Лелюхин знал, что ему льстят, но старику и лесть в сладость.
– Да чем же помог?
– Не задавали глупых вопросов.
Надев пальто, Пушкин пожелал ему доброго вечера. Было известно, что Лелюхин засиживается допоздна в приемном отделении сыска: семьи у него не было, жил бобылем, в квартиру возвращался переночевать. Вот до чего доводит полицейская служба.
– А ты куда, Алеша?
– Пойду искать новый метод решения, – ответил Пушкин.
– Смотри не рискуй зря, – сам не зная отчего, сказал Василий Яковлевич.
При всем желании этого Пушкин обещать не мог.
• 39 •
Манеру француза Актаев скорее угадал, чем понял. Прежде чем войти, месье три раза проходил мимо, будто оценивая обстановку. После чего быстро заходил. Только сегодня утром, когда проспал, вбежал не глядя. Сейчас Актаев уже понял, куда метит объект. Чтобы не быть замеченным, его надо было опередить. Что Актаев и сделал, войдя первым в ресторан гостиницы «Континенталь». Оглядев зал, он наметил, какой столик выберет француз: подальше от глаз, в самом дальнем углу. Где-то поблизости надо занять позицию.
Предположение оказалось верным: войдя в зал, месье Жано попросил у официанта место как можно дальше от сцены. Против обычных пожеланий гостей. Эту встречу месье Жано ждал с большим волнением. Если месье Лазарев не придет, то ниточка оборвется. Уже навсегда. Официанту он заказал крепкий бульон и булочку, чтобы отбить запах блинов, который витал и здесь. Блины ели все, кто пришел на ранний ужин. Столики заполнялись, и месье Жано видел, что перед каждым гостем вырастает горка блинов. Не такая, как в трактире, но все же…
Он так нервничал, что съел бульон, не чувствуя обжигающего жара. До встречи оставалось еще четверть часа, и месье Жано попросил у официанта кофе, самого крепкого, какой могли сварить в Москве. Сидеть на месте, изображая утомленного гостя, было труднее всего. Месье Жано прижался к спинке стула и стал разглядывать гостей, чтобы хоть чем-то отвлечь наползавшие мысли. Он убеждал себя, что все будет отлично. От этого становилось только страшнее.
Минутная стрелка вышла за пять минут от намеченного. Месье Жано убедил себя, что такое опоздание нельзя считать опозданием. В Москве ужасные дороги, лошадь завязла в сугробе или медведь попался на пути. Ну или что случается в этой дикой стране.
Прошло еще пять минут. Месье Жано почти потерял надежду. И не хотел думать больше ни о чем. Как вдруг на входе в зал он заметил знакомый силуэт. Официант повел молодого человека по проходу.
Месье Жано встал слишком поспешно, приветствуя долгожданного гостя.
– Прошу простить, что не был утром и опоздал сейчас, – сказал месье Лазарев, присаживаясь к столу. – Возникли обстоятельства…
Месье Жано готов был простить любые обстоятельства ради того, чтобы увидеть дорогого для него гостя.
– Какие пустяки, какие могут быть извинения! – проговорил он со вздохом облегчения. – Позвольте угостить ужином… Все что угодно, только не блины…
– Здесь пекут отменные, попробуйте…
Ради того, чтобы получить желаемое, месье Жано готов был согласиться на блины. Но месье Лазарев отказался, у него было мало времени.
– Я обещал предоставить вам некоторые доказательства, – сказал он, залезая во внутренний карман сюртука.
– Буду крайне признателен.
На стол легли четыре квитанции страхового общества Mutuelle Vie, отделение в Ницце. Лицо, в пользу которого был заключен договор страхования жизни, получало по ним тридцать тысяч франков. Квитанций было три, а лицо, получавшее страховую премию, – одно. Общий приз составил девяносто тысяч франков
[15]. Сумма довольно внушительная. И крайне неприятная для страхового общества. Страховщики не любят расставаться с деньгами: чужие они берут легко и уверенно, свои отдавать не спешат. Это были доказательства, которых не хватало. Молодой человек не выпускал их из рук. Месье Жано оставалось только пожирать их глазами.
– Это то, что я думаю?
– Совершенно верно. Прямое доказательство обмана и умышленного убийства.
– Позволим решать суду…
– Главное, чтобы точку в приговоре поставила гильотина…
Решимость месье Лазарева и вызывала восхищение, и пугала. Трудно ожидать в молодом человеке такой беспощадности. Все-таки русские – очень жестокий народ. Легенды о загадочной русской душе – пустые сказки. Месье Жано окончательно убедился в этом.
– Важные улики, но недостаточные, – сказал он, беспомощно наблюдая, как квитанции исчезают в сюртуке.
– У меня есть куда более веские доказательства.
– Позвольте узнать какие.
– Вас устроит свидетель?
Месье Жано устроило бы и меньшее.
– Что он будет готов рассказать?
– Все, что знает. И видел…
– Можете назвать его имя?
– О нет, месье… Для этого не пришло еще время. Уверяю вас, это будет настоящий свидетель.
Француз молитвенно сложил ладони:
– Прошу, пожалейте мое любопытство, месье: свидетель мужчина или женщина?
– Не имеет значения, – последовал быстрый ответ. – Главное, что свидетель готов будет дать показания…
– Когда я буду иметь честь познакомиться с ним?
Месье Лазарев не успел ответить. Оглянувшись, он увидел в зале что-то, что вызвало его тревогу. Месье Жано это сразу отметил. И не мог понять причины: в зал зашли совершенно обычные гости.
