Известие, которое принесли те, кто поднимался на кладбище, состояло в том, что Клатт – самый обычный мясник.

– Ну, пожалуй, не самый обычный, – добавила миссис Глимм, входившая в небольшую кладбищенскую компанию. Затем она объяснила детально, как тело помощницы доктора – чью кожу исполосовали в тонкие лоскуты бессчетные порезы, а отдельные части старательно расчленили – расположили, согласно расчетам, на пятачке отсутствующей могилы. Освежеванную голову и торс укрепили в земле, как бы в виде могильной плиты, а руки и ноги разнесли – видимо, чтобы обозначить прямоугольный участок захоронения. Кто-то предложил похоронить изувеченное тело как подобает, в собственной могиле, но миссис Глимм, по неизвестным ей причинам – так она, по крайней мере, сказала – убедила остальных, что лучше ничего там не трогать. И чутье ее оказалось вещим. Прошло не так много дней, и ужасы от эскапады Аскробия, пусть с самого начала туманные, а то и вовсе несуществующие, полностью прекратились. Лишь позднее, из бесконечного шепотка вечерних разговоров выяснилась вероятная причина, по которой доктор Клатт покинул город – несмотря на то что его строгие меры, похоже, сработали именно так, как он обещал.

Не могу сказать, что я видел все это сам. Не я, другие отметили признаки «нового заселения» – не участка могилы Аскробия, но высокого особняка на задворках, где затворник проводил дни и ночи в глубоком созерцании. Порой, по словам наблюдателей, за занавешенными окнами загорался свет и проскальзывала фигура, чьи очертания превосходили диковинной уродливостью все, что видели при жизни обитателя этого дома. К самому же дому не приближался никто. Впоследствии, любые догадки о том, что стало известно как «воскрешение рассотворенного», целиком перешли в царство досужих разговоров по вечерам. Но пока я лежу в своей кровати, прислушиваясь к ветру и царапанью голых веток по крыше, мне не дает уснуть облик безобразного призрака Аскробия, и я все размышляю, какая же невообразимая грань созерцания навеет ему еще одно рассотворение, еще одну дерзновенную попытку огромной мощи, но куда большей прочности. Я отгоняю мысль о том, что однажды кто-то заметит пропажу или отсутствие того одинокого дома на месте, где он когда-то стоял: на задворках города у северных рубежей.

Вовек тем колокольцам не утихнуть

Ранней весной я коротал блеклое утро на скамейке в небольшом парке, когда некий джентльмен, судя по виду нуждавшийся во врачебном уходе, присел рядом со мной. Какое-то время мы молча озирали сырые, бесцветные угодья – земля до сих пор не оттаяла до конца и пробуждение сил природы лишь намечалось. Серое небо очерчивало над нами голые ветви. В предыдущие походы в парк я уже встречал этого человека, и когда он представился по имени, кажется вспомнил его род занятий: предпринимательство. Слова «торговый агент» пришли на ум, пока я вглядывался в темные ветви и в серое небо за ними. Отчего-то наш тихий и несколько сбивчивый разговор коснулся одного города у северных рубежей – когда-то я там жил.

– Прошло много лет, – сказал мой собеседник, – с тех пор, как я в последний раз был в этом городе.

И далее он повел рассказ о событиях, случившихся там во времена его частых путешествий по отдаленным местам – по делам коммерческой фирмы, где до той поры он преданно служил на постоянной должности.

Стояла поздняя ночь, рассказывал он, и ему надо было передохнуть перед тем, как отправиться к конечной цели маршрута – по ту сторону северной границы. Когда-то я жил в этом городе, я знал о двух заведениях, подходивших для ночлега. Одно, меблированные комнаты в западной части города, на самом деле служило борделем – обыкновенным пристанищем разъездных коммерсантов. Другое располагалось в восточной части, в районе некогда пышных, а ныне в основном необитаемых домов. Один из них, по слухам, и превратила в своего рода гостиницу пожилая дама – миссис Пик. Она вроде бы зарабатывала на жизнь участием в средней руки ярмарочных балаганах – сначала стриптизершей, а позже гадалкой – прежде чем осесть в северном приграничном городе. Торговый агент пояснил, что сам не знает, по ошибке ли, или по злому умыслу его направили в восточный район, где там и сям светилось всего лишь несколько окон. Впрочем, он без труда увидел столб с вывеской о сдаче комнат – у самых ступеней громадного здания. Весь фасад и даже остроконечную крышу этой постройки облепляли башенки – точно поганки. Вопреки мрачному облику здания («как развалины небольшого замка», – выразился мой спутник), не говоря о практически пустынных окрестностях, торговому агенту ни на миг не пришло в голову отказаться взойти по ступеням. Он нажал на звонок, названный им «звонком гудкового типа», в отличие о тех, чей сигнал напоминает звяканье или колокольный бой. Однако отметил он – к раздавшемуся после нажатия кнопки гулкому вою примешивалось еще и «легкое динь-дон», подобное переливам колокольчиков на санях. Когда дверь, наконец отворилась, и перед торговым агентом предстало напудренное лицо миссис Пик, он попросту спросил:

– Есть места?

При входе в вестибюль миссис Пик приостановила его. Трясущейся, тонкой кистью указала в угол – на стойке лежала раскрытая регистрационная книга. Имен ранее въехавших постояльцев на страницах книги не было, тем не менее торговый агент, не колеблясь, снял с корешка перьевую ручку и поставил подпись: К. Г. Крамм. Закончив, он повернулся к миссис Пик и нагнулся за своим чемоданчиком. В тот самый миг он впервые увидел левую руку миссис Пик, столь же тонкую, как и правая – но не дрожащую. Внешне она напоминала протез, похожий на выцветшую конечность старого манекена – местами отслаивалась эмалевая надкожица. Вот тогда мистер Крамм полностью осознал, в какой, по его словам, «бредовой несуразице» очутился. Но вместе с тем, добавил он, увиденное его взбудоражило – как одно из тех явлений, названия которых он не знал, о которых ни разу в жизни не помышлял, и, похоже, не сумел бы даже мало-мальски внятно вообразить.

От пожилой дамы не укрылось, что Крамм заметил ее искусственную руку.

– Вот видите, – медленно проскрипела она, – с чем-бы какой дуралей на меня не полез, я справлюсь. Жаль только, приличных постояльцев у меня не так много, как раньше. Куда там, будь воля некоторых – ко мне бы вообще никто не пришел, – договорила она.

