликнул старик и вскочил с кресла. – Подождите здесь пару минут.

Он прошаркал в подсобное помещение и вскоре вынес промасленный сверток, который положил на стойку прямо перед Яно:

– В обойме десять патронов. Стоит сто тридцать тысяч иен. Но если ваши намерения чисты, я готов сделать вам скидку. То есть уступлю за сто десять тысяч.

Яно обошел всех приятелей и, собрав деньги, сложил одиннадцать десятитысячных купюр перед стариком.

– И вы продаете оружие просто так, кому попало?

Старик рассмеялся, и морщины разбежались в стороны, словно солнечные лучи.

– Черта с два. Только тем, кому я доверяю. Вы мне нравитесь. Знаете, говорят, что людей переживут лишь тараканы. Но это полная ерунда. Нас переживут только оба-сан.

* * *

Вернувшись домой из караоке-клуба, Ивата Мидори думала о своей сексуальности – вернее, о ее отсутствии. В тот вечер Общество Мидори собралось в своем любимом клубе с блестящими серебристыми микрофонами, и с ней вовсю флиртовал молодой торговый представитель. Днем она сходила в салон красоты и сделала себе потрясающий макияж. Все Мидори одинаково серьезно готовились к таким вечерам и обычно выбирали нарядные комплекты либо цельнокроеные платья. Ивата Мидори была необыкновенно благодарна жакету от своего комплекта. Он скрывал и ее выпирающий обвислый живот, и жировые складки на талии, слишком темные и крупные соски, и магнитные пластыри «Пип элекибан»[17] на плечах. Когда Общество Мидори собиралось не на квартире одной из участниц, а в публичном месте, например в караоке-клубе, Ивата Мидори долго размышляла, снимать пластыри или нет. С возрастом у нее стало сводить мышцы плеч и шеи, и пластыри отлично снимали боль. В клубы она ходила только ради караоке, прекрасно понимая, что больше ей ничего не светит – ни свидание, ни даже флирт, хотя кто знает. Ну а вдруг, – думала она, – а вдруг все-таки попадется мужчина вполне в ее вкусе, а она немножко переберет с алкоголем и потеряет голову, и они окажутся в отеле, и кавалер начнет ее раздевать и тут обнаружит забытые нашлепки на плечах? Невообразимый стыд. И дело даже не в том, что мужчина увидит пластыри. Хуже всего, что в тот самый момент, когда она благодаря алкоголю выпустит на волю свои желания, кавалер увидит ее настоящую реальность и станет ее частью, так что у нее самой пропадет всякое влечение.

Но к чему терзаться, если она уже бредет домой по ночной улице? Ивата Мидори остановилась под фонарем, глубоко вздохнула и попыталась протрезветь. Караоке-клуб находился прямо напротив железнодорожной станции Чофу, откуда было рукой подать до ее жилища. Остальные четыре Мидори отбыли на такси, напевая навязший в ушах мотив из песни Сэйко Мацуды. Ивата Мидори помахала им на прощанье. Оставшись одна, она вдруг почувствовала что-то нехорошее. Такое состояние Ивата Мидори называла «столкновением с грубой реальностью», хотя дело было только в ней самой. Пройдя прочь от станции, она свернула на свой любимый маршрут к дому, на боковую узкую улочку, где поменьше света от фонарей. Справа тянулась ограда большого храма. Ивата Мидори миновала витрину недавно закрывшегося видеосалона. Вдоль храмовой ограды проходила сточная канава, слева же темнели корпуса жилых домов. Было тепло и влажно, и нижнее белье то и дело липло к телу.

Ивата Мидори думала о песнях, которые она исполняла в клубе, и о том, как она танцевала медленный танец с торговым агентом. Все началось с того, что Хенми Мидори крикнула в микрофон: «А теперь внимание, белый танец!» – и запела по-английски какую-то балладу. Ивата Мидори не запомнила названия – в памяти остался лишь тошнотворно сентиментальный мотив. Едва заиграла музыка, к их столику подошло сразу несколько молодых людей с приглашением на танец. Кавалеры выглядели весьма неплохо, но торговый агент превосходил их всех вместе взятых. Едва он взял Ивату Мидори за руку, как Томияма Мидори скривила губы в недовольную гримасу и протянула: «А-а-а, Ватаа, так нечестно!» (ей достался плюгавый партнер с одутловатым лицом и глуповатым видом).

