– Знакомьтесь, баронесса фон Шталь, – сказал Пушкин, указывая на Агату. – А это инспектор полиции города Ниццы месье Жано.
Инспектор оказался в затруднительном положении. На пруду он различал слово «баронесса», но не знал, о ком идет речь. Мало ли баронесс в России. И все приезжают в Ниццу.
Сил на улыбки у Агаты не осталась. Она легонько кивнула.
– Та самая? – осторожно спросил инспектор.
– Сейчас выясним… Прежде чем мы выслушаем ваши показания, баронесса, сообщите мне и месье Жано, известны ли вам следующие фамилии: Егоршин, Лялин, Затонский и Саратовский.
Агата ответила молчаливым согласием.
– Сообщите, при каких обстоятельствах вы с ними познакомились. Прошу отвечать по-французски, чтобы наш гость понял.
Она прижалась к печке спиной.
– Прошлым летом в Ницце эти господа познакомились со мной, чтобы изменить своим женам, за что лишились некоторых драгоценностей и денег…
Подобная откровенность месье Жано понравилась.
– В полицию эти господа не заявляли, – сказал он с улыбкой.
– Конечно нет, – ответила Агата. – Им пришлось бы дать пояснение: при каких обстоятельствах их обокрала прекрасная незнакомка…
– Что-нибудь еще известно об этих господах? – продолжил Пушкин.
Он говорил так, будто полчаса назад не спас ее жизнь. Агата не хотела замечать эту холодность.
Айра Левин
– Из газет я узнала, что трое из них погибли в результате несчастных случаев, – сказала она. – Но когда увидела новость, что погиб и Саратовский, решила на всякий случай покинуть Ниццу.
– Почему?
Дочери Медного короля
– Слишком странные совпадения.
– Вы просили их оформить на ваше имя страхование жизни с выплатой страховой премии?
Агата выразительно нахмурилась.
– Что за глупость? Уж вам, господин Пушкин, известно, что у мужчин баронесса фон Шталь забирала деньги и брильянты сразу. После чего исчезала навсегда.
Из кармана сюртука Пушкин вынул четыре листочка и показал. Месье Жано еле сдержался, чтобы не издать радостный клич.
– Судя по этим квитанциям, страховые премии получали вы. Девяносто тысяч франков.
– Господин Пушкин, вы же знаете, что это глупость.
– Французская полиция думает иначе, – ответил он.
Инспектор Жано выразительно кивнул:
– Более того, на вас хотели указать как на убийцу всех четверых.
От такой новости Агата даже оторвалась от печки.
– Кто хотел?
– Валерия Алабьева сообщила месье Жано, что готова предоставить свидетеля преступлений и даже убийцу.
Инспектор подтвердил, как только мог.
– Валерия? – сказала Агата в глубоком изумлении. – Как же она могла так врать… Она же вызвала меня, чтобы я помогла ей… Хорошо, пригласите Валерию, пусть повторит обвинение, глядя мне в глаза…
Часть первая
Пушкин обменялся с месье Жано взглядами, понятными каждому полицейскому. Хоть русскому, хоть французскому.
ДОРОТИ
– Мадемуазель Алабьева погибла, – сказал Пушкин, наблюдая за реакцией Агаты. – Она убита… Мы с инспектором ждем пояснений, как на квитанциях о выдаче денег оказалась ваша фамилия.
1
Агата издала звук, как будто не вынырнула из проруби.
Подумать только, дело было уже на мази, и вот эта идиотка ухитрилась все испортить! Волна ненависти захлестнула его, лицо исказилось. Слава Богу, в окружающей темноте это было незаметно.
– Я поняла… Теперь я поняла… – проговорила она, опустив лицо. – Валерия расспрашивала меня о слабостях мужчин… И я рассказывала на наглядных примерах, чтобы приготовить барышню к жизни…
Она тихо плакала, прижавшись щекой к его плечу. Обнаженной кожей он чувствовал теплые слезы и горячее дыхание. С трудом подавил желание оттолкнуть ее.
– Про всех троих?
Заставив себя расслабиться, он обнял ее, погладил по спине. Его руки были, как лед, и спина показалась ему горячей. Он был весь в холодном поту, ноги дрожали. Это случалось с ним всякий раз, когда что-то непредвиденное заставало его врасплох. Подождав, пока дрожь прекратится, он поправил одеяло и шепотом произнес:
– Четверых… О каждом в отдельности…
— Слезами горю не поможешь.
– Разговоры не объясняют квитанций.
Она послушно постаралась успокоиться, судорожно вздыхая, вытирая глаза краем потрепанного одеяла.
– Это не главное, – Агата собралась, как для прыжка через пропасть. – Несколько раз Валерия брала у меня паспорт. Она говорила, что хочет сыграть в Монте-Карло на рулетке. Не может играть в Ницце в городском казино, чтобы ее случайно не заметил отец. В Монте-Карло не пускают барышень до совершеннолетия.
— Я плачу, потому что так долго молчала. Я давно знала об этом, проходили дни, недели, но я не хотела тебе говорить, пока окончательно не удостоверюсь…
Месье Жано подтвердил молча: не пускают молоденьких барышень к колесу. Все строго.