– Прошу простить, мне надо срочно вас покинуть, – сказал молодой человек, пригибаясь к столу.
– Но месье…
Уговоры были бесполезны. Назначили новое место встречи на завтра. Когда тайна будет открыта почти окончательно. После чего месье Лазарев стремительно покинул зал. Несмотря на его странное поведение, результат встречи был чудесным. Месье Жано воочию наблюдал улики, ради которых приехал в Россию. Оставалось совсем немного: дождаться завтрашней встречи.
Самое невероятное с месье Жано случилось в следующее мгновение: он ощутил неукротимое желание наесться блинов. Наесться снова. Желание было столь дико и нелепо, что противиться ему не представлялось возможным. Особенно в ресторане. И месье Жано поддался. Официанту были заказаны блины с закусками.
Посматривая, как француз взялся за старое, Актаев только диву давался: и как человек себя не жалеет. Ведь вчера чуть ума не лишился. И вот опять. Помешать новому обжорству Актаев не мог. Зато разобрал главное: где французу назначили встречу завтра. Во всяком случае, Актаев надеялся, что слово «Bazar» подслушал верно. Базаров в Москве не было со времен монголо-татарского ига. А нынче и вовсе остался один. Очень знаменитый «базар».
• 40 •
Хозяйство кулинарных курсов Общества распространения домашних знаний между женщин держалось на единственном мужчине. Точнее говоря – мужике. Как часто бывает в благоустроенном государстве Российском.
Корнеич за одно жалованье служил истопником и плотником, провиантмейстером и кухонным мальчонкой, дворником и на все руки мастером. Кулинарное искусство будущих жен и домашних хозяек держалось на покорности Корнеича. Он делал все, что ему приказывали, и не умел отказывать. Чем женщины, надо сказать, пользовались бессовестно. Мадам Андреева, Ольга Семеновна, которая обучала дам премудрости кулинарного искусства, помыкала Корнеичем как хотела. Перед началом занятий ему полагалось тщательно вымести учебную кухню, начистить кастрюли и сковороды, растопить печь и протереть столы. Золушка имела шанс стать принцессой. У Корнеича такого шанса не было. Он так привык к женским приказам, к власти мадам Андреевой, что находил в этом стабильное устройство жизни.
Вчера дамы придумали устроить проводы Масленицы в воскресенье. В качестве экзамена испекут блины, а потом пойдут на пруд провожать Масленицу. То есть, по старому обычаю, не жечь, а топить куклу. Что должно означать конец зимы. Обряд назывался «похороны Масленицы» и был чрезвычайно популярен в подмосковных селах. Дамы, жившие на дачах или в собственных имениях, слышали про обычай от местных баб. А что деревенская баба наплетет языком, городской мадам непременно повторить надо.
Идея была принята с общим восторгом и визгом. В результате Корнеичу поручили соорудить куклу Масленицы. Которую он же и понесет в воскресенье. Не дамы же будут пачкать ручки, они будут народные песни распевать, точно по книжке. Заодно Корнеичу приказали сделать прорубь на Пресненском пруду. Куда будут топить Масленицу. Прорубь не к спеху, понадобится утром в воскресенье. А сейчас – сооружать главную героиню праздника.
На учениц и мадам Андрееву Корнеич никогда не обижался. Считал их проказливыми детишками, которых надо баловать и потакать их шалостям. Что, в сущности, глубоко верный и неоспоримый подход к женщинам. Который ведет к миру полов и вообще миру во всем мире. Такие высокие материи Корнеичу были недоступны. О них он не догадывался. А занимался простыми и нужными делами. Нашел в запасах сарая старое платье, цветастое с широкой юбкой, и дырявый мешок. Из длинной березовой жерди и жерди короткой сколотил прочную крестовину. В навершие крестовины натянул мешок, из которого выйдет голова Масленицы, натянул платье, прихватив рукава бечевкой, и принялся набивать сеном, как набивают чучело. Сидя во дворе, чтобы не мусорить на кухне, Корнеич трудился не спеша и основательно. Масленица выходила дородной, упитанной девахой, фигурой похожей на мадам Андрееву.
Во дворе появилась незнакомая фигура. Потому, что фигура была мужская. Корнеич прищурился, разглядывая гостя, про себя решив, что кто-то из мужей захотел встретить будущую звезду домашней кухни. В темноте господин в черном пальто был плохо различим.
– Припозднились, господин хороший, – сказал он подошедшему мужчине.
– Занятия кончились?
– Разбежались барышни, одна мадам Андреева не угомонилась. Так что припозднились. – Корнеич методично набивал сено.
– Вам знакома баронесса фон Шталь?
– Как не знакома, знакома… Стрекоза… Только сегодня не было ее, летает где-то… Лето красное пропела…
– С ней вчера случилась неприятность…
Корнеич только хмыкнул.
– Это называется: пекли блин, напекли угольков… Суета одна… Сожгла баронесса сковороду, вонищу такую развела, что мадам Андреева меня чуть скалкой не прибила: дескать, куда глядел? За провиантом отправился, вот куда… Гоняют, как вшивого по бане… Вот Масленицу удумали делать…
Мужик готов был изливать душу. Помочь ему в этом Пушкин не мог. Он вошел в кухню через черный ход. Как и должен был войти тот, кто подкрался к Агате. Мадам Андреева колдовала у плиты, грохоча медной сковородкой. Увидеть его не могла, стояла спиной к дверному проему. Пушкин подошел так близко, что мог бы ударить поленом. Если бы захватил полено с собой. Он только занес руки и быстро опустил. Тут только мадам Андреева ощутила движение, оглянулась и испуганно охнула.