«Несуразный бред», – подумал мистер Крамм про себя. Но все-таки, как послушная собачка, потрусил за миссис Пик, когда та повела его в дом. Скудное внутреннее освещение не давало распознать черты декора, внушая Крамму головокружительное ощущение – его словно окутали, завернули в себя невиданно пышные тени. Это чувство только усилилось, когда старуха дотянулась до небольшой лампы, что одиноко тлела во тьме, и одним пальцем настоящей, живой руки повернула фитиль. Некоторые тени свет отбросил назад – другие же разрослись в нелепых чудищ. Затем провожатая повела Крамма вверх по лестнице, держа лампу нормальной рукой – искусственная просто висела вдоль тела. И с каждой ступенькой, на которую всходила миссис Пик, раздавался тот самый динь-дон колокольчиков, который агент расслышал снаружи, пока ждал ответа после звонка. Но колокольчики будто замолкали, они звучали до того призрачно, что мистер Крамм заставил себя поверить: это лишь отголоски в его памяти или разгулявшемся воображении.

Комната, куда миссис Пик в итоге определила гостя, находилась на самом верхнем этаже, сразу по узкому коридору, начинавшемуся от двери в мансарду. К тому времени обстановка, казалось, утратила всякую несуразность, – так говорил мистер Крамм, пока мы сидели на скамейке в парке, ранней весной, разглядывая все то же блеклое утро. Такие промахи в суждениях, отвечал я, не в диковинку там, где речь идет о доходном доме миссис Пик; так, по крайней мере гласила молва в те дни, когда я жил в городе у северных рубежей.

Добравшись до площадки верхнего этажа, продолжал повествование Крамм, миссис Пик поставила лампу на стол у конца последнего лестничного пролета. Затем вытянула руку и нажала на выступавшую из стены кнопочку, включив несколько встроенных светильников вдоль обеих стен. Освещение, хоть и тусклое, а по описанию Крамма «насыщенно тусклое», открыло взору густые узоры на обоях и еще более густые – на ковровой дорожке коридора. С одной стороны тот расширялся перед проходом в мансарду, а с другой – вел в комнату, где торговому агенту и предстояло спать этой ночью. После того, как миссис Пик отперла комнату, и нажала там на другую кнопочку, Крамм обозрел тесноту и аскетичность покоев, где его поселили – очевидно без особой нужды, учитывая обширность, или, как он это назвал, «мрачную пышность» остального дома. Все-таки Крамм не выказал недовольства (и не почувствовал, твердо добавил он), и, промолчав, покорно поставил свой чемоданчик рядом с кушеткой, не оснащенной даже спинкой у изголовья.

– По коридору чуть пройдете, там ванная, – сообщила миссис Пик, выходя и закрывая за собой дверь. И в тишине комнатушки Крамму снова почудилось, будто он расслышал легкий динь-дон колокольчиков. Теряясь вдали, те затихали во тьме огромного дома.

Хоть день у него выдался долгим, торговый агент не чувствовал ни малейшей усталости. Или же, возможно, его сознание переступило границы крайней степени утомления и вышло за его пределы, рассуждал он, сидя на скамейке в парке. Некоторое время он, так и не сняв одежду, лежал на узкой, короткой кушетке и разглядывал большие, расплывшиеся потеки на потолке. В конце концов, подумал он, прямо над комнатой, где его поселили – крыша. По-видимому, с крышей неладно: она повреждена, и в ненастные дни и ночи мансарду заливает дождем. Неожиданно, самым странным образом, его ум захватила эта мансарда, до двери которой всего несколько шагов от комнаты. «Тайна старой мансарды», – сам себе прошептал Крамм, лежа на крохотной, узкой кушетке в верхней комнате огромной обители роскошных теней. Чувства и порывы, которых он никогда не испытывал, разгорались в нем наряду с волнующими мыслями о мансарде и ее тайнах. Он – разъездной торговый агент, ему надо выспаться перед завтрашним днем, но из головы все не шло, как он встает с кровати и по полутемному коридору подходит к двери в пристройку этого жилища теней. Если кто полюбопытствует, то он пошел искать ванную – так убеждал он себя. Но Крамм прошел мимо нее, и вскоре в растерянности понял, что прокрался в мансарду – оказывается, ведущую туда дверь не заперли.

Внутри пахло сладковато и затхло. Лунный луч, проникая в небольшое восьмиугольное оконце, помог торговому агенту пройти сквозь темневшие завалы к белесой лампочке, висевшей на толстом черном шнуре. Он дотянулся и повернул колесико выключателя, сбоку на патроне. Наконец-то он взглянул на окружавшее его богатство и аж затрясся от возбуждения при виде того, что ему открылось. По словам Крамма, старая мансарда миссис Пик походила на маскарадную лавку или на театральную костюмерную. Повсюду – целый мир всевозможных одежд и платьев. Они вываливались из глубин старых, распахнутых сундуков, покачивались в темном нутре высоких, распахнутых гардеробов. Позднее Крамму сообщили: эти диковинные костюмы – остатки с тех дней, когда миссис Пик танцевала стриптиз, а после предсказывала судьбу в средней руки ярмарочных балаганах. Сам Крамм припомнил замеченные на стенах мансарды два вида выцветших плакатов с рассказами о двух периодах давешней жизни старухи. Один изображал девушку в полуобороте посреди танца, среди вихря шелковых юбок. Она отворачивала лицо от голов-силуэтов в нижней части рисунка – взбудораженного сборища лысин и шляп. С другого плаката уставилась пара темных глаз – с ресницами, словно паучьи лапки. Над ними змеились отпечатанные слова: Владычица судеб. Снизу от глаз, те же змеящиеся буквы складывались в простой вопрос: ЧЕГО ИЗВОЛИТЕ?

Помимо прежних нарядов стриптизерши и таинственной предсказательницы, лежали там и другие костюмы. Ими завалили всю мансарду, райский уголок дней былых – так Крамм начал к ней относиться. И его руки дрожали, перебирая престранную экипировку: то разбросанные по полу, то перекинутые через зеркало гардероба, то замысловатые, а то и совсем нелепые облачения-маски из дорогого бархата или яркого разноцветного атласа. Обшарив этот бредовый мирок мансарды, Крамм обнаружил то, что искал, сам того едва ли ведая. Там, на дне одного из самых громадных ларей, лежал шутовской наряд – целиком, с ног до головы. Мягкие туфли-шлепки топорщили задранные носы, а капюшон с парой длинных торчалок прозвенел колокольчиками, когда Крамм натянул его себе на голову. Костюм пестрел чехардой разноцветных лоскутков и сидел, как влитой – всю одежду торгового агента, естественно, пришлось снять. Два конца на макушке капюшона напоминали рожки улитки – обратил внимание Крамм, глянув в зеркало – вот только свисали, болтаясь туда-сюда, всякий раз, когда он покачивал головой, слушая легкий перезвон колокольчиков. Колокольчики крепились и к задранным носам шутовских шлепок, да и на самом костюме качались то здесь, то там. Крамм звенел всеми, пританцовывая перед зеркалом, и не мог оторвать взгляда от фигуры, в которой ни за что не признал бы себя, затерявшись в мире чувств и порывов, о каких ни разу в жизни не помышлял. Он, по своим словам, утратил последнее представление о существовании на свете разъездного торгового агента. Теперь с ним осталось лишь крепкие объятия шутовского костюма, динь-дон колокольчиков, да дряблое лицо кривляки-паяца в зеркале.