— А теперь ты уверена?
– Теперь я понимаю, зачем ей был нужен паспорт… И откуда у нее появлялись выигрыши… Какая подлость… И безмерная глупость… С моей стороны, – продолжила Агата, глядя прямо в лицо Пушкину. – Она обыграла меня… Вы были правы: Валерия – совсем не та, за кого я принимала ее… Это урок: с женщинами нельзя дружить… Кроме вашей тетушки…
Он говорил очень тихо, хотя в доме никого не было.
— Да.
Пушкин протянул квитанции Жано. Инспектор принял их, как великую ценность.
– Восторгаюсь вашей дерзостью, мадемуазель, – сказал он с поклоном. – Грабить мужчин и не бояться, что вас разоблачат… Ницца куда меньше Москвы.
— Сколько времени прошло?
– Никакой дерзости, – ответила она. – В ресторанах появлялась роскошная дама в вызывающем платье, а по улицам гуляла скромная женщина в очках и соломенной шляпке… Мужчины не умеют узнавать…
— Почти два месяца… Что нам делать?
– Блестяще! – заявил месье Жано, подумав, что и он бы не смог опознать женщину с разными прическами. – Но позвольте, господа, кого же мадемуазель хотела привести в качестве свидетеля? – спросил он.
Она подняла голову. В темноте он почувствовал на себе ее взгляд.
Вопрос повис в воздухе.
— Ты не назвала врачу своего настоящего имени?
– Она бы привела Валерию Алабьеву, – ответил Пушкин. – Вы же общались с месье Лазаревым. А вместо него пришел свидетель: она сама. Логично и просто…
— Нет, что ты, но он, конечно, догадался об этом. Мне было так стыдно…
Месье Жано осталось только признать факт.
— Если твой отец узнает…
– Но если баронесса не убивала этих несчастных, кто же убил их и супругу месье Алабьева, мадам Полину?
— Что нам делать? — повторила она. И вновь прижалась к нему, тревожно ожидая ответа.
– Вы получите ответ, – Пушкин настолько согрелся, что его стало клонить в сон, он отодвинулся от печки. – Ну а теперь, баронесса, когда французская гильотина вам больше не грозит, жду ваши показания. Переходите на русский… Что с вами случилось?
Он сел на постели, отчасти для того, чтобы придать убедительность своим словам, отчасти, чтобы отодвинуться от нее.
Так много Агата давно не говорила.
— Выслушай меня, Дорри. Тебе хотелось бы, чтобы я сказал, что мы должны немедленно… прямо завтра пожениться. Поверь, мне этого хочется не меньше, чем тебе! — Она слушала его напряженно, не шевелясь. — Но если мы это сделаем — а я даже не знаком с твоим отцом — и через семь месяцев появится ребенок… Можешь себе представить, как он поступит?
— Он не может нам помешать! Мне уже исполнилось восемнадцать, а больше никаких препятствий нет. Что он может сделать?
…Начала с ужина в ресторане гостиницы «Континенталь» и с того, как заметила Алабьева, как преследовала его на Красной площади, а потом упала с ледяной горки. Как на следующее утро решила узнать наверняка, показалось ей или нет, и снова поехала в «Континенталь». Как Алабьев затащил ее в номер и она получила удар по голове. Потом сидела связанная на кровати, а в нее вливали омерзительную водку до бесчувствия. После чего происходившее было как в бреду: не помнит, где была, что делала. Очнулась в сарае, с холщовым мешком на голове.
– Теперь есть основания, чтобы арестовать Алабьева, – закончила она.
— Я не имел в виду расторжение брака…
Вызывать полицейского исправника для проведения ареста Пушкин не спешил.
— Тогда что? Что ты хочешь сказать?
– Вы видели, кто был с Алабьевым? – спросил он.
— Деньги! Вспомни, Дорри, какой человек твой отец, вспомни, что ты мне рассказывала о нем, о его суровости… Твоя мать оступилась… Он узнаёт об этом через восемь лет и разводится с ней, не думая ни о ее слабом здоровье, ни о вас. А к твоему поступку как он отнесется? Да ты просто перестанешь для него существовать… Он не даст тебе ни цента!
– Нет… Не могу вспомнить.
— И пусть! Мне это совершенно безразлично!
– Куда вас возили и где держали?
— А мне нет, Дорри. Не ради себя, клянусь тебе. Только ради тебя! Нам обоим придется оставить университет. Тебе из-за ребенка, а мне для того, чтобы зарабатывать. Но где? Без диплома… Кем я могу стать? Служащим? Рабочим?
– Нет…
— Разве это имеет значение?
– Откуда попали в сарай?
— Имеет, да еще какое! Ты не можешь себе представить, до какой степени это важно. Тебе всего девятнадцать лет, и у тебя всегда были деньги. Ты не знаешь, что такое бедность. Не пройдет и года, как мы возненавидим друг друга.
– Вы мне не верите? – Агата выразила всю обиду, на какую была способна.
— О, нет… нет!
– Верю, – ответил Пушкин. – Но не могу взять господина Алабьева под арест.