– Ай!.. Фу, напугали… – сказала она, сталкивая сковородку на холодную часть плиты. – У нас мужчинам бывать не полагается… Тем более в верхней одежде. Прошу вас покинуть кухню.
Мадам Андреева была затянута в широченный белый фартук, закатанные рукава платья обнажали крепкие, мясистые руки. Удар поварихи мог оказаться крепким.
Чтобы избежать дальнейших уговоров, Пушкин назвался официально. Чем не произвел никакого впечатления.
– Сыскная? А что вы тут забыли? У нас порядок и кулинарные тайны…
– Вчера с вашей ученицей, баронессой фон Шталь, произошел неприятный случай.
Пушкин не успел договорить, а мадам Андреева начала смеяться в голос. Смех сотрясал ее так, что обширный бюст ходил волнами.
– Ой, не могу, – проговорила она, утирая слезы. – Ну баронесса, ну выдумщица, сожгла сковороду и побежала в сыск жаловаться… Такого еще не видала…
– На баронессу было совершено нападение.
По выражению лица мадам Андреевой нельзя было сомневаться: она считала все, что говорит этот мужчина, полной чушью.
– Неужели? И с чем напали: со скалкой или с кухонным ножом?
– Ее пытались ударить поленом. Баронесса испугалась и убежала. Полено должно было лежать здесь, посреди кухни. Вы его нашли?
Тон, каким разговаривал полицейский господин, немного остудил мадам Андрееву. Тем более за валявшееся не на месте полено крепко попало Корнеичу. Чтобы не мусорил и держал кухню в чистоте перед занятиями.
– Ну, было какое-то полено, – нехотя призналась она. – Давно сожгли в печке…
– Могу взглянуть на сковороду, которую сожгла баронесса?
Повариха отошла к кухонному шкафу, достала с нижней полки сковороду и протянула Пушкину:
– Вот, извольте…
В руке мадам Андреевой чугунная вещь казалась пушинкой. Ощутив, насколько тяжела сковородка на самом деле, Пушкин повернул ее днищем к себе. С краю виднелся приставший кусочек чего-то.
– Вынужден изъять эту вещь, – сказал он.
– Как вам угодно, – мадам Андреева простилась с погибшей сковородой легким взмахом руки. – Баронесса сама купила, сама сожгла. Ничего, другую купит… Вам в оберточную завернуть или так понесете драгоценность?
Гулять по вечерней Москве с чугунной сковородкой Пушкин счел излишней дерзостью. Многие городовые его знают. Еще пойдут разговоры, что чиновник сыска увлекся готовкой. От такого пятна не отмоешься. Пристанет хуже нагара.
• 41 •
Одинокая дама, которую охватило желание поесть блинов, попадала в трудное положение. Желание есть, девать его некуда. Зайти в трактир, где вкусно и дешево, не каждая решится. Гостью, конечно, не прогонят и за стол усадят, но кривые ухмылочки официантов и масленые взгляды мужчин испортят любой аппетит. Даже такой закаленный, как у Агаты.
Оценив свои силы, она отказалась отведать блинов у Тестова. Знаменитый трактир располагался на Театральной площади в доме Патрикеева и был славен не менее Царь-пушки или Красной площади. А может, и более. Многие приезжали в Москву за тем, чтобы отведать у Тестова гурьевской каши, молочного поросенка и блинов, которые пекли не переставая. Трактир еще хранил традиции старого быта и купеческих привычек сытно и обильно поесть, за что был любим коренными москвичами и понимающими городовыми
[16]. Вот только один недостаток имелся у Тестова: женщинам там делать было нечего. Пока еще владелец не пошел на поводу публики и не переделал трактир в ресторан на западный манер.
На Театральной, рядом с трактиром, возвышалась гостиница «Континенталь». В ресторане гостиницы тоже печь блины умели. Не такие пуховые, как у Тестова, но вполне достойные. Главное, что даму без сопровождения обслужат со старанием. И косым взглядом не оскорбят. Выбор Агата сделала не раздумывая. Как обычно. Она вошла в зал, в котором собиралась вечерняя публика, и попросила столик подальше от сцены. Она хотела всего лишь наесться блинами. Официант выразил свое почтение и принял заказ не совсем дамского размера. Агата решила ни в чем себе не отказывать: икра, рыба, яичная заправка, ну и прочее разнообразие. Она зашла так далеко, что приказала подать бутылку рейнского белого. Чем заслужила уважение официанта. При таком размахе он рассчитывал на щедрые чаевые.
В этот вечер Агату не интересовало ничего, кроме блинов. Она бегло осмотрела зал и не нашла ничего занимательного. Что было к лучшему. Если бы вдруг оказался кто-то из старых знакомых баронессы фон Шталь или других, не менее эффектных ее героинь, с блинами пришлось распрощаться.
Чрезвычайно быстро вернулся официант и принялся метать на стол закуски, а в довершение стопку вожделенных блинов, три дюжины. Заказ истинно купеческий. Налив даме бокал белого, пожелал приятного аппетита, что было излишне, и с поклоном удалился.
Агата облизнулась и проглотила слюну. Как тот волк, что залез в овчарню к беспомощным овечкам. И теперь покажет им настоящий финал сказок «Про семеро козлят» и «Про Красную Шапочку». Агата положила на тарелку блин, густо намазала икрой свежей зернистой, добавила яичной заправки, грибочков соленых, лучка, жаренного в чухонском масле, свернула, посыпала тертым сыром и, окончательно потеряв чувство меры, шлепнула поверху ложку густой сметаны. Блин получился чудовищно-прекрасным, каким и должен быть масленичный блин, безмерный в изобилии.