Спустя некоторое время, рассказывал Крамм, он прислонился лицом к холодным половицам мансарды и лежал без движения, полностью удовлетворенный и вымотанный этим затхлым райским уголком. А потом снова зазвучали бубенцы, и Крамм не понял, откуда доносится их звук. Его тело на полу не шевелилось, впав в своего рода дремотное оцепенение, и все же он слышал переливистый звон колокольчиков. Крамм подумал, что стоит только открыть глаза и перекатиться на спину, как станет ясно, откуда идет этот звук. Но вскоре растерял всю уверенность в таком порядке действий, ибо более не чувствовал своего тела. Звон колокольчиков становился все громче, вот они бряцают над самым ухом, хоть он и бессилен шевельнуть шеей и никак не мог тряхнуть бубенцами на кисточках капюшона. И тут он услышал голос:

– Открой же глаза и узри чудеса. – И когда он, наконец открыл глаза, то увидел в зеркале гардероба свое лицо: крохотное личико крохотной головы паяца, и эта голова торчала на подобии жезла – полосатой как конфета-тянучка палочке, в деревянной руке миссис Пик. Старуха трясла полосатой палочкой, как погремушкой, и раскатисто лился динь-дон колокольчиков на крохотном капюшоне Крамма. Там же, в зеркале, он увидел свое беспомощное, неподвижное тело на полу мансарды. И, подводя всему итог, в его сознании билось единственное стремленье: остаться головой на палочке в деревянной руке миссис Пик. Навеки, навеки…

Когда Крамм пробудился следующим утром, то услышал, как капли дождя бьют по крыше прямо над комнатой, где он, полностью одетый, лежал на кушетке. Миссис Пик тихонько тормошила его свой настоящей рукой, приговаривая:

– Проснитесь, мистер Крамм. Уже поздно, вам пора в дорогу. Вас ждут дела за границей.

Крамму тут же захотелось вставить хоть слово, озадачить пожилую даму тем, что он описал мне как свое «приключение в мансарде». Но бесцеремонное, деловое поведение миссис Пик и самый будничный тон ее голоса поведали ему о бесполезности любых заявлений. Так или иначе, он испугался: открыто обсуждать эту эксцентричную тему не стоит, коли его заботят хорошие с ней отношения. И вскоре он, с чемоданчиком в руке, стоял у дверей громадного здания, замешкавшись, чтобы присмотреться к напудренному лицу миссис Пик и украдкой бросить последний взгляд на ее искусственную руку – та свисала вдоль тела.

– Можно мне снова остановиться у вас? – спросил Крамм.

– Если хотите, – ответила миссис Пик и придержала дверь перед отбывающим гостем.

Едва ступив с крыльца, Крамм быстро-быстро обернулся и выпалил:

– В той же комнате, можно?

Но миссис Пик уже закрыла за ним дверь, и ее ответ, если она и в самом деле ответила, прозвенел еле слышным динь-дон крошечных колокольчиков.

Заключив свои торговые сделки по ту сторону северной границы, мистер Крамм вернулся к дому миссис Пик, лишь затем, чтобы обнаружить, что за короткий промежуток его поездки тот до основания сгорел. Пока мы, ранней весной, сидели на скамейке в парке, вглядываясь в блеклое утро, я рассказал ему об извечных слухах, пустопорожних вечерних разговорах о миссис Пик и ее старом доме.

Некоторые личности, разного рода кликуши, предположили, что за поджогом, положившем конец предпринимательству миссис Пик на востоке, стояла миссис Глимм, заправлявшая меблированными комнатами на западе. Одно время дамы сотрудничали – в том смысле, что их заведения обслуживали клиентов по договоренности в разных частях северного приграничного города, к обоюдной выгоде обеих женщин. Но между ними пролегла какая-то трещина, превратив их в заклятых врагов. Миссис Глимм, которую порой называли «жутко жадной особой», стало невыносимо соперничество с бывшей партнершей по бизнесу. Во всем северном приграничном городе понимали: это миссис Глимм устроила нападение на миссис Пик в ее собственном доме. Налет, увенчавшийся тем, что миссис Пик отсекли левую руку. Однако замысел миссис Глимм приструнить соперницу сработал с точностью наоборот. Потому как после налета, такое впечатление, и с миссис Пик, и с ее предприятием в восточной части города, случились захватывающие дух перемены. Ее всегда считали женщиной исключительной силы воли и выдающихся дарований – эту сперва стриптизершу, а позднее Владычицу судеб. Но потеря руки – и замена на деревянную, похоже, наделили ее неслыханной, неведомой силой. И всю эту силу та направила к единой цели: она решила вытеснить свою бывшую партнершу, миссис Глимм, из бизнеса. Тогда-то ее гостиница и начала работать на совершенно новый лад с помощью невиданных прежде приемов. С тех пор всякий разъездной коммерсант из клиентов миссис Глимм, единожды придя к миссис Пик, в следующий раз обязательно возвращался в ее дом на востоке, навсегда позабыв о заведении миссис Глимм в западной части.

Я сказал Крамму, что прожил в северном приграничном городе достаточно долго, и довольно часто мне говорили о том, что гость, лишь несколько раз остановившийся у миссис Пик, в один прекрасный день уже не мог ее покинуть. Такие слухи, продолжал я, до некоторой степени подкрепили находки на пепелище. Видимо, комнаты постояльцев занимали все здание – даже в дальних уголках громадных подвалов лежали обугленные человеческие останки. И судя по всем признакам, даже принимая во внимание разрушительную силу пламени, можно было сказать, что все обгорелые тела покрывали диковинные наряды, словно здание обжила шайка ряженых гуляк. В свете ходивших по городу историй, никто не потрудился отметить, насколько невероятно, и даже несуразно, то, что никому из постояльцев миссис Пик не удалось выбраться. Как и то, сообщил я Крамму, что тело самой миссис Пик не нашли – несмотря на особое тщание, с которым миссис Глимм вела поиски на месте пожара.

Но пока я, сидя рядом на скамейке, выкладывал ему все эти факты, мысли Крамма, похоже, отчалили в иные края. Стало очевиднее прежнего, что его место – под присмотром врача. Наконец он заговорил, попросив меня подтвердить замечание об отсутствии миссис Пик среди найденных на пожарище тел. Я подтвердил сказанное и просил не забывать о месте и обстоятельствах, что породили и мое замечание, и все прочие наши фразы, оброненные тем утром, по ранней весне.