— Хорошо, допустим. Мы слишком любим друг друга, чтобы ссориться. Но подумай только, как мы будем жить? В меблированных комнатах, питаясь макаронами семь дней в неделю? Видеть тебя в таких условиях и знать, что это по моей вине… — Он помолчал, потом тихо добавил: — Уж лучше застраховать свою жизнь и выброситься из окна…
– Но почему? Разве мало моего слова?
Она снова разрыдалась.
– Алабьев захлебнулся в проруби, в которую должны были опустить вас…
— А я так хорошо все продумал, — продолжал он мечтательно, успокоительным тоном. — Летом я поехал бы в Нью-Йорк, и ты представила бы меня твоему отцу. Зная от тебя о его вкусах и интересах, я сумел бы ему понравиться… После окончания занятий мы поженились бы. А может быть и раньше… В сентябре мы вернулись бы сюда на два года, сняли бы неподалеку однокомнатную квартиру…
Вместо того чтобы удивиться или выразительно вскрикнуть, как положено барышне, Агата задумалась. Пушкин терпеливо ждал, когда она будет готова. Что же до инспектора, то ему доставляло удовольствие наблюдать за этой девушкой. Даже не понимая, что она говорит.
Она подняла голову:
– Валерия мертва, и Алабьев мертв, – проговорила она, будто подведя итог чему-то очень важному для себя. – Господин Пушкин, вы спрашивали, что я видела в прихожей дома Алабьева…
— Зачем ты говоришь мне все это?
– Чрезвычайно важно.
— Чтобы ты поняла, как все было бы замечательно.
– Ничего существенного: господин Алабьев был прикрыт дверью помещения на первом этаже. Наклонился, чтобы поднять с пола ассигнацию. Заметила я его в отражении зеркала.
— Я и так понимаю! Не хуже, чем ты! Но из-за того, что я беременна и прошло уже два месяца… Чего ты добиваешься? Хочешь меня оставить? Сбежать?
– Вы уверены в этом?
— Нет, нет, что ты, Дорри!
Агата раздраженно махнула рукой:
Он взял ее за плечи, придвинул свое лицо совсем близко.
— В таком случае, мы должны пожениться. У нас нет выбора.
– Видела мельком. Потом вспомнила… Вас еще интересуют мелочи?
– В сыске нет мелочей, – ответил Пушкин.
— Ошибаешься, Дорри, у нас есть выбор.
– Я бы никогда не раскрыла одну тайну… Но раз Валерия мертва и ее отец тоже… Так вот, Кирилл Макарович Алабьев тайно женился во Франции. На ком – мне неизвестно. Он сильно боялся, что отец узнает. Валерия этим пользовалась, как я теперь понимаю…
— О, только не это… — Он почувствовал, что она вся напряглась.
Услышав название своей родины, месье Жано насторожился. Пушкин отвел его в сторону, подальше от Агаты, и попросил отправить с телеграфа срочную депешу в Ниццу. Ну и выполнить одно маленькое поручение. Это будет самая большая помощь франко-русскому полицейскому союзу. Без долгих уговоров месье Жано отдал общий поклон и покинул сыск.
— Выслушай меня, — попросил он. — Об операции и речи нет. Я знаю одного парня, его зовут Герми Ходсен, так вот, у его дяди магазин аптекарских товаров, и Герми работает у него продавцом. Он мог бы достать нужные таблетки. Пойми же, бэби, — добавил он, так как она молчала, — можем мы хотя бы попробовать!
Пушкин подошел к печке. Агата походила на птичку, отогревшуюся в тепле. Но не распушившую перышки. И ждущую, ради кого их распушить.
— Таблетки, — повторила она нерешительно, как будто впервые слышала это слово.
– Это только случайность, что вы греетесь у печки, а не лежите на дне пруда.
— Попробуем! Все еще может быть так чудесно…
Агата подняла глаза. На реснице снова висела капелька. Слезинка.
— Право, не знаю…
– Сегодня Прощеное воскресенье, и я хочу сказать вам… Хочу сказать… Простите мне прегрешения вольные и невольные…
— Послушай, бэби, ты ведь не сомневаешься в том, что я тебя люблю? Я никогда не посоветовал бы тебе ничего опасного… А все еще может обойтись… Представь себе маленькую квартирку, где мы будем совсем одни, где не придется дожидаться, пока хозяйка уйдет в кино…
Пушкин хотел ответить как полагается, что Бог простит и он прощает, но в двери раздался вопль. Вопль радости. Что-то большое метнулось к Агате, схватило в объятия, принялось целовать и приговаривать: «Милая моя, дорогая моя, жива!» Такого порыва чувств от тетушки Пушкин не ожидал.
Наступило долгое молчание.
– Здравствуйте, тетя, – сказал он, напоминая о своем присутствии.
— Разве есть гарантия, что это подействует? А если нет? — сказала она наконец.
– А, и ты здесь. – Племянника не удостоили взглядом. – Агата, милая моя, я думала, что потеряла тебя навсегда… Но почему ты мокрая? Не в прорубь же ты полезла!
— В случае неудачи… — Он осыпал поцелуями ее лоб, щеки, глаза. — В случае неудачи, мы немедленно поженимся и пусть твой отец отправляется ко всем чертям вместе со своими заводами! Клянусь тебе, бэби!