Все-таки Агата не была бы сама собой, если б не отмечала удивленные взгляды мужчин за соседними столиками. Пиршество одинокой дамы вызвало искренний интерес. Агата сочла, что невинный спектакль только придаст вечеру легкой пикантности.
Нарочно неторопливо она отрезала шмат блина, с обоих концов которого истекала многообразная сочность, подхватила на вилку и, по-волчьи раззявив рот, занесла, как сажают лопату в русскую печь. Сомкнув челюсти, она стала жевать с таким смаком и чистым удовольствием, какой дарит блин на первом, самом волшебном куске. Раздался возглас восторга. Кто-то из гостей наслаждался зрелищем с аппетитом вкушающей дамы, не думающей о таких глупостях, как талия и полнота. Дама ела в свое удовольствие. К тому же была недурна, с хорошенькой фигуркой. Что добавляло красок.
Насквозь видя мужчин, Агата позволяла наслаждаться собою. Большего от них не требовалось. Она знала, какое произвела впечатление, и была довольна, что умеет держать интерес мужчин, совершенно не нужных ей. Сыграв премьеру, Агата куда спокойнее занялась блином. Не забыв перед этим отпить приличный глоток рейнского. Под блины немецкое шло легко, как детский компот. Покончив с половиной блина, она безо всякой цели посмотрела на вход в зал. Перед официантом стоял дородный господин, который указывал на столик поближе к сцене. Появление его было столь странным, что Агата не поверила глазам своим. Быть может, перепутала издалека?
Отложив вилку с ножом и промокнув губы, она встала, чтобы лучше разглядеть. Зрение у нее было достаточным, щуриться не приходилось. Яркий свет немного путал, расстояние не позволяло убедиться наверняка. Что для Агаты было неприемлемо.
Она двинулась по направлению к парадным дверям. Просто для того, чтобы убедиться, что не сошла с ума. Ну и проверить память на мужские лица. Проходя мимо столика, зацепилась платьем и вынуждена была отвлечься, чтобы вынуть из ловушки подол. Разумеется, с помощью мужчины, бросившегося на выручку. Когда Агата стала свободна, в дверях ресторана не было того, кто вызвал интерес. У гардероба мелькнула его спина. Господин решительно исчезал. Мучиться в догадках Агата не привыкла. Ей требовалось узнать правду. Чего бы это ни стоило. Прямо сейчас…
• 42 •
1-й участок Арбатской части пребывал в вечернем умиротворении. Дневные происшествия уже случились, ночные еще собирались случаться.
Пристав, капитан Игорь Львович Нефедьев, отбыл откушать блинов в трактир, где ему были рады, как дорогому гостю. Его помощник, подпоручик Трашантый, оставленный на хозяйстве, завидев чиновника сыска, который недавно устроил несколько незабываемых дней, ощутил, как душа ушла в пятки. Но быстро сообразил, что в этот раз господин Пушкин не сможет взбаламутить их участок. Потому как дел, касаемых сыска, участок не заводил. Однако Трашантый отметил, что под мышкой Пушкин держит некий предмет, завернутый в бумагу, подозрительной формы.
Возбуждая опасения, которые не вполне погасли в душе Трашантого, Пушкин спросил, на месте ли Преображенский. Подпоручик сказал, что тот находится в медицинской. А сам подумал: не пора ли посылать за приставом, мало ли что…
Участковый доктор нес полицейскую службу. То есть пребывал в участке с девяти утра до десяти вечера с перерывом на обед и шестичасовой чай. Когда к нему не приводили раненых и не привозили мертвых, он потихоньку занимался любимым делом: читал книги по криминалистике. Русских книг не было, он, как любой культурный человек, читал на немецком и французском, неплохо понимал английский. Свои увлечения доктор тщательно скрывал, считая за лучшее не высовываться. Ну станет известно, что изучает криминалистику, ну будут дергать по любому поводу. Жалованья не прибавят, а взыскания найдутся. Чтобы серьезно заниматься криминалистикой, нужна лаборатория, химические вещества и приборы. А у него в наличии спиртовая горелка, лупа да набор простейших хирургических инструментов. Вот и вся криминалистика.
Преображенский сунул книгу в ящик стола, но Пушкин успел заметить обложку учебника Гофмана.
– Тайну не выдам, – сказал он, садясь на смотровую кушетку и положив рядом вещь в бумажной обертке.
– Давно вас не видел, господин Пушкин. – Доктор торопливо закрыл ящик на замок.
– С начала января. Не было повода.
– У нас вроде ничего заслуживающего ваш интерес нет, – сказал Преображенский и добавил: – К счастью, нет.
– Дело проходит по 1-му участку Пресненской части…
– Ну, прямо камень с души. Там у них доктор Воздвиженский имеется…
– Доктор имеется, а толку нет, – сказал Пушкин. – Умеет подтверждать очевидное.
– Вы слишком строги, господин Пушкин.
– Называю вещи своими именами. Некоторым это не нравится.
Преображенский хмыкнул: этот чиновник сыска вызывал у него нечто вроде уважения. Хотя доктор не ценил никого, кроме себя. Глубоко в душе, конечно.
– Чем же я могу вам помочь?
– У вас, Павел Яковлевич, меткий глаз. Вы умеете делать выводы. Умеете анализировать факты и читаете важные книги по криминалистике. Что заменяет лабораторию.