Ивата Мидори поначалу держалась на расстоянии от своего кавалера, юноши с короткой стрижкой и весьма приятными манерами. Но он так легко держал ее руку и так кстати отвечал на вопросы, что мало-помалу она успокоилась. Юноша начал с вопроса, часто ли она бывает в этом клубе. Разговорив партнершу, молодой человек чуть крепче сжал ее пальцы, а другой рукой скользнул вниз и слегка погладил ее по спине. Но Ивата Мидори даже не стала возражать – уж очень у юноши было милое лицо.

– Какой приятный аромат, – заметил он.

– Хвалите мои духи? Да вы никак хотите меня соблазнить? Меня, оба-сан, почти старуху?

– Ни в коем случае. Просто у меня особое отношение к ароматам.

– Это отчего же?

– Мамаша моя содержала поганый ночной клуб.

– Ну зачем же так говорить о матери!

– Нет, что вы, я ее очень уважаю. Но нельзя заставить себя полюбить то, чего не любишь.

– Пожалуй, вы правы.

– И все же мне нравится ваш аромат. Такое со мной впервые в жизни.

Ивата Мидори вдруг осознала, что стоит под уличным фонарем и, улыбаясь, пытается вспомнить все детали диалога. Поглощенная своими мыслями, она не заметила затаившего дыхание Яно, который скрывался в тени храма.

– А что у вас за духи?

– «Мицуко».

III

Ивату Мидори несколько удивило собственное стремление вспомнить каждое слово из разговора с коротко стриженным юношей. А ведь не так давно она была замужем за человеком, лицо которого теперь совершенно растаяло в памяти. Развод стал очевидным решением, и ей даже нечего было ответить знакомым на их вопросы: «Да что же такое у вас случилось? Что не так?» Образ бывшего мужа настолько истерся, что она уже не помнила его профессию – то ли рекламный агент, то ли частный охранник, то ли Ультрамен[18] то ли еще кто. Она даже не могла припомнить ни одного разговора с супругом. Нет, конечно же, они все-таки иногда разговаривали. Но муж был из той породы людей, которые любят поболтать в людных местах вроде уличного кафе и никак не расположены к разговорам, например, в тихом баре, парке или в постели. В кафе его словно прорывало, и он, опрокидывая одну чашку кофе за другой, разглагольствовал обо всем, что придет в голову. Да и темы выбирал не банальные вроде бейсбола, моделей или настольных игр, а такие, которые большинству собеседников показались бы достаточно интересными: ранние детские впечатления, правильный подход к проблеме межличностных отношений на рабочем месте, важнейшие жизненные ценности. Но Ивата Мидори, шагая по темной пустынной улице, так и не смогла вспомнить ни единого слова из его рассуждений. Однако в голове прекрасно отпечатались даже самые незначительные детали глупого и бессвязного разговора с юношей из караоке-клуба. Разумеется, отчасти дело было во времени – с мужем она рассталась восемь лет назад, и супружеская жизнь утекла из памяти, как вода сквозь песок, тогда как партнеру по танцу она подарила на прощание скромный поцелуй всего с полчаса назад. Время чрезвычайно важно. Возможно, важнее всего на свете. Правду ли говорят пословицы? Что время лечит (но и калечит тоже). Ивата Мидори сомневалась в этом. Во многих песнях говорится о том, что время решает самые сложные проблемы и заживляет раны, но в действительности-то проблемы решает тот, кто предпринимает практические действия. А что касается ран, телесных ран, то тут в дело вступают лейкоциты и прочие субстанции. Сердечные раны? Единственный способ прекратить страдания – попросту не страдать, собрать волю в кулак и направить энергию, силы и надежды в нужное русло. Само время не лечит, просто более глубокая рана дольше затягивается, вот и все.