Прижимаясь к Агате Кристафоровне, Агата посматривала на Пушкина и торжествовала. Ну хоть в чем-то…
Он заметил, что она любит, когда он называет ее «бэби», и умело пользовался этим. Ему приходило в голову, что такая реакция указывает на сложность ее отношений с отцом… Он продолжал ласкать ее, говорить нежные слова, и скоро она совсем успокоилась. Они закурили, затягиваясь поочередно одной сигаретой. Огонек, вспыхивавший при каждой затяжке, освещал пушистые белокурые волосы и карие глаза Дороти.
– Я все вам расскажу…
— Пора одеваться, малыш, — сказал он, бросив взгляд на светящийся циферблат своих часов. — Уже десять двадцать, а ты должна быть на месте до одиннадцати.
– Немедленно домой! – К тетушке вернулись командные привычки. Недаром вдова полковника. – Где твоя шуба? А шапочка? Не важно… Вот чья-то шинель, накинешь на себя, быстренько добежим до Страстной площади…
Не отделяя слов от дел, Агата Кристафоровна накинула на Агату шинель и уволокла за собой. Даже не кивнув Пушкину на прощание.
2
Подошел Лелюхин.
Единственный ребенок в семье, он родился в Менасете, поблизости от Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Его отец работал смазчиком на текстильной фабрике в Фолл-Ривер, а мать подрабатывала шитьем. Это была желчная женщина, слишком рано вышедшая замуж за человека, в котором она вскоре разочаровалась…
Мальчик с самого детства понял, что обладает привлекательной наружностью. Приходившие по воскресеньям гости не уставали восхищаться его белокурыми волосами и светлой лазурью глаз. Отец только качал головой. Он упрекал жену за то, что она тратит слишком много времени и денег, наряжая ребенка.
– Алеша, неужто господин Алабьев погиб?
– К сожалению, Василий Яковлевич.
Школьные годы оказались для него самыми счастливыми. Девочек привлекали его красота и обаяние, учителей — неизменная вежливость и внимание; он слушал их с проникновенным видом и никогда не упускал случая улыбнуться, если они шутили; мальчикам же импонировало, что при них он выказывал презрение, как по отношению к учителям, так и к девочкам. Мать его обожала. Постепенно и отец перестал сопротивляться и уже не скрывал своего восхищения сыном.
– Ой, беда… Что же теперь с обществом будет? Столько людей деньги им принесли.
Начав встречаться с девушками, он неизменно выбирал самых красивых и элегантных. В семье случались споры по поводу его гардероба и карманных денег, но отец быстро уступал, а мать уже мечтала о выгодном браке для своего любимца.
Он закончил колледж со всеми мыслимыми отличиями, получив награды за точные науки и математику. В Книге отзывов было записано, что он пользовался особой популярностью среди соучеников, был лучшим танцором и мог рассчитывать на блестящую карьеру.
– Вкладчикам «Стабильности» ничего не грозит.
– Ну, тебе видней… А формула твоя что говорит?
Две недели спустя он был признан годным к военной службе.
– То же, что и прежде, – ответил Пушкин, надевая пальто. – Могу я рассчитывать на вашу помощь и Актаева сегодня вечером?
Всю дорогу до Сан-Франциско его мучила рвота не только потому, что море было неспокойно: его терзала мысль, что он не вернется живым.
О таких пустяках можно было и не спрашивать.
• 75 •
На острове, еще частично занятом японцами, он оторвался от остальных солдат своей роты и оказался в джунглях один. В полной растерянности, не зная куда направиться, он услышал выстрел. Пуля пролетела совсем близко. Воздух наполнился криками испуганных птиц. Он бросился ничком на землю, потом откатился к какому-то кусту, уверенный, что пришел его последний час.
В воскресенье у любой нотариальной конторы неприсутственный день. Тем более на Масленицу. Господин Дейер, Сергей Антонович, не соблюдал правило. Он приходил в выходной день, чтобы поработать в тишине и спокойствии, подальше от домашней суеты и криков детей. Работа его заключалась в том, что он пил чай и читал легкие книжки, до которых был большой любитель.
Птицы успокоились. На одном из деревьев что-то блеснуло. Он догадался, что это наблюдатель, и начал ползти под прикрытием густого подлеска. Все его тело покрылось холодным потом, ноги сотрясала дрожь, такая сильная, что японец мог услышать шуршанье травы. Ружье, казалось ему, весило не меньше тонны, но он не бросал его.
Когда входной колокольчик звякнул, Дейер поморщился, но решил, что клиент не заметил приемные дни, позвонит и уйдет. Но клиент не уходил. Колокольчик звякал так, будто пришедший наверняка знал: хозяин конторы на месте. Чтобы унять противный звон, Дейер отправился лично указать на ошибку. За стеклом двери он увидел незнакомого господина. Нотариус довольно громко, чтобы услышали через стекло, крикнул, что контора закрыта, будет рад видеть завтра. Уходить господин и не думал, а показал книжечку Управления московской городской полиции. Что было чрезвычайно странно: с полицией у нотариуса дел не было. Тем не менее он открыл замок.