– Вспомните о своих же словах, – сказал я ему.

– О каких из них? – спросил он.

– О бредовой несуразице, – ответил я, со значением растягивая слоги. В их звучание я старался вдохнуть веский смысл или хотя бы эффектность. – Вы – пешка. И вы, и те, остальные – всего лишь пешки в противоборстве сил, которых вам не дано постичь. Ваши чувства и порывы – вовсе не ваши. Они искусственны, как деревянная рука миссис Пик.

На мгновение Крамм вроде пришел в себя. И, словно самому себе, произнес:

– Ее тело так и не нашли.

– Не нашли, – ответил я.

– Даже руку, – проговорил он, явно не нуждаясь в ответе. И снова я все подтвердил.

На этом наша беседа прервалась, Крамм погрузился в молчание. Когда я покидал его тем утром, он отрешенно озирал сырые и блеклые парковые угодья – словно замкнувшись, тайком внимал какому-то звуку или далекому отголоску. Больше я не никогда его не видел.

Порою по ночам мне трудно уснуть, и я вспоминаю торгового агента, мистера Крамма – и наш разговор в парке. Еще я думаю о миссис Пик и ее доме в восточной части города у северных рубежей, в котором я когда-то жил. В такие минуты кажется, будто я сам слышу легкий динь-дон колокольчиков в ночной черноте, и мой разум влечет в скитания за безрассудной мечтой, принадлежащей не мне. Вероятно, в конечном счете, ей не суждено принадлежать никому, сколько бы людей – в том числе торговых агентов – она не покорила.

Ничто мне шепчет тихий голос

Задолго до того, как я прознал о существовании города у северных рубежей, я полагал, будто каким-то образом уже поселился в том отдаленном и заброшенном месте. Это заявление подкрепляет сколь угодно различных примет, хотя некоторые из них могут показаться несколько неуместными. Довольно важные из них проявлялись в моем детстве, в те вялые и бесцветные годы, когда из меня тянула жизнь та или другая немочь. Именно тогда, на ранней ступени созревания, глубоко во мне отпечаталось влечение к зиме, ко всем ее граням и проявлениям.

Ничто не казалось мне естественнее, чем тяга следовать путем занесенной метелью крыши или столба в ледяной короне, учитывая, что и я, недужный, представлял пример зимнего прозябания. Бледный, я лежал на кровати под толстыми одеялами в ознобе, мои виски холодили блестящие сосульки лихорадочного пота. Сквозь заиндевелые окна спальни я с набожным благоговением следил, как блеклые зимние дни сменяют слепые зимние ночи.

Я ясно осознавал возможность, как это представлял мой юный ум, «ледяного переселения». Потому я осторожничал, даже при частых расстройствах сознания, и никогда не потакал заурядному сну, разве только тогда, когда в грезах прокладывал путь в края, где летевшие мимо ветры уносили меня в пустоту бесконечного замерзания. Никто не ждал, что жизнь моя окажется долгой, даже заботившийся обо мне целитель, доктор Зирк. Вдовец сильно средних лет, этот доктор вроде бы искренне и настойчиво старался обеспечить сносное бытие живым мощам на своем попечении. Однако с первого знакомства я почуял, что и его тайно влечет к самым дальним и заброшенным обиталищам зимнего духа, а значит, он тоже был связан с городом у северных рубежей. Всякий раз, когда он обследовал меня на постели, то множеством знаков и жестов выдавал себя рьяным приверженцем этого неутешительного вероучения. Его жесткие с сединой волосы и борода, клочковатые остатки прежней пышности, истончались весьма сходно с нагими, обледенелыми ветвями за моим окном. Его зернистое лицо морщинилось, напоминая мерзлую землю, тогда как глаза затягивали мглистые небеса декабрьского полудня. А от пальцев исходил холод, когда они ощупывали мое горло или мягко надавливали на глаза под веками.

Однажды, по-видимому сочтя, что я сплю, доктор Зирк приоткрыл степень своей осведомленности о нелюдимых таинствах зимнего мира, пусть и излагал лишь загадочные обрывки, волновавшие его утомленную душу. Голосом холодным и чистым, как арктический ураган, доктор отозвался о «подвергавшихся неизбежным испытаниям», так же как и упомянул «абсурдный разрыв правильного хода вещей». Его слова торжественно и трепетно озвучили понятия «надежда и ужас», раз и навсегда обнажив истинную природу этого «долгого бесцветного ритуала существования», а затем низринулись к «просветлению в пустоте». Показалось, что он обратился прямо ко мне, когда с тихим придыханием произнес: «Чтобы покончить со всем, куколка, на твой лад. Дверь захлопнется быстрым рывком, а не станет омерзительно потихоньку сужаться. Если доктор сумеет показать тебе дорогу к спасению в холоде…» Я почувствовал, как от смысла и интонации этих слов у меня дрогнули ресницы, и доктор Зирк мгновенно замолчал. И тут же в комнату вошла моя мать, дав мне повод изобразить пробуждение. Но я так никогда и не предал то доверие или опрометчивость, с которыми открылся мне доктор.

Как бы то ни было, прошло много лет, прежде чем я впервые приехал в город у северных рубежей, и там начал понимать исток и смысл бормотания доктора Зирка в тиши того зимнего дня. Я сразу подметил близкое сходство этого города с зимними краями моего детства, даже пусть время года сейчас слегка выбивалось из сравнения. В тот день совершенно все – улицы и считанные прохожие на них, витрины магазинов и скудный выставленный товар, невесомые мусорные обрывки, едва оживляемые полудохлым ветром – все выглядело как если бы из него выжали все краски, словно под самым носом у целого города только что полыхнула чудовищная фотовспышка. И почему-то за унылым фасадом я чутьем усвоил то, что описал про себя как «всепроникающая аура места, готового стать пристанищем для бесконечной череды бредовых событий».

И здесь, определено, правило бал бредовое настроение, и все перед моим взором зыбко мерцало, словно сквозь тонкий свет в комнате больного, сквозь невещественную дымку, искажающую, никак не затемняя, предметы за собой или внутри себя. На улицах города я ощущал дух волнений и беспорядков, словно состояние умопомрачения было лишь прелюдией к грядущему адову разгулу. Я услыхал какой-то неопределенный стук, понемногу близящийся грохот, и укрылся в узком проулке между двумя высотками. Приютившись в темном, укромном уголке, я наблюдал за улицей и слушал, как усиливается безымянный шум. То была мешанина из лязга и скрипа, стона и треска, глухой бой чего-то неизвестного, ощупью продвигавшегося сквозь город, хаотичное шествие, парад в честь некоего особо выдающегося бреда.