Комплимент был такого сорта, что не мог не понравиться. Пушкин говорил, что думал, и это было самое ценное. Преображенский понял, что его не просто высоко оценили, а считают настоящим криминалистом. То есть тем, кем он желал быть. Чтобы приблизиться к славе великого Аполлона Григорьевича Лебедева. Об этом можно было только мечтать. Тем не менее доктор ощутил желание сделать для чиновника сыска все, что тот попросит.
– Опять загадку раскопали, – не замечая, как проявляет интерес, сказал доктор. – Помню-помню тот волшебный шарик. Один у меня хранится… Оставил на память…
Павел Яковлевич поскромничал: негласно он собирал коллекцию предметов, которые оставались после различных дел. Как настоящий криминалист.
– Новый шарик на булавке, – сказал Пушкин, вынимая из кармана пиджака вещь, которую полчаса назад ему отдал доктор Воздвиженский. Даже уговаривать не пришлось. Уговаривать Преображенского тоже не пришлось. Приняв булавку пинцетом, он стал рассматривать в лупу. Как коллекционер рассматривает редкую монету.
– Милая вещица. Откуда достали?
– Из горла убитого…
– Доктор Воздвиженский считает, что булавка в горле может убить? – с презрением спросил доктор.
– У погибшего свернута шея. В результате падения с высоты. Булавка – чтобы лишить сопротивления и столкнуть.
Преображенский кивнул:
– Это возможно… А я уж решил, что в Пресненском совсем обленились… Если все известно, что остается мне?
– Что за булавка? – спросил Пушкин. – Для портных и модисток великовата.
Доктор все еще держал булавку пинцетом.
– Ответ в каждом каталоге магазина, торгующего товарами для досуга, рукоделия, играми и детскими игрушками, ну хоть конторы Шварцкопфа…
– Булавка для вышивания?
– Энтомологическая булавка… Судя по длине – номер семь, для крупных экземпляров. Производят и в Германии, и в Британии, и в Австро-Венгрии, и много где еще… В упаковке традиционно по сто штук. Какой марки, сказать не смогу, простите…
– Накалывать бабочек для коллекции.
– И жуков. Булавку удерживают за шарик большим и указательным пальцами, легким движением прокалывают спинку засушенного насекомого и втыкают в планшет.
– Держать неудобно.
– Очень. Нужна привычка и тренировка, иначе испортите экземпляр бабочки, – доктор протянул булавку. – В бумаге, полагаю, ваш подарок невесте?
Павел Яковлевич подтвердил репутацию своего глаза: глаз был острый. Шурша оберткой, Пушкин извлек погибшую сковороду и двумя руками протянул доктору. Чем вызвал у него некоторое удивление.
– Неужели сковородкой добили того, кого ткнули булавкой? – спросил он.
– Эти предметы не связаны… Одна дама отбивалась от нападения. Ударила нападавшего по лицу… Можете определить, что прилипло к раскаленному днищу?
Убедившись, что над ним не шутят, Преображенский положил сковороду перед собой. Отскоблив пинцетом прилипшее, зажег горелку и поднес на пинцете к язычку пламени. Клочок вспыхнул и закрутился, окончательно превратившись в уголек. Запахло паленым. Доктор готов был вынести вердикт:
– Шерсть. Добротная английская шерсть. Легкая и теплая.
– Шарф?
– Вероятно… Неужели злодей замотал лицо, чтобы не узнали?
– Вопрос не так прост, – ответил Пушкин. – Мог замерзнуть, ожидая на морозе.
Открытия раззадорили Павла Яковлевича.
– Как жаль, что у нас в полиции нет образцов тканей. – Он встал и принялся ходить по медицинской. – Положили бы рядышком два лоскута – и пожалуйста, известна лавка, где куплено. А там ниточка тянется дальше… В Петербурге, в департаменте полиции, наверняка уже имеют нечто подобное…
– Справимся без Петербурга. – Пушкин закрыл чугунку бумагой. – Позвольте у вас оставить. В приличный дом со своей сковородой не ходят…
Преображенский не возражал. Дел в участке все равно никаких, а ему страсть как захотелось изучить нагар. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится для решения криминалистической загадки.
• 43 •
Она так спешила, что выскочила из «Континенталя» в распахнутом полушубке. Гордое перышко угрожающе помахивало прохожим, чтобы сторонились.
Догнать не получалось. Агата не думала, что будет, когда настигнет уходящего. Такие мелочи, как бессовестное нарушение приличий (дама первой обращается к незнакомому мужчине – какой позор!), меньше всего волновали ее. Желание требовало удовлетворения: или убедиться в ошибке, или узнать нечто новое. Агата была уверена, что здесь что-то кроется. Хотя бы потому, что господин, только зашедший в ресторан, не будет бросать ужин просто так.
Исчезающая в темноте спина дразнила. Господин пересек Театральную площадь, свернул на Воскресенскую и устремился в Иверские ворота. Дальше – Красная площадь и толчея.
Последние дни Масленицы народ московский гулял на площадях. На Красной площади, зажатой крепостной стеной Кремля и только построенными Верхними торговыми рядами, царило столпотворение. В четыре ряда стояли палатки торговцев всем, что можно съесть и выпить в масленичную неделю (без мясного!). А между ними бродила и жевала самая разношерстная публика. В праздник все равны – и барыня, и мастеровой. Потому что радость, обжорство и веселье не знают различий.