Когда он был шагах в двадцати от дерева, то увидел на нем скорчившуюся фигурку. Он поднял ружье, прицелился и выстрелил. На дереве все оставалось неподвижным. Потом оружие наблюдателя неожиданно полетело вниз, а он сам, цепляясь за лианы, спустился на землю и поднял руки. Это был маленький желтый человечек в нелепой маскировке из листьев и веток, испуганно бормотавший непонятные слова.
– Прошу простить за неурочный визит. Дома мне сказали, что вы в конторе… Дело срочное. – И господин представился.
Жалкий вид японца успокоил его. Он перестал дрожать. Ружье уже ничего не весило, теперь оно было продолжением его руки, вытянутой по направлению к этой карикатуре. Бормотанье японца и движения его желтовато-коричневых пальцев выражали мольбу.
Он медленно нажал на курок, не шелохнулся при отдаче, будто и не почувствовал ее. Спокойно наблюдал за тем, как на груди японца расцветает ярко-красный цветок. Маленький человечек соскользнул к его ногам и стал царапать землю пальцами. Крики птиц все еще звенели в воздухе.
Дейеру ничего не оставалось, как пригласить чиновника сыска в кабинет. От чая и закусок Пушкин отказался, в предложенное кресло сел, расстегнув и не сняв пальто.
– 22 февраля, во вторник, к вам прибыл господин Алабьев, чтобы подписать завещание…
Он долго смотрел на распростертое на земле тело, потом повернулся и углубился в джунгли, такой же спокойный и уверенный в себе, как в те дни, когда в колледже поднимался на подиум, чтобы получить очередную награду.
Подобная информация секретной не была, но касалась только отношений нотариуса и его доверителя.
– В чем, собственно, дело? – спросил Дейер, не желая давать полиции поблажку. Нечего совать нос куда не следует.
В 1947 году он был демобилизован и покинул армию, награжденный двумя орденами. Война оставила ему на память небольшой шрам на боку. Вернувшись домой, он узнал, что его отец погиб в автомобильной катастрофе.
– Господин Алабьев прибыл со свидетелями, которые по закону должны были заверить его подпись.
В Менасете ему предложили работу в нескольких местах, но он отказался, так как все они показались ему недостаточно перспективными. Его мать могла жить безбедно на деньги, выплачиваемые по социальному страхованию и прирабатывая шитьем. В течение двух месяцев он получал от федерального правительства двадцать долларов в неделю и наслаждался восхищением своих сограждан, потом решил уехать в Нью-Йорк. Мать попыталась воспротивиться этому, но он уже несколько месяцев был совершеннолетним, и ей пришлось уступить. Соседей удивляло, что, имея возможность продолжить образование за счет государства, он не воспользовался споим правом. Сам он рассматривал университет, как препятствие на пути к успеху.
– Мы действуем строго в рамках закона, – ответил нотариус. Направление разговора все больше ему не нравилось. – В чем ваш вопрос?
В Нью-Йорке он устроился на работу в одном книгоиздательстве. Заведующий персоналом уверял его, что со временем он сумеет занять там блестящее положение, но уже через две недели ему до смерти надоело паковать книги.
– Господин Алабьев всегда пользуется вашими услугами?
После этого он работал продавцом в отделе готового мужского платья универсального магазина. Там он оставался целый месяц, но только для того, чтобы заказать себе несколько костюмов с двадцатипроцентной скидкой.
По московской традиции купцы и прочие деловые люди предпочитали иметь дело с одними и теми же адвокатами и нотариусами. Раз выбрав и не меняя многие годы. А то и передавая от отца к сыну. Дейер, конечно, знал, что Алабьев вел дела через семейного нотариуса Алексея Дорофеевича Соколова, который держит контору в Юшковом переулке, в доме Купеческого общества. Но кто откажется заполучить такого клиента, как владелец страхового общества «Стабильность»?
– Господин Алабьев может выбирать любого нотариуса, имеющего право ведения дел, – Дейер захотел свернуть непонятный разговор. – К чему вы клоните, господин Пушкин? Если хотите узнать содержание завещания, то должен огорчить: ни сыскной полиции, никому не позволено узнать тайну завещания. Она охраняется законом… Надеюсь, на этом ваш интерес исчерпан.
В конце августа, сменив за пять месяцев шесть мест, он начал испытывать серьезное беспокойство. Может быть, он самый обыкновенный парень, как многие другие, и ничего исключительного в нем нет? Однажды вечером, закрывшись в своей комнате, он долго размышлял. Потом, вооружившись авторучкой, составил полный и объективный список своих талантов и способностей.
Нотариус встал, прозрачно намекая, что готов проводить гостя до двери. Пушкин не шелохнулся.
В сентябре он записался в школу драматического искусства, где все расходы оплачивались государством. Вначале преподаватели возлагали на него величайшие надежды. Он был хорош собой, весьма неглуп, обладал приятным, мягким голосом, которому вредил только его провинциальный акцент. В первое время он был полон рвения, но требовавшаяся от него постоянная напряженная работа быстро ему наскучила. По-настоящему усердно он занимался только дикцией: его неприятно поразило, что у него обнаружили какой-то «акцент».
– Господин Алабьев сегодня найден мертвым на Пресненском пруду.