Улица, что просматривалась мной сквозь просвет между зданиями, уже полностью опустела. Я различал одни лишь расплывчатые пятна высоких и низких построек, которые, казалось, немного подрагивали от нарастающего шума – парад приближался, хоть я и не понимал с какой стороны. Бесформенный грохот словно окутал все вокруг меня, и тут вдруг я увидел шествующего по улице человека. В свободных белых одеяниях, с головой как яйцо, безволосой и белой наподобие теста, похожий на клоуна, он двигался одновременно обыденно и изнуренно, словно шагал под водой, либо против сильного ветра, и волнистыми движениями рук с бледными ладонями выписывал в воздухе причудливые узоры. Казалось, прошла вечность, пока он не исчез из вида, но прежде он повернулся и всмотрелся в проулок, где я притаился, и на белом, намазанном лице проступило выражение спокойной злобы.

За фигурой предводителя поспевали другие, в их числе команда оборванцев – эти были впряжены, как тягловый скот, и тянули длинные щетинистые канаты. Они тоже исчезли из виду, а их веревки мотались, провисая, за ними. Повозка, к которой громадными крючьями крепились канаты, выкатилась на сцену. Непомерные деревянные колеса с отчетливым треском дробили под собой мостовую. Это была в некотором роде платформа, по ее периметру торчали деревянные жерди, образуя прутья клетки. Сверху деревянные прутья ничто не прихватывало, поэтому они покачивались по мере движения парада.

На прутьях висели и гремели разнообразные предметы – беспорядочно привязанные к ним всякими шнурами, ремнями и бечевой. Я увидел маски и башмаки, бытовую утварь и голых кукол, большие выбеленные кости и скелеты мелких зверьков, бутылки из цветного стекла, собачью голову с ржавой цепью, обернутой вокруг шеи, разные мусорные ошметки и прочие вещи без имени, и все колотилось друг о друга с бешеным ритмом. Я смотрел и слушал, как нелепая повозка ползет мимо меня по улице. За нею никто не шел – похоже, загадочный парад заканчивался, и теперь только кошмарный шум затихал поодаль. А потом сзади меня окликнули.

– Что это вы здесь делаете?

Я повернулся и увидел немолодую толстуху, вышедшую из тени проулка между двух высоток. Она носила богато украшенную шляпу с широкими полей, почти закрывавшими ей плечи, ее и без того обширный облик прирастал слоями шарфиков и шалей. В дополнение тело отягощали несколько ожерелий, которые петлями висели на шее, и ряд браслетов на пухлых запястьях. На толстых пальцах каждой руки красовались вульгарные кольца.

– Я смотрел парад, – сказал я ей. – Но не разглядел, что там внутри клетки или как она зовется. Кажется, она была пуста.

Какое-то время женщина смотрела на меня, пристально изучая мое лицо, и вероятно, догадываясь о том, что я совсем недавно прибыл в северный приграничный город. Потом она представилась миссис Глимм, и сказала, что держит доходный дом с меблированными комнатами.

– Вам есть, где остановиться? – спросила она настырно-требовательным тоном, а потом добавила, мельком подняв глаза к небу. – Скоро, поди, стемнеет. Дни все короче.

Я согласился пойти за ней, в ее меблированные комнаты. По пути спросил ее про парад.

– Это просто чушь, – ответила она, пока мы шли по темным городским улицам. – Вы такие видели? – спросила она, передав мне скомканную бумажку, которую вытащила из-под шарфов и шалей.

Разгладив лист, вложенный миссис Глимм в мои руки, я попытался в тусклых сумерках прочесть, что было на нем напечатано.

Наверху страница была озаглавлена большими буквами: МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ ЛЕКЦИЯ 1. Ниже располагался короткий текст, и я прочел его про себя, пока шел за миссис Глимм. Сказано было, – начинался текст, – что подвергнувшись неизбежным испытаниям – экстатически-возвышенным или бездонно-гнетущим – нам полагается сменить имена, ибо мы стали не те, кем были прежде. Но вместо этого выполняется обратный закон: имена наши сохраняются и после того, как все напоминающее о том кем мы были или считались, полностью исчезнет. Хотя там, по сути, ничего и не было – лишь пара сомнительных воспоминаний и устремлений, что плывут в воздухе, как снежинки нескончаемой бесцветной зимой. И вскоре опускаются вниз и оседают в холодной, безымянной пустоте.

Прочтя эту короткую «метафизическую лекцию», я спросил у миссис Глимм, откуда она взялась.

– Да ими усыпан весь город, – ответила та. – И вечно везде один вздор. Мое личное мнение – такие вещи делам во вред. Почему я должна подбирать постояльцев, околачиваясь на улице? Но пока они мне платят, я готова разместить их в любой обстановке, в любом виде, как им будет угодно. Помимо пары доходных домов, которыми я управляю, у меня есть полномочия помощницы гробовщика и постановщицы в кабаре. Вот и пришли. Проходите – там вам помогут. А меня сейчас ждет другая встреча. – С заключительными словами миссис Глимм двинулась по улице, с каждым шагом позвякивая украшениями.

Меблированные комнаты миссис Глимм находились в одной из нескольких крупных построек на этой улице, каждая из них имела сходные с другими черты, и всеми, как я выяснил уже после, так или иначе владело или заведовало одно лицо – да-да, миссис Глимм. Вдоль улицы, почти с ней сливаясь, стояла вереница высоких и совсем безликих домов с казенными фасадами из бледно-серой известки и огромными темными крышами. Несмотря на вполне широкую проезжую часть тротуары перед домами были настолько узки, что крыши нависали над мостовой и внушали чувство замкнутости, как в туннеле. Все эти дома должно быть приходились родней моему детскому обиталищу, а я слышал, один раз его описали как «архитектурный плач». Эта фраза и пришла мне на ум, пока я оформлял себе комнату у миссис Глимм и требовал окна на улицу. Когда я устроился в своих апартаментах – на деле в единственной и совсем недешевой спальне – то встал у окна и принялся глазеть на улицу серых бесцветных домов, которые образовывали какое-то шествие, застывшую погребальную процессию. Я повторял слова «архитектурный плач» снова и снова, пока усталость не прогнала меня в постель, под несвежие одеяла. И перед тем, как уснуть, я вспомнил – это был доктор Зирк, он часто навещал дом моего детства и описывал его этой фразой.