Главным развлечением на площади, кроме еды и торговли, была ледяная горка. Довольно высокая: площадка, на которую вела лесенка с перилами, возвышалась в три человеческих роста, если не больше. Чтобы от спуска замирало сердце. Сердца замирали. Особенно у барышень. Под визг и смех они скатывались прямо в руки кавалеров. Что было дозволительными объятиями на людях. Забраться наверх горки по хлипким и скользким ступенькам только казалось просто: на середине лестницы высота была приличной, некоторым приходилось преодолевать страх. Не у каждой дамы на это хватало сил.
Агата не знала страха. В толчее она давно потеряла того, за кем следовала. Потеряла, наверное, окончательно. Хуже всего, что загадка осталась не раскрытой. Оставался последний шанс. Агата довольно грубо вклинилась между дамами и господами, которые выстроились в очередь на лестницу. Ей делали замечания, она не слышала. Пока на забралась на самый верх.
На площадке было тесно. Кое-кто из барышень, глянув вниз, не решался съехать. Отступать им было некуда: ступеньки заняты, назад не пускают. Они испуганно жались к перилам, создавая толчею. Какую могут создать только напуганные барышни. Агате нужно было место, чтобы сверху осмотреть площадь. Как только она протиснулась к перилам, стало очевидно: идея бесполезная. Стояла густая февральская ночь, фонари на площади освещали кишащее море голов. Разобрать в нем хоть что-то было невозможно. Агата потеряла незнакомца окончательно. А был ли он? Может быть, померещилось? Может быть, рейнское и сытный блин ударили в голову? Теперь не узнать.
Оставалось вернуться ни с чем. Агата попробовала протиснуться назад, к лесенке, но не тут-то было. Ее не пускали. Поток затягивал к ледяному спуску. Тешиться масленичным катанием не входило в ее планы. Она попробовала применить силу, но толпа давила и была сильнее.
Быть может, упрямство Агаты одолело, но тут дыхание резко перехватило, боль взорвалась во всем теле, что-то задело воротник полушубка. Ее сильно толкнули. В следующий миг Агата поняла, что падает. Безнадежно падает через перила. Вниз, в темноту. В отчаянии она ухватилась за ледяную деревяшку, скользнувшую в руках, и повалилась спиной назад. Больно ударившись затылком, Агата еще успела понять, что проваливается в окончательную пустоту.
Вниз, вниз, вниз…
• 44 •
На риск идут только романтические натуры. Математик не знает риска. Он всегда просчитывает возможные последствия и точно знает, где больше вероятность найти, а где потерять.
Пушкину не надо было использовать математику, чтобы оценить возможный риск. О чем тут говорить, когда чиновник сыска намеревался нарушить все писаные и неписаные правила. У него не было постановления прокурора или предписания судебного следователя, он не преследовал преступника, не раскрывал дело по горячим следам и вообще не имел открытого дела, то есть того, что могло оправдать приход полицейского в частный дом. К тому же поздним вечером. В случае жалобы на самоуправство Пушкину могло грозить не только строжайшее взыскание, но даже отставка. Если жалоба попадет на дурное настроение обер-полицмейстера. Риск, на который он шел, не стоил результата, который мог получить. Подобных вольностей он никогда себе не позволял.
Тем не менее Пушкин оказался перед домом на Большой Пресненской улице. Сжигая мосты, дернул за рукоятку звонка, свисавшую на кривой проволоке. В глубине прихожей брякнул перезвон колокольчика. Долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась. Вместо горничной или прислуги на пороге стоял господин Малецкий.
– Это вы?
В голосе страхового агента слышалось удивление пополам с огорчением.
– А кого вы ожидали?
– Думал, Валерия Макаровна вернулась, все собрались, а она задерживается, – Малецкий говорил вполголоса и оглядывался.
Пушкин имел полное право уйти: цели его визита попросту не было.
– Позвольте пройти подождать мадемуазель Алабьеву.
Малецкий понял, в какое глупейшее положение попал: исполняет роль лакея в чужом доме. В котором он никто. Напрасно побежал к дверям, чтобы встретить хозяйку и помочь снять шубку. Хотел немного услужить. И вот какой конфуз…
Он отступил в глубину прихожей.
– Извольте, если желаете… Мне какое дело… Я тут в гостях… – сказал он достаточно громко, чтобы его услышали с лестницы, мимикой показав, чтоб на него не держали обиды: нужно хранить в секрете их знакомство.
– Благодарю, справлюсь сам, – ответил Пушкин.
– Не ходите наверх, наши вас знают, – прошептал он. – Сведения мои проверили? Завтра узнаете нечто любопытное… Лазарева опять нет, у нас всякое шепчут… Ну да ладно…
Малецкий побежал по лестнице. Сверху раздались возгласы, в которых можно было разобрать его ответы: «не она» и «какой-то господин».
Пушкину оставалось ждать в прихожей среди вороха пальто. За одеждой виднелось высокое зеркало, отражавшее часть двери напротив вешалки. По старому устройству дома из прихожей вело несколько дверей. Он подумал, что верхом безумия будет заглянуть в комнаты. Даже если створки так призывно приоткрыты…
Вместо отчаянного поступка Пушкин повернул в другую сторону. Свет из верхней гостиной падал на стенку, в которую упиралась лестница. Вместо картин, фотографий или подсвечников ее украшали короба с бабочками и жуками, плотно развешанные в три ряда. Кто-то в семье увлекался насекомыми. Кроме света, из гостиной проникали ароматы масленичного стола. Наверху было довольно тихо. Будто гостям в отсутствие хозяйки поговорить не о чем. Сыграли бы в «Гусика».
– Господин Пушкин?
Возможно, в этом доме принято объясняться в прихожей шепотом.