В декабре — ему исполнилось тогда двадцать два года — он познакомился с одной богатой вдовой, почти пятидесятилетней, но еще весьма привлекательной. Они встретились на углу Пятой авеню и Пятьдесят Пятой улицы, и встреча их была в высшей степени романтична. Поскользнувшись на краю тротуара, в то время как к нему подъезжал автобус, прекрасная вдовушка, вконец растерянная и смущенная, буквально упала в его объятия. Он сделал несколько галантных намеков по поводу сообразительных водителей, тормозящих как раз в нужный момент и пригласил ее в уютный бар, где они выпили по два сухих мартини каждый, чтобы прийти в себя после пережитого потрясения. По счету заплатил он. В последующие недели они часто посещали маленькие кинотеатры для избранной публики и обедали в дорогих ресторанах. Он снова платил, но уже не деньгами.
Новость была не слишком приятна для праздничного воскресенья. Но в работе нотариуса всякое бывает. Кто-то умирает, кто-то получает наследство.
Их связь длилась несколько месяцев. Он без сожаления оставил школу драматического искусства и целиком посвятил себя завоеванию этой женщины, сопровождая ее повсюду, в частности, и в магазины, где она покупала роскошные вещи не для себя одной. Сперва ему было неловко показываться на людях с дамой вдвое старше, но вскоре он отделался от этого предрассудка. Следует сказать, впрочем, что счастье его было относительным. Лицо этой зрелой женщины неплохо сохранилось, но для ее фигуры годы не прошли бесследно. Через некоторое время он узнал кое-что еще более неприятное. Лифтер дома, где она жила, сообщил ему, что ее поклонники не остаются при ней дольше полугода. Оказывается, он был лишь одним из длинного ряда служивших ей рыцарей. Еще одна ситуация без будущего… В конце пятого месяца, заметив, что она ревнует его все меньше, он решил опередить ее, сказав, что его мать опасно больна и нуждается в уходе.
– Печальное известие. Оглашение завещания может состояться не ранее чем через три дня… Что-нибудь еще?
– Сергей Антонович, вы хорошо знали господина Алабьева лично?
Он вернулся в родной город, не забыв предварительно спороть фирменные ярлыки модного портного со своих костюмов и заложить свои дорогие часы. Как неприкаянный, бродил он по дому, мучаясь сожалениями: почему не встретилась ему вдова помоложе и более склонная к постоянству?
Такой поворот не слишком радовал. Дейер не мог понять, куда клонит полицейский. Хотя бы потому, что сказать ему было нечего. С Алабьевым нотариус не знакомился, видел в ресторанах и на больших приемах в Купеческом обществе, и только. Но признаваться в этом не было резона.
Потом он снова начал строить планы и на этот раз решил продолжать образование, благо за ним еще сохранилось право на бесплатное обучение.
– Достаточно, – резко ответил он, чтобы избежать ненужных расспросов.
После долгих размышлений он остановился на университете Стоддард в Айове, который считался чем-то вроде загородного клуба для отпрысков миллиардеров со среднего Запада. Его приняли без малейших затруднений, благодаря прекрасным оценкам из колледжа.
– Подпись его вам известна?
На первом курсе он встретил восхитительную девушку, чей отец был вице-президентом крупной фирмы по производству сельскохозяйственных машин. Они стали неразлучны — ходили вместе на прогулки, пропускали занятия, а также спали. В мае она сообщила ему о своем женихе, молодом человеке из их круга, и выразила надежду, что он не слишком серьезно относился к их роману.
– Именно так…
На втором курсе он познакомился с Дороти Кингшип.
– Господин Алабьев не снимал пальто, воротник поднят, и шапку он не снял, и вообще сильно спешил.
Дейер ничего не ответил. Молчание его было красноречивым: как будто чиновник сыска сам был тому свидетелем.
3
– Завещание передает состояние его супруге, мадам Алабьевой?
Герми Ходсен принес ему две серовато-белые таблетки, за которые он уплатил пять долларов.
– Любые детали завещания станут известны только в порядке, определенном законом… Господин Пушкин, у меня выходной день… Прошу приберечь любые вопросы на потом, – и Дейер без церемоний указал на дверь.
В восемь часов вечера он направился к обычному месту их свиданий — стоявшей в тени, на краю лужайки, скамейке между факультетами искусств и фармакологии. Дороти уже ждала его. Она сидела, сложив руки на коленях, в легком пальто, наброшенном на плечи: апрельский вечер был свежим. Освещенная фонарем листва отбрасывала тень на ее лицо.
Пушкин не любил, когда с ним обращались подобным образом. Он неторопливо закинул ногу на ногу.
Он присел рядом, наклонился, чтобы поцеловать ее. Она улыбнулась ему. Из открытых окон факультета искусств доносились, перебивая друг друга, контрастирующие мелодии доброго десятка роялей.
– Прошу поверить моему слову: вы не до конца понимаете, какая опасность вам угрожает.
Ему ответили презрительным смешком:
— Я принес это, — произнес он после недолгого молчания.
– Мне? Опасность? Я от закона ни на шаг не отхожу…
Он вынул конверт из кармана и вложил его в руки Дороти.
– Докажу вам это менее чем за минуту, – сказал Пушкин. – Желаете?