«Если бы я как следует постаралась не забывать мужа, авось и вспомнила бы сейчас его слова, – размышляла Ивата Мидори. – А может быть, и нет. В школе я обычно записывала то, что хотела запомнить, всякие важные вещи, о которых слышала или читала, а теперь вряд ли скажу, о чем шла речь. Что я помню о книжках, которые читала в детстве и над которыми даже плакала? А ничего! Значит, слова сами по себе неважны. Например, если тебя ранят словом или доведут до такого бешенства, что захочется убить обидчика, то сами сказанные слова со временем забудутся. Слова – всего лишь инструменты, которые мы используем для общения. Или даже больше, чем просто инструменты. Может быть, слова подобны деньгам. Деньги используются для приобретения вещей, они ведь лишь средство. Нельзя же за деньги покупать деньги. Значит, главное в словах – то, что они передают, а передают они… Что же?»

Тут у нее в голове снова возникла сцена из того похабного романчика. Замужняя героиня, собираясь на свидание с любовником, присаживается на край туалетного столика и брызгает духами на интимные места. Всего лишь деталь дешевого полупорнографического сюжета, да и вряд ли женщины так поступают в реальности, и однако же картина накрепко запечатлелась в памяти Иваты Мидори. Почему в извилинах мозга засел эпизод из третьесортного романа с продолжением, который она случайно прочла в старом журнале?

«Нет, дело не в словах, а в том, что сильнее их», – подумала Ивата Мидори, вновь замедляя шаги. Под «тем, что сильнее» она подразумевала секс, но не в том смысле, когда обнаженные партнеры переплетаются в объятиях. Тут смешивались многие понятия: и безграничное счастье, когда забываешь о самой себе, и страх, от которого мурашки ползут по спине, и ощущение самого дорогого в жизни, когда боишься уснуть и потерять его, и восторг, когда хочется прыгать до потолка, и так далее, – и все эти чувства слой за слоем сливаются в единую материю, пропитанную кровью, по́том и любовной истомой. Они запоминаются не мозгом, а телом, они впечатаны во внутренние органы, в клеточную память.

Ивата Мидори вспомнила плакаты в школьном кабинете биологии: бурая печень, синие и красные кровеносные сосуды, напоминающие корни дерева разветвленные нервные волокна, схема клетки. Человека охватывает волнение, и нервная система отзывается, мигом увеличивая кровяное давление; сердце колотится, клетки пронзает электрический импульс, и вовсе не иносказательно, а очень даже по-настоящему, – эмоции оставляют след на уровне физиологии, биологии.

«Я прожила с этим человеком три с половиной года, но ничего не почувствовала. Ничего не испытала по-настоящему. Вот и следа не осталось. Он был похож на куклу со встроенным динамиком: нажмешь ей на живот, и она начинает говорить. А тот мальчишка с короткой стрижкой? Оставил ли он во мне след?»

– Вы ведь не хотите сказать, что я напоминаю вашу мать?

– Нет, конечно.

– Но все же я старше вас.

– Иногда возраст не так уж и важен.

Слово «иногда» задело Ивату Мидори. На первый взгляд юноша с короткой стрижкой выглядел эдаким легкомысленным модником, однако его речь произвела на Ивату Мидори настолько серьезное впечатление, что каждая фраза будто на самом деле впечатывалась в тело. И оно реагировало, как реагировало бы на язык при поцелуе или пенис во время занятий любовью. Значит, слова передают смысл, и вот он-то и оставляет след.

– Что значит «иногда»?

– Если есть взаимная симпатия – или же ее нет. Возможно, все дело в химии. Кому-то нравятся женщины, например, с бледной кожей, а кто-то предпочитает смуглых. Один любит серьезных и тихих, а другой сходит с ума от диких ведьм.