Итак, засыпая в недешевой спальне доходного дома миссис Глимм, я думал о докторе Зирке. И не только потому, что именно он назвал «архитектурным плачем» облик дома моего детства, столь похожий на постройки с высокими крышами на этой улице серых домов в северном приграничном городе, но также, и даже в первую очередь от прочитанной ранее краткой метафизической лекции – она напомнила мне ту давнюю речь, те бормотания доктора, когда тот сидел на моей кровати и корпел над немощью, которая тянула из меня жизнь и всяк считал, что я помру очень юным. Лунный лучик едва освещал сквозь окно пустынную, как во сне, комнату вокруг меня, и, лежа в постели под несвежими одеялами, в этом странном месте, я вновь почувствовал вес кого-то, кто сел на мою кровать и склонился над моим внешне спящим телом, успокаивая невидимыми жестами и мягким голосом. Я, как в детстве, притворялся, будто сплю, и услышал слова второй метафизической лекции. Их доносил вкрадчивый шепот, в медленном и звучном ритме:

– Нам стоит возблагодарить скудость познания. Она настолько сужает наш взгляд на вещи, что дает возможность испытывать к ним кое-какие чувства. С какой стати мы стали бы отзываться на что угодно, если разумом осознавали бы… все? Но рассеянный, легковесный ум постоянно становится жертвой авантюры сильных чувств и эмоций. И без неизвестности, которую порождают сумерки невежества – наше бытие в качестве существ, подвластных собственным телам и попутному им безумию – кто бы заинтересовался вселенским спектаклем настолько, чтобы выдавить слабый зевок, не говоря о более резких проявлениях чувств, тех, что окрашивают в небывалые цвета этот мир, состряпанный по сути из оттенков серого на фоне кромешной черноты?

Надежда и ужас – вновь возьмем эти два из бесчисленных состояний разума, обусловленных лживыми прозрениями, – враги полному, окончательному откровению, ведь оно лишит их всякой надобности. С другой стороны, мы прекрасно потакаем нашим как самым мрачным, так и возвышенным эмоциям, каждый раз, когда впитываем луч познания, отделяем его от общего спектра и навсегда о нем забываем. Все наши экстазы и восторги, святой ли, одноклеточной ли природы, зависят от отказа усвоить даже самую мнимую истину и от нашей сводящей с ума воли следовать тропой забвения. Быть может, амнезия есть величайшая святыня нашего долгого бесцветного ритуала существования. Познать, понять в полном смысле этого слова, значит низринуться в просветление пустоты, снежное поле воспоминаний, чья плоть лишь тень, где со всех сторон видна абсолютная ясность бесконечных пространств. В тех пространствах мы остаемся подвешенными на нитях, сплетенных из наших ужасов и надежд, на них, ни на чем более, качаемся над бесцветной пустотой. Как же получается, что мы защищаем это кукольное лицемерие, осуждаем любую попытку освободить нас от этих нитей? Причину, можно предположить, в том, что нет ничего более соблазнительного, более жизненно идиотского, чем желание иметь имя – даже если этим именем обладает глупенькая куколка – и так цепляться за это имя по ходу долгого испытания жизнью, как будто есть возможность удержать его навеки. Если бы только мы могли помешать этим чудесным нитям протираться и спутываться, если бы только мы могли уберечься от падения в распростертое небо – мы продолжали бы прикрываться нашими присвоенными именами и продлевать танец куклы-марионетки целую вечность…

Голос нашептывал и другие слова, больше чем я смог запомнить, как если бы читал свою лекцию без конца и начала. Но в какой-то миг я унесся в сон, каким не спал никогда прежде – спокойный, тусклый и без сновидений.

На следующее утро меня разбудил шум на улице за окном. Это была та же бредовая какофония, что я слышал днем ранее, когда впервые прибыл в северный приграничный город и стал свидетелем диковинного парада. Но когда я встал с постели и подошел к окну, то не увидел никаких признаков грохочущей процессии. Тут я обратил внимание на дом, прямо напротив того, в котором ночевал. Одно из его самых высоких окон было открыто нараспашку и чуточку ниже его слива, прямо посреди серого фасада висело человеческое тело – за шею, на толстом белом канате. Веревка была туго натянута и через окно уходила внутрь дома. По какой-то причине весь этот вид не казался неожиданным или неуместным, даже когда незримый парад забренчал оглушительно громко и даже когда я узнал повешенного – а тот обладал чрезвычайно хрупким телосложением, почти как дитя. Хотя он и постарел за много лет с тех пор, как я в последний раз его видел, а волосы с бородой лучились белизной, несомненно, тело принадлежало моему старому целителю, доктору Зирку.

Вот теперь я увидел идущий парад. С дальнего конца бесцветной, туннельной улицы в белых свободных одеяниях вышагивало клоунское существо – голова-яйцо изучала дома по обеим сторонам. Когда оно поравнялось с моим окном, то задержало на мне взгляд с прежним выражением спокойной злобы, а затем двинулось дальше. За его фигурой проследовал строй оборванцев, впряженных канатами в повозку-клетку, катившуюся на деревянных колесах. Предметов стало еще больше, чем в прошлый раз, они стучали о прутья клети. Нелепый инвентарь теперь дополняли пузырьки с таблетками, гремевшие своим содержимым, блестящие скальпели и инструменты для распиливания костей, шприцы и иглы, связанные в пучки, как гирлянды на новогодней елке; и отрубленную собачью голову сжимал петлей стетоскоп. Деревянные жерди от накиданного на них добавочного веса, раскачивались на излом. Поскольку клетку не закрывала крыша, я мог из своего ока заглянуть внутрь. Но там ничего не было, по крайней мере в ту минуту. Как только повозка доползла до меня, я посмотрел через улицу на повешенного и толстый канат, на котором он болтался, как кукла. Из темноты за открытым окном появилась рука, сжимавшая гладкое стальное лезвие. Толстые пальцы на этой руке украшало множество вульгарных колец. После того как лезвие несколько раз прошлось по канату, тело доктора Зирка сорвалось с высоты тусклого серого дома и упало в открытую повозку, которая как раз проезжала под ним. Процессия, прежде медленная и сонливая, теперь по-быстрому скрылась с глаз, и отзвуки буйства приглушенно затихли вдали.

Чтобы со всем покончить, подумал я, покончить со всем – в любом виде, как вам будет угодно.

Я поглядел на дом, стоявший через дорогу. До этого распахнутое, окно сейчас было закрыто, а шторы завешены. Туннелевидная улица серых домов была абсолютно тиха и абсолютно недвижна. И тогда, словно в ответ на мое сокровенное желание, с бесцветных утренних небес полетели редкие хлопья снежинок, и в каждой шептал тихий, вкрадчивый голос. И долгое время я продолжал смотреть из окна на эту улицу и на этот город, про который знал, что дом мой здесь.

Когда услышишь пение, то знай – уже пора

Я достаточно долго прожил в городе у северных рубежей и по истечении некоего сокровенного времени стал полагать, что уже никогда его не покину – по крайней мере, пока жив.