— Нужно принять обе сразу. Тебя, вероятно, будет тошнить, может быть и температура слегка повысится.
Тон, каким это было сказано, вызвал невольные опасения. Дейер точно знал, что за ним не водится темных делишек, но если этот господин так уверен, то, вероятно, у него есть основания. Вот только какие? На всякий случай он сел за письменный стол. Будто стол мог защитить в случае чего.
— А что в них содержится?
– Что вы от меня хотите?
— Хинин. И еще что-то, точно не знаю. Не беспокойся, Дорри, все будет хорошо.
– Никакого нарушения закона.
– Говорите определенно.
Они вместе пересекли лужайку. Остановившись перед зданием современного типа, в котором помещалось женское общежитие, они поцеловались.
– Мне нужно знать, кто были свидетели…
— Увидимся завтра на занятиях, — сказал он. Почувствовав, как она дрожит, прижавшись к нему, он добавил: — Не переживай, бэби. Если это не подействует, мы сразу же поженимся.
Вернувшись к себе, не в силах заниматься, он присел к столу, положил голову на сложенные руки. Таблетки могли и не подействовать. «Я ничего не гарантирую, — сказал Герми Ходсен. — Если у девчонки двухмесячная беременность…»
Закон не запрещает называть лиц, которые личным присутствием подтверждают факт составления и подписания завещания. Конечно, не зная, что в нем. Сведения безобидные, но Дейер колебался.
– Чтобы было легче, буду называть фамилии, – продолжил Пушкин. – Вам останется только сказать «нет» или промолчать. Согласны?
Он подошел к письменному столу, открыл нижний ящик, вытащил из-под аккуратно сложенной стопки пижам две брошюры в мягкой обложке, отливавшей медью.
Дейеру хотелось сказать «нет» сразу, но он промолчал. Что было истолковано как согласие.
Обнаружив во время их первой встречи, что Дороти не просто принадлежит к клану Кингшипов, известных промышленных магнатов, но является родной дочерью президент медеплавильной компании, он отправил в нью-йоркское отделение фирмы письмо, в котором под предлогом желания приобрести ее акции попросил выслать ему материалы, рассказывающие о деятельности компании.
– Кирилл Алабьев? – спросил Пушкин.
Через две недели, когда он лежал на кушетке, поглощенный чтением «Ребекки»
[1] (он уверял, что книга ему страшно нравится, так как Дороти была от нее без ума), он получил эти брошюры. Они произвели на него сильное впечатление. Одна из них называлась: «Техническая документация по производству меди и медных сплавов на предприятиях Кингшип», другая: «Предприятия Кингшип производят медь для мира и войны». Они были снабжены множеством иллюстраций: шахты, доменные печи, обогатительные аппараты, конвертеры, блюминги… Он перечитывал эти тексты сотни раз, возвращался к ним снова и снова, улыбаясь, как женщина, читающая любовные письма, и скоро выучил их на память.
– Нет…
– Господин Лазарев?
Но в этот вечер их обаяние не имело над ним власти. «Разработка открытым способом в Лэндерсе, штат Мичиган. Годовое производство одной этой шахты равняется…»
– Нет…
Больше всего его бесила мысль, что ответственность в этой истории падала исключительно на Дороти. Он только один раз настоял на ее приходе к нему… Просто в качестве аванса, гарантирующего исполнение контракта. Но Дороти, опустив молящий о нежности взгляд, выпрашивала все новые свидания. Да, все случилось по ее вине! Дура!
– Господин Казачков…
Если таблетки не помогут… Оставить университет? Бросить Дороти? Невозможно, она знает его адрес в Менасете. Если она и не решится преследовать его, то ее отец этим несомненно займется. Кингшип способен причинить ему массу неприятностей. Ведь богатые всегда помогают друг другу. Ему казалось, что он слышит его голос: «Не доверяйте ему. Этот тип никуда не годится. Как отец, я считаю своим долгом предупредить вас…»
– Нет…
Жениться на Дороти? Она родит ребенка и не получит от отца ни цента. И он снова очутится в меблированных комнатах, да еще с такой обузой! Нужно, чтобы таблетки подействовали, другого выхода нет!
– Страховой агент Малецкий?
Дейер выразительно промолчал.
…На изящном белом футляре для спичек выделялись медные буквы:
Дороти Кингшип. Каждое Рождество фирма Кингшип преподносила своим служащим, друзьям и клиентам такие футляры, украшенные их именем. Ее рука так дрожала, что спичку удалось зажечь только с третьего раза. Она закурила, не отрывая глаз от открытой двери ванной, где на краю умывальника лежал конверт и стоял стакан с водой…
– Страховой агент Бастанджогло?
Нотариус чуть заметно кивнул.
Она закрыла глаза. Если бы только она могла все рассказать Эллен! Сегодня утром от нее пришло письмо. «Стоит чудесная погода… меня выбрали председателем комитета… Читала ты последний роман Мэрканда?..» Одно из тех никчемных писем, которыми они обмениваются, начиная с Рождества, после их ссоры… Да, если бы она могла поговорить с Эллен, посоветоваться с ней, как в прежние времена…
– Третий свидетель – ваш секретарь?