Как только юноша произнес фразу «взаимная симпатия», тело Иваты Мидори вновь выдало ответную реакцию. Однако сейчас, когда она вспоминала их разговор, ей пришло в голову, что она тысячу раз слышала те же самые слова от других мужчин. И лишь когда их сказал юноша с короткой стрижкой, они глубоко проникли в самое существо Иваты Мидори. Ей вдруг подумалось, что она находится на пороге некоего важного открытия, и она снова остановилась под фонарем. Похоже, она наконец поняла, почему в памяти не осталось ни одного мало-мальского воспоминания о мужчине, с которым она провела три с половиной года в камере на двоих, именуемой браком. Просто одни вещи оставляют след, а другие нет. Конечно, для всех они разные, но есть такие вещи, которые оставляют след в каждой душе, которые притягивают любого – как, например, песни Дженис Йен притягивают участниц Общества Мидори.

В голове Иваты Мидори мучительно вертелись смутные догадки, никак не желая оформиться в цельную мысль. Так рой насекомых вьется вокруг ночного фонаря, не в силах достичь источника света.

– Знаете, не припомню, что кто-то сходил от меня с ума.

– Вы однозначно ошибаетесь. Скорее всего, вы просто не замечали.

Ивате Мидори очень хотелось ответить юноше, но тогда она не сумела подобрать нужных слов. И только теперь, стоило ей отойти от уличного фонаря, правильный ответ родился сам собой:

– Дело не в том, что я не замечала. Я не хотела замечать.

А если бы дальше она добавила:

– Но встреться мне кто-нибудь вроде вас… – Что тогда?

Ивата Мидори невольно усмехнулась, представив себя обнаженной в объятиях юноши с короткой стрижкой. Интересно, какое выражение было бы у нее на лице? Впрочем, картина, возникшая в ее воображении, оказалась вполне приятной, и Ивата Мидори даже почувствовала некоторую влажность между ног. Но дальше ей представился номер в отеле, смятая постель, расшатанная прикроватная тумбочка, гадостного вида кафель в ванной, потрепанные занавески на окнах… И она решила, что ее неуловимое влечение и юноша с короткой стрижкой никак не сочетаются. Но как только она приняла решение, сердце глухо застучало, и Ивата Мидори вновь замедлила шаг. Разве не об этом она мечтала? Может, раньше ей просто не удавалось найти нужного мужчину, который всколыхнет ее чувства?

Пребывая во власти своего прозрения, Ивата Мидори вдруг увидела прямо перед глазами черную штуку странной формы. Это было дуло пистолета, который держал Яно. Ивата Мидори собралась было спросить: «Кто вы такой?» – но услышала короткий хлопок и почувствовала, как что-то вонзилось ей в лицо.

Холм над бухтой

I

Пуля, выпущенная Яно, не просто вонзилась в лицо. Продолжая вращаться, словно бур, она вмяла всю переднюю часть черепа внутрь, превратив ее в рваные ошметки. Разумеется, Ивата Мидори чувствовала действие пули лишь краткий миг, пока та не достигла мозга, после чего все физические ощущения немедленно прекратились. Но, странное дело, даже после этого сознание продолжало работать. Ивата Мидори хотела крикнуть: «Я не хочу умирать!» Ведь и в самом деле несправедливо, что жизнь должна оборваться в тот самый момент, когда она почти нашла мужчину, сумевшего подобрать ключик к ее либидо. Ивату Мидори даже не заботило, кому пришла в голову мысль убить ее; ее скорее возмутил тот факт, что ей суждено умереть именно сейчас, когда еще осталось столько неразрешенных вопросов. Но через долю секунды сознание померкло, и все растворилось в молочно-белом тумане.

Яно втянул носом пороховой дым, взглянул на кровавые брызги, разлетевшиеся по мостовой куски кости и мозгового вещества, прошептал: «На старт, внимание, марш!» – и бросился бежать со всех ног.

* * *

Когда Яно с пистолетом в руке вбежал в квартиру Нобуэ, на языке у него крутилась любимая песня «Холм над бухтой», которой в детские года научила его старшая сестра. Друзья, обнаружив, что Яно до сих пор сжимает рукоятку «ТТ», тут же озабоченно поинтересовались, не засек ли его кто-нибудь.