– Какое счастье, что вы пришли…
Мадам Алабьева в полутьме светилась радостью. Она была в скромном домашнем платье, без украшений и прически.
– Об этом можно только мечтать! Как вы угадали мое желание?
Чиновник сыска окончательно попал в безвыходное положение. Выход из него был только один.
– Что случилось, мадам Алабьева?
Его легонько тронули за рукав, указав отойти в сторону: господа наверху могли подслушать.
– Это так ужасно, – шепотом продолжила Лидия Павловна. – Сегодня утром она напала на меня…
Без лишних вопросов было понятно, кто мог напасть на хозяйку в ее доме…
– С ножом?
– Вылила на себя вазочку клюквенного варенья и опрокинула самовар! Совсем обезумела.
– Это нельзя назвать нападением.
Лидия Павловна довольно картинно заломила руки.
– Вы не понимаете, это подготовка…
– К чему подготовка?
– Я же говорила: она хочет меня убить…
Между заявлением мадам Алабьевой и вареньем на платье падчерицы логическая связь отсутствовала. Что дам чаще всего не смущает. Но чиновнику сыска не годится в качестве аргумента.
– Вы сообщали, что на вас готовит покушение некая баронесса фон Шталь, – сказал он. – При чем тут Валерия Макаровна?
Мадам Алабьева драматично закрыла глаза рукой.
– Валерия окончательно попала под влияние этой ужасной женщины. Пляшет под ее дудку… Делает все, что та придумает своим извращенным умом… Утреннее безобразие – еще один шаг к тому, чтобы выдать мою смерть за случайность… Или окончательно свести меня с ума… Чего они обе добиваются… Это ужасно…
Кажется, Лидия Павловна собиралась приникнуть к плечу Пушкина. Во всяком случае, она сделала похожее движение. Женщине требовалось утешение, и не важно, кто предоставит плечо. Пушкин посторонился.
– Где Валерия Макаровна?
Холодность удержала в рамках приличий. Мадам Алабьева тягостно вздохнула.
– Не имею понятия… Не удивлюсь, если вместе с ужасной баронессой плетет козни. Да, наверняка Валерия у нее…
Теоретически можно предположить, что после кофейной «Эйнема» Агата приведет мадемуазель в дом тетушки. Им будет о чем поговорить втроем. Жаль, что теория вероятностей оценивала такое событие не выше одного процента. Или даже меньше. Нельзя предположить, что Агата Кристафоровна станет обсуждать, как бы ловчее убить мадам Алабьеву.
– Позволите дождаться вашу падчерицу?
Лидия Павловна готова была предоставить не только прихожую, а нижнюю гостиную. Но тут дверь распахнулась, с мороза вошел Кирилл Макарович. Увидев Пушкина, отшатнулся.
– Прощу прощения? – проговорил он, поглядывая на мачеху.
– Прощения должен просить я, – сказал Пушкин, уже понимая, что из авантюры ничего не вышло. Авантюры не его метод. Формула сыска и логика куда эффективнее. Не надо было приходить. – Не смею беспокоить…
Кирилл Маркович стал уговаривать остаться и поужинать, наверху накрыт стол для гостей, все будут рады. Приглашение Пушкин отклонил.
– С вашего разрешения нанесу визит Валерии Макаровне завтра в первой половине дня. Позволите?
– Разве Леры нет дома? – Кирилл Макарович обратился к мадам Алабьевой.
Она ответила кивком.
– В такой час? Где она может быть? Ничего не понимаю…
– Я вам потом объясню, – проговорила Лидия Павловна сквозь зубы.
При семейных разговорах Пушкин был лишний. Он напомнил, что не получил формального разрешения. Кирилл Макарович согласился с легкостью и стал жаловаться на усталость: крупный клиент потребовал, чтобы управляющий лично прибыл к нему для заключения договора. Большие деньги упускать нельзя, пришлось до позднего часа ублажать клиента болтовней о выгоде страхования. Результат стоит того.
Однако уйти ужинать Кириллу Макаровичу было не суждено. Входная дверь в который раз распахнулась, доказывая полезность замков. Даже на Пресне.
В темном проеме показалась фигура, черная, как ночной кошмар. Появление было столь внезапным, что Пушкин не сразу понял, кто явился.
– Что стоите, как столбы соляные? Пригласите войти…
У черного призрака голос был грубоватым, тихим и скрипучим. Каким порой говорят почтенные дамы, привыкшие ругать всех и вся, не важно за что, а просто по причине старческой мудрости. Судя по одеянию, дама занималась иным: молилась за всех. Она была монахиня. В черном облачении с покрывалом чистое белое лицо будто парило в темноте.
– Тетя? – проговорил Кирилл Макарович растерянно, будто в самом деле явилось привидение. – Откуда вы?.. Как?.. Что?.. Мы очень рады…
Монахиня окинула мадам Алабьеву взглядом, который не сулил ничего хорошего. Под его тяжестью Лидия Павловна сжалась. И отступила.
– Вижу, как рады…
Кирилл Макарович засуетился:
– Тетя, проходите… Сейчас ужинать будем… У нас гости…
– Гости? На мясопустной веселье разводите? Пьянствуете? В грехи входите? Масленицу языческую справляете?.. Страха нет, что за грехи ответ придется держать…
– Да мы… Да что… Нет, только блины и рыбка… – Племянник окончательно потерялся. – Почему не упредили, что приезжаете… Я бы встретил…
– Не к тебе приехала. Гляжу, бородку завел, на отца хочешь стать похожим. Так лучше бы о душе подумал. Да что с тобой говорить… Где отец, зови…
Про Пушкина забыли. Монахиня бросила на него взгляд-другой и потеряла интерес. Зачислив в списки неприятных гостей, которым только бы веселиться.