Дороти было пять лет, а Эллен шесть, когда Лео Кингшип развелся с их матерью. Старшей сестре, Мэрион, было десять лет. Из них троих она наиболее тяжело пережила разрыв между родителями, а вслед затем потерю матери, которая скончалась год спустя. Ей запомнились взаимные обвинения и упреки, предшествовавшие разводу, и она рассказала о них сестрам, как только они стали способны ее понять, — со всеми мучительными подробностями, преувеличивая непримиримость и жестокость отца. Годы проходили, а она делалась все более одинокой и замкнутой.
– Вы правы… На этом допрос можно считать оконченным?
Пушкин пожелал господину Дейеру всего самого доброго. Хотя что может быть доброго в службе нотариуса? Скука и бумажки.
Дороти и Эллен, напротив, искали друг у друга той любви, которой не получали ни от отца, отвечавшего на их холодность холодностью, ни от часто сменявшихся опытных, но безликих гувернанток. Обе сестры посещали те же школы, ездили летом в те же лагеря, записывались в те же клубы, танцевали на тех же балах. Решение обычно принимала Эллен, а Дороти следовала ее примеру.
• 76 •
Но когда Эллен поступила в университет Колдуэлл в штате Висконсин, а в следующем году Дороти захотела к ней присоединиться, Эллен воспротивилась ее намерению, говоря, что Дороти следует научиться полагаться на себя. Отец был с ней согласен. Он ценил стремление к независимости, как в себе самом, так и в других. И предложил компромисс: Дороти поступит в университет Стоддард, всего на расстоянии ста пятидесяти километров от Колдуэлла, и сестры смогут видеться во время уик-эндов. Эти встречи, однако, становились все реже и реже, пока Дороти не заявила, что не испытывает в них необходимости. А на Рождество они поссорились. Началось это с сущих пустяков (если ты хотела надеть мою блузку, нужно было, по крайней мере, меня спросить), но ничтожный спор обострился из-за дурного настроения Дороти. После этого сестры лишь изредка обменивались короткими записками…
Агата окунулась в полное счастье. Она получала невероятное удовольствие от всего: от сухого платья, от запаха блинов, от ворчания Дарьи, от суеты тетушки, которая носилась по дому, стараясь то подушку принести, то чаю горячего. От солнца за окном, от своих портретов на столике. Оказалось, что настоящее счастье – просто жить. Дышать, смеяться, есть бесподобные блины, обжигаться чаем. Пребывать в мелких заботах и хлопотах. Жмуриться от солнца и мерзнуть от мороза. Трястись в пролетке в чужой шинели и обниматься с Агатой Кристафоровной. Терпеть Пушкина и прощать ему все гадости. Любая мелочь, любое огорчение лучше, чем лежать в тине пруда. Почти потеряв жизнь, Агата поняла, каким богатством владеет. А деньги… Ну что деньги… Из проруби не вытащат, сколько ни плати.
Оставался телефон. Дороти посмотрела на аппарат. Она могла тут же позвонить Эллен… Нет, нет! С какой стати ей первой идти на уступки и, возможно, встретить непонимание? Кроме того, она уже немного успокоилась, стоит ли так долго колебаться? Нужно принять таблетки. Если они помогут, тем лучше. В противном случае, придется поторопиться со свадьбой. Отец будет вне себя, но она не нуждается в его деньгах.
Она подошла к двери и заперла ее на ключ, немного возбужденная необычностью поступка, отдававшего мелодрамой.
Когда тетушка наконец угомонилась и они сели за блины, Агата принялась рассказывать. Агата Кристафоровна слушала и могла похвалить себя только за то, что вовремя осознала ошибку. Теперь не надо краснеть перед милой девочкой. Как ей просить прощения у Пушкина, она не думала: племянник на то и нужен, чтобы терпеть дурной характер любимой тетушки. Когда же она узнала, что Пушкин буквально вытащил Агату с того света, ей стало так стыдно, что хоть плачь. Жаль, что плакать она не умела.
– Во всей этой дикости, моя милая, непонятно одно, – сказала тетушка с набитым блином ртом. – С чего вдруг Алабьев на тебя так взъелся?
Войдя в ванную, она высыпала на ладонь блестящие беловатые таблетки и бросила конвертик в корзину для бумаг. Ей снова пришло в голову, что, может быть, и не следует их принимать.
– Не могу понять, – отвечала Агата, поглощая Дарьину вкусноту. – Только подумайте: пробрался за мной на кухню – хотел поленом убить. Потом полез на ледяную горку – пытался столкнуть. И чем кончилось? Втащил в номер, очнулась связанная по рукам и ногам… Удивляюсь, что там же не придушил…
Но ведь она обещала! Это было бы нечестно.
Агата Кристафоровна запила блин хорошим глотком домашней настойки.
Положив таблетки на язык, она залпом выпила воду.
– Когда я постучала к нему, Алабьев старательно прятался за шторой и говорил шепотом. Если бы знать, что ты там лежишь без сознания… Потому и не убил, что я могла поднять шум. Для меня был устроен твой выход с ним под ручку.
Агата притронулась к затылку: удивительно, но голова не болела, была чистая и ясная.