– Ла-ла-ла, не бойтесь! Ла-ла-ла-ла-ла! – отвечал Яно, не переставая напевать любимый мотив и широко улыбаясь. – Ла-ла-ла, я хотел спрятать его в сумку, ла-ла-ла, но не смог разжать пальцы, ла-ла-ла, и тогда я снял рубашку и обмотал руку, ла-ла-ла, так что все круто, ла-ла-ла-ла-ла!

Он так вцепился в пистолет, что рука от запястья до кончиков пальцев побелела как мел. Губы Яно кривились в улыбке, но волосы стояли дыбом, а на виске билась жилка. Веки и ноздри у него дергались, будто от тика, и если хорошенько прислушаться, можно было различить, как посреди его рулад стучат зубы. Нобуэ схватил Яно за руку, а Сугияма постарался отогнуть указательный палец, чтобы освободить спусковой крючок.

– Смотри, что делаешь! – прикрикнул на него Нобуэ, вздернув бровь. – Если эта хреновина стрельнет, моему ковру будут кранты! И что тогда? Я только что купил его в «Токю хэндс» на тот случай, если заведу бабу. Девкам больше нравятся ковры, чем татами.

Пытаясь оторвать руку Яно от пистолета, Сугияма аж раскраснелся, но того, видно, заклинило надолго.

– Фух, я сдаюсь, – наконец не выдержал Сугияма. – Вы только посмотрите, вцепился мертвой хваткой, будто дохлый карась или еще кто. И рука белая и холодная как лед.

Исихара наклонился к Яно, чтобы разглядеть получше.

– Да уж, безнадега, – заявил он со смехом, больше похожим на бренчанье расстроенного пианино под пальцами гениального, но съехавшего с катушек музыканта, чем на звуки, издаваемые голосовыми связками.

Нобуэ и остальные с удивлением уставились на него, будто только что осознав, насколько странный у них приятель. Помимо дурацкого смеха, от которого закладывало уши, Исихара стал ритмично напевать фальцетом: «Хей-хей-хей-хей!», подпрыгивая в такт мелодии.

– Вы гляньте, – сказал он наконец. – Кажется, палец-то придется отпилить, как вы думаете? А? А? А? А? Отпилить! Отпилить! Отпилить! – Исихара продолжал подскакивать, точно маленький ребенок, который просит маму приготовить для пикника рисовые колобки вместо сэндвичей. – Хотя дело это не простое, – добавил он. – Видели фильмы про якудза? А? Тут не годится ни мясной нож, ни даже армейский швейцарский. Ага! Нужна пила.

Узнав у Нобуэ, где тот хранит свои инструменты, Исихара принес складную ножовку для обрезания садовых деревьев. Осмотрев ее ощетинившиеся зубья, Исихара было снова захохотал, но сразу же оборвал смех на самой высокой ноте и часто-часто заморгал. Надо заметить, что глаза у Исихары были совершенно особые, не такие, как у нормальных представителей человеческого племени – или любых земноводных, рептилий и птиц, и даже ископаемых чудовищ и инопланетян из фантастических фильмов. Когда он моргал, веки издавали ясно слышимый звук наподобие щелчка – во всяком случае, звукоподражание «щелк» описывает его лучше всего. Не мягкий щелчок осторожно закрываемой двери, а скорее хруст трескающегося стекла. «Хей-хей-хей-хей!» – снова запел Исихара, продолжая прыгать по комнате, хлопать глазами и хохотать, точно расстроенное пианино под пальцами гениального, но съехавшего с катушек музыканта.