– Батюшки нет, – проговорил Кирилл Макарович.
– Нет? А где же он? – В голосе монахини появилась строгость.
– Отбыл по делам в Ярославль… Вернется на первой неделе Великого поста…
Атмосфера в прихожей не сулила ничего хорошего. Монахиня возвышалась таким грозным монументом, что, казалось, греховодникам-родственникам несдобровать.
– Отбыл? Вот как… Я прибыла из Троице-Одигитриевой Зосимовой пустыни в Москву, а братца и след простыл?
– Тетя, поживите у нас, батюшка вскоре вернется…
– У вас? – Монахиня осмотрела прихожую, словно скопище грехов. И особенно Лидию Павловну. – Ну уж нет…
Племянник еще пытался лепетать и уговаривать, но его оборвали:
– Передай отцу, как вернется: пусть ко мне пожалует. Остановлюсь в Зачатьевской женской обители. В этом доме ноги моей не будет. Так и передай…
Она исчезла в дверном проеме и тьме улицы. Как будто и не было.
Закрыв лицо ладонями, Лидия Павловна сбежала. Кирилл Макарович тонул в тягостных размышлениях. Хуже всего, что свидетелями его позора стали гости, то есть служащие общества. Которые аккуратно толпились наверху лестницы.
В этом доме Пушкин был лишним.
• 45 •
Верчение света-тьмы, света-тьмы, света-тьмы кончилось ударом. От которого зазвенело в ушах и прыснули искорки во тьме век. За темнотой шумела площадь и отчаянно рвался смех. Больше всего Агата не любила, когда смеялись над ней. Такого и припомнить нельзя. Но сейчас она обрадовалась смеху. Рада, что слышит, рада, что чувствует спиной боль и холод…
– Стой, стой, эй, наверху! Барышня разбилась!
– Да не разбилась, жива вон!
– Господа, подождите малость, дайте мадемуазель встать…
– Доктора! Пошлите за доктором!
– Она мертва!
– Держите, держите, чтоб та барышня не съехала!
– Какой ужас!
– Еще одна жертва народного разгула!
– А я говорила тебе: не полезем на горку, – вот чем кончается!
Агата слушала, как галдят. Наконец ей надоело мерзнуть. И она открыла глаза.
– Ну, слава богу! Встать можешь? Где болит? Кости целы?
Ничего более удивительного придумать было нельзя. Над ней склонилась Агата Кристафоровна. Откуда взялась тетушка здесь, на Красной площади, в этот час, Агате не хотелось гадать. Главное, что увидела милое и доброе лицо. Конечно, она мечтала увидеть немного другое лицо, но тетушка оказалась очень кстати.
– Откуда вы взялись? – спросила Агата, пробуя встать, о чем тут же сообщила ее спина, отказавшись поднимать хозяйку. Боль в животе еще можно было терпеть. А в побитой голове звенело и кружилось кувырком.
– Господа, помогите барышне встать! – крикнула тетушка.
Чьи-то добрые руки подхватили Агату и поставили вертикально. Стоять оказалось труднее, чем лежать. Пасть на глазах тетушки и публики Агата не могла себе позволить. И незаметно ловила равновесие.
– Твой кувырок с горки надо в цирке показывать, – приговаривала Агата Кристафоровна, заботливо стряхивая с нее ошметки снега. – Смертельный номер. Что тебя понесло на горку?
Объяснить, почему полезла наверх, у Агаты не хватило сил. Она поправила шапочку, которая чудесным образом уцелела. Перышко, немного помятое, опять встрепенулось. Коснувшись воротника полушубка, Агата уколола палец, охнув от неожиданности. Хотя умела терпеть боль.
– Где болит, дорогуша? Может, прямиком к доктору?
– Благодарю, Агата Кристафоровна, нет нужды… Занозу подцепила с горки…
Нащупав в меху посторонний предмет, Агата вытянула булавку с круглым наконечником.
– Чего только дамы не теряют на горке, – сказала она, швыряя находку в снег. – Кто голову, а кто булавки…
– Твоя головушка цела?
– Я так благодарна, что вы со мной, – Агата порывисто обняла тетушку. – Какая счастливая случайность!
Агата Кристафоровна не стала объяснять, что ради этой случайности убила весь день, перемерзла, истоптала ноги, потратила все силы и деньги на извозчиков. Чтобы следовать за неугомонной мадемуазель. Эксперимент с филерством вышел на славу. Отныне тетушка зареклась следить за кем-нибудь. Пусть сыск развлекается. Если им не лень. А с нее хватит.
– Объясни мне, дорогуша, зачем на горку забралась. Мало у нас развлечений?
– Я следовала за мужчиной, – сказала Агата, не понимая, как странно это звучит.
– Ну да: порой мужчины следуют за нами, а порой мы за ними, – сказала тетушка с легким оттенком ревности в голосе. – Кто таков?
На всякий случай Агата оглянулась. Вокруг бурлили темень и толпа.
– Вы не поверите, – ответила она. – Я и сама себе не верю.
– Что за загадка?
– В том-то и дело… Знаете, кого видела? Самого господина Алабьева…
Тетушка не сразу поняла, что в этом такого. Господин Алабьев имеет право появляться где ему вздумается. Зачем за ним следовать, а тем более залезать на горку? Но тут она вспомнила, что хозяина страхового общества вроде не должно быть в Москве. Значит, прибыл…
– Не стоило того, чтобы сломать шею, – сказала тетушка.