Я верил, что в будущем наложу на себя руки, а возможно, умру от более распространенных причин: жестокого несчастного случая или, там, продолжительной болезни. Но одно счел непременным – моя жизнь уже по праву закончится в пределах города либо вблизи его предместий, где частые и плотно застроенные улочки начинают редеть и наконец растворяются в безлюдных и бесконечных полях. После смерти, как думал, или невольно уверился я, меня похоронят на загородном кладбище, расположенном на вершине холма. Мне и в голову не приходило, что есть люди, готовые мне объяснить, что с тем же успехом я не умру в этом городе, следовательно не буду зарыт или как-то иначе погребен в пределах кладбища на вершине холма. Эти люди наверно сошли бы за кликуш или в какой-то мере пройдох, поскольку любой постоянный житель северного приграничного города казался либо тем, либо этим – а часто и обоими сразу. Эти особы вероятно подсказали бы мне, что вполне возможно не умереть в этом городе и при этом никуда из него не деться. Я начал постигать, как такое могло бы произойти, в ту пору, когда жил в маленькой укромной квартирке на первом этаже большого коммунального дома в одном из старейших городских районов.

Стояла середина ночи, и я только что пробудился от сна в своей постели. Вернее, я впал в бодрствование, как много раз за свою жизнь. Эта привычка впадать в бодрствование посреди ночи помогла мне именно той ночью познать мягкий напевный гул, который наполнил мою однокомнатную квартиру, и будь я из тех, кто готов проспать всю ночь, то мог бы его и не услышать. Звук пробивался из-под половиц и рос, и дрожал эхом, наполняя сумрак, залитый луной. Несколько минут я просидел на кровати, а потом встал, чтобы тихонько обойти свое жилье, и мне стало казаться, будто этот мягкий гул издает чей-то голос. Очень низкий, он произносил речь, словно читал лекцию или наставлял слушателей с уверенной интонацией руководителя. Но все же я не разобрал ни одного сказанного им слова, только раскатистый тон и басовитое, глубокое эхо, пока гул поднимался от половиц и наполнял мою укромную квартирку.

До той ночи я и не подозревал, что под коммунальным домом, где я жил на первом этаже, был подвал. Еще меньше я подготовился к непроизвольному открытию: под изношенным ковриком, единственным убранством на полу, прятался люк – вход, судя по всему, в тот подвал или погреб, который находился (вопреки моей осведомленности) под домом. Но было еще нечто странное в этом люке, помимо его наличия в моей комнатке и того, что он подразумевал существование здесь разновидности подвала. Хотя люк и был встроен в доски пола, он никак не походил на их часть. Люк, как подумалось мне, вообще казался выполненным не из дерева, но какого-то кожистого материала – весь ссохшийся, покореженный и надтреснутый, он не сочетался с относительно параллельными линиями половиц, а явно им противоречил и общей формой, и углами, крайне необычными по любой мерке, применимой к люку в коммунальном доме. Нельзя было разобрать даже четыре ли стороны у крышки этого кожистого люка – или все же пять, а то и больше, настолько его грубое и сморщенное устройство было невнятным и скособоченным, или же виделось мне таким при лунном свете в укромной квартирке, после впадения в бодрствование. Однако я был совершенно уверен, что низкий раскатистый голос, который все гудел и гудел, пока я изучал люк, на самом деле доносился оттуда, из какого-то погреба или подвала, прямо под моей комнатой. Так оно и было, потому как я немного подержал ладонь на кожистой и неровной поверхности люка, и почувствовал, как тот пульсирует, явно в соответствии с силой и ритмом голоса, что раскатисто вещал неразборчивые фразы до самого рассвета и стих за считанные минуты до восхода солнца.

Не уснув этой ночью, я покинул свое укромное жилище и бродил по улицам северного приграничного города холодным, пасмурным утром той поздней осени. И на протяжении целого дня этот город, где я уже изрядно пожил, открывался мне с незнакомых прежде сторон. Я уже указывал, что предполагал здесь умереть и даже более: в городе у северных рубежей меня влекло со всем покончить, по крайней мере иногда я тешил себя подобной мыслью или замыслом – некоторой порой и в некоторых местах, таких как мой дом в одном из старейших городских районов. Но пока я бродил по улицам пасмурным утром той поздней осени и далее в течение дня, ощущение окружающего, равно как предчувствие, что в этом окружении мое существование оборвется, сменились совершенно неожиданным образом. Разумеется, город всегда проявлял своеобразные, зачастую чрезвычайно удивительные черты и свойства. Рано или поздно каждый постоянный житель сталкивался здесь с чем-нибудь невыносимо чудным или порочным.

Пока я все утро и за полдень бродил по той или иной уединенной дороге, то припомнил одну особенную улицу неподалеку от городской черты: глухой тупик, где жилые дома и другие здания, казалось, росли одно из другого, сплавляя разнообразные стройматериалы в диковинную и рваную смесь объемистых архитектурных пропорций, с островерхими крышами и трубами или башнями, что взмывали ввысь и на вид покачивались, а на слух издавали стоны, даже в безветрии раннего летнего вечера. Тогда еще я подумал, что дальше уже некуда, но в ту же минуту оказалось, будто с этой улицей, вдобавок, связано нечто, заставлявшее людей в этом районе повторять особую поговорку всем, кто им внимал. Когда услышишь пение, то знай – уже пора, – изрекли мне они. Слова эти были сказаны и восприняты мной, так, будто те, кто их произнес, пытались от чего-то избавиться или защититься таким вот способом, без дальнейших объяснений. И знал ли кто это самое пение, или хоть раз слышал о том, что тем пением называют, и наставала ли та неясная и неизъяснимая пора, и настанет ли хоть когда-нибудь для тех, кто приходил на эту улицу, с ее домами и прочими строениями, собранными вместе и опрокинутыми в небо, но в вас поселялось чувство, что в этом городе у северных рубежей вы станете постоянным обитателем, пока не решите его покинуть, либо скончаетесь, возможно от жестокого несчастного случая или продолжительной болезни, если не от собственной руки. Однако пасмурным утром в ту позднюю осень мне больше не удавалось лелеять это чувство, после того как посреди прошлой ночи я впал в бодрствование, после того как услышал гулкий голос, часами подряд читавший мне свою непостижимую проповедь, и после того как увидел кожаный люк, положил на миг ладонь на него, а затем отпрянул и до рассвета просидел в дальнем углу своей небольшой квартиры.

И не я один подметил, как изменился город: это я выяснил, когда надвинулись сумерки, и мы стали собираться на углах и в тихих проулках, в заброшенных магазинах и старых конторских комнатах, где почти вся мебель была сломана, а на стенах висели просроченные календари. Некоторым трудно было удержаться от наблюдений, что этим днем, когда сгустились вечерние тени, нас казалось меньше обычного. Даже миссис Глимм, у которой в доходном доме с борделем было, как всегда, многолюдно от иногородних с деньгами, высказалась о том, что число постоянных жителей северного приграничного города «примечательно сократилось».