– Я добыл пилу, я добыл пилу, я добыл пилу! – блажил Исихара. – И пусть Яно-рин не якудза, палец ему отхвачу! Йа! Йа! Хей-хей-хей! Ведь я прав, правильно? А напишите-ка на кандзи[19] слово «правильно» – раз, два, три, четыре, пять штрихов – и как это читается? Тадасии, вот как! Ведь я по фамилии Тадасии, Исихара Тадасии, правильно? Точно! Йа-йа-йа-йа! Я ведь прав? Держите-ка его покрепче, а я уж рубану, как Кикори-но-Ёсаку[20]: ки-и-и, к-о-о, ри-и-и, но-о-о! И Яно без пальца!

И хотя Исихара распевал всю эту чепуху скорее для себя, вскоре его энергия передалась остальным друзьям. Первым к нему присоединился Нобуэ, который тоже стал прыгать и смеяться.

– Именно, именно, именно так! Исихара-кун совершенно прав! – заорал он, а тут и все остальные принялись скакать по комнате, да так, что пол затрещал.

– Отпилить ему палец! Отпилить! Отпилить! – С этими словами Нобуэ и Сугияма схватили в охапку Яно, который упорно продолжал петь про холм над бухтой, хотя в таком шуме его все равно никто не слышал.

Исихара, размахивая пилой, издал переходящий почти в ультразвук вопль: «Хай-лю-лю-лю-лю-лю!» – и тут Яно, видимо, подключился к некоему источнику сверхсилы. Проще говоря, он пришел в себя и разжал пальцы.

«Токарев» с грохотом упал на пол.

– Вот блин, – выдохнул Исихара. – Все веселье обломал.

– Когда говорят о пистолете Токарева, невольно вспоминается Советский Союз, однако… – Указательный палец Яно был мертвенно бледен и так раздулся, словно его несколько дней вымачивали в морской воде, но его хозяин сохранял завидное хладнокровие.

Все обрадовались, что их друг снова пришел в себя, – кроме Исихары, который, не выпуская ножовки из рук, продолжал бубнить себе под нос и демонстративно не обращал внимания на Яно.

– Уверен, – продолжал Яно, – вам известно, если вы читаете газеты и смотрите новости, что на самом деле эта модель называется «Тип пятьдесят четыре»[21] и производится в Китае…

Яно умолял друзей оставить ему пистолет, но Нобуэ и остальные убедили его, что от оружия нужно избавиться. Было решено закинуть «ТТ» в один из строительных контейнеров для мусора, великое множество которых стояло у стройплощадок рядом с городком Фучу. И поехать туда надо всем вместе, чтобы не дать Яно потихоньку присвоить пистолет.

– Это самая распространенная модель на японском черном рынке, хотя я, понятное дело, держал его в руках в первый раз, – продолжал рассказывать Яно.

Хоть он и согласился с решением выкинуть «Токарев», но продолжал тянуть время. Сначала измазал одну сторону пистолета чернилами и попытался получить оттиск на листе бумаги, чтобы сохранить его на память, как иногда поступают рыбаки, изловившие редкий или интересный экземпляр. Затем полностью разобрал «ТТ» и заменил некоторые рабочие детали частями из моделей, тщательно замотав ставший совершенно бесполезным пистолет скотчем. В свое время Яно посмотрел столько фильмов и прочитал столько романов, где оружию отводилась едва ли не главная роль, что справился с этой работой безо всяких проблем.

– На самом деле его даже нельзя назвать «Токаревым», – объяснял он. – В сущности это «Блэк стар». А «Блэк стар», как вам известно, впервые вышла в пятьдесят первом году.

Разумеется, ни один из приятелей об этом даже не слыхал.

– «Пятьдесят четвертый» был улучшенной копией «пятьдесят первого», но поскольку они оба почти идентичны поздним модификациям «ТТ», полагаю, что наш ствол смело можно называть «Токаревым». Этот пистолет отличается одной особенностью: если его не наставишь прямо в голову или в висок, как я и проделал с этой оба-сан, то запросто промахнешься. Даже якудза не очень любят использовать «пятьдесят четвертый», поскольку трудно угадать, куда полетит выпущенная из него пуля. Хотя, с другой стороны, девятимиллиметровый патрон обеспечивает неплохую убойную силу.