Насколько я помню, мужчина которого звали мистер Пелл (иногда доктор Пелл) первым употребил слово «исчезновения» во время нашего вечернего собрания, дабы пролить свет на уменьшение местного населения. Он сидел в тени, на перегородке опрокинутого письменного стола или книжного шкафа, и слова его тяжело было расслышать целиком, так как шептал он их в темный дверной проем – наверно тому, кто стоял, а может, лежал в темноте за входом. Но раз уж его идея – та, что об «исчезновениях» – прозвучала, то у многих личностей нашлись мнения на эту тему, особенно у тех, кто прожил в городе дольше других, или тех, кто дольше меня прожил в старых его районах. От одного из последних, заслуженного ветерана кликушества, я узнал о бесноватом пастыре, преподобном Корке, чью проповедь, видимо, и слышал, когда она раскатистым эхом доносилась сквозь кожистый люк в моей комнате прошлой ночью.

– Вы ведь часом, не открывали тот люк? – спросил старый кликуша каким-то жеманным тоном. Мы с ним, только вдвоем, сидели на каких-то деревянных ящиках, которые нашли у входа в переулок. – Расскажите, – приставал он, и свет от уличного фонаря сиял в густых сумерках на его тонком, сухом лице. – Скажите, ведь вы не просто одним глазком заглянули в тот люк?

Тогда я ответил, что ничего подобного не делал. Вдруг он зашелся истерическим хохотом, одновременно высоким и чрезвычайно хриплым.

– Конечно, вы и одним глазком не заглядывали в тот люк, – проговорил он, когда, наконец успокоился. – А не то вас бы не было тут со мной, вы были бы там – с ним.

Вопреки кривлянью и жеманному тону старого крикуна, смысл его слов отдавался в такт с пережитым мной в комнате, а также с моим восприятием глубоких изменений в северном приграничном городе этим днем. Поначалу я вообразил преподобного Корка духом умершего, того, кто «исчез» по вполне естественным причинам. Исходя из этого, я счел себя жертвой привидения, являющегося в большом коммунальном доме, где, несомненно, тем или иным способом окончили жизнь многие постояльцы. Такая метафизическая опора удачно пристраивалась к моему недавнему опыту и не противоречила тому, о чем мне поведали в переулке, пока сумерки превращались в глубокий вечер. Я и в самом деле был здесь, в городе у северных рубежей вместе со старым крикуном, а вовсе не там, в стране мертвых с преподобным Корком, бесноватым пастырем.

Но пока тянулась ночь, и я общался с прочими городскими жителями, обитавшими здесь куда дольше моего, стало очевидно, что преподобный Корк, чей голос «наставлял» меня прошлой ночью, и не был мертв, в обычном понимании слова, и не состоял среди тех, кто недавно «исчез», а многие из них, как я узнал, отнюдь не исчезали неким таинственным способом, а просто уехали из северного приграничного города, никого не ставя в известность. Судя по болтовне нескольких кликуш или пройдох, они свершили свой поспешный исход из-за того, что «увидели знаки», прямо как я увидел кожистый люк, доселе не подозревая о его существовании в моей квартире.

Этот люк, который с виду вел в подвал дома, где я жил, принадлежал к самым распространенным из так называемых «знаков», хоть я и не признал его тогда таковым. Все они, как исступленно признавали многие, служили воротами или проходами и обозначали своего рода порог, который следовало бы не только не переступать, но даже к нему не приближаться. В основном эти знаки приобретали форму разнообразных дверей, в особенности таких, какие можно найти в труднодоступных местах, вроде миниатюрной дверце в чулане для метел или на внутренней стене камина, или даже тех, что похоже не вели в какое-то осмысленное пространство, как крышка люка на первом этаже дома, где нет подвала и никогда не было помещений, куда можно попасть этим путем. Я услышал и о других «пороговых знаках», включая оконные рамы самых невероятных расположений, лестницы, вившиеся глубоко под фундамент или уходившие под землю у пустых тротуаров, и даже проходы к прежде неизвестным улицам, с узкими калитками, которые открывались и призывно покачивались.

Еще, по сведениям разбиравшихся в подобных вещах, все эти знаки проявлялись отчетливо и выделялись внешним видом – совсем как покоробленный и кожистый вид крышки люка в моей квартире, не говоря о его углах и форме, которые резко выпячивались, не сочетаясь с окружением.

Несмотря на это были и такие люди, кто по разным причинам игнорировал знаки, или не могли противиться соблазну порогов, что повыскакивали накануне в самых непредвиденных местах города у северных рубежей. К ним, судя по всему, принадлежал и преподобный Корк, бесноватый пастырь – он исчез подобным способом. Теперь, когда вечер вырос в ночь, полную бриллиантовых звезд, стало ясно – я не был жертвой привидения, как предполагал ранее, а действительно столкнулся с феноменом совсем другого сорта.

– Преподобный пропал во время последних исчезновений, – сказала пожилая женщина, чье лицо едва виднелось при свечах, освещавших огромный, звенящий эхом вестибюль закрытой гостиницы, где некоторые из нас собрались после полуночи. Но кто-то затеял спор с этой пожилой дамой, или как он ее назвал: «старой дурой». Пастырь, заявил он, другой буквально этими словами: был старым городом. С фразой «старый город» я столкнулся впервые, но прежде чем успел осмыслить ее значение или подтекст, она подверглась метаморфозе в устах собравшихся после полуночи в вестибюле закрытой гостиницы. Пока человек, обозвавший пожилую женщину дурой, продолжал вести речь о старом городе, где преподобный Корк обитал, или откуда происходил, эта дама с парой тех, кто к ней примкнул, заговорили про другой город.

– Людей из другого города не бывает, – бросила женщина человеку, обозвавшему ее дурой. – Есть только те, кто в другом городе исчезают, и среди них бесноватый пастырь, преподобный Корк. Может он и был чудаком и пройдохой, но никто не назвал бы его бесноватым до его исчезновения в люке, в той комнате, где этот джентльмен, – молвила она, ссылаясь на меня, – слышал его наставительную проповедь не далее прошлой ночи.

– Старая дура, – сказал другой человек, – на том самом месте, где расположен наш северный приграничный город раньше стоял другой город… до того дня, пока не исчез, а с ним и все, кто в нем жил, включая бесноватого пастыря, преподобного Корка.

Потом кто-то еще, зарывшийся в подушки на старом диване вестибюля, добавил:

– Это был бесноватый город, населенный бесовскими сущностями всех мастей, они-то и сделали его незримым. А нынче они разбросали свои пороги, чтоб заманить очередную партию наших, а мы не хотим жить у каких-то там несносных бесов вместо нашего города у северных рубежей.

Невзирая на это, пожилая дама и те, кто к ней примкнул, настойчиво твердили не про старый город или же незримый бесноватый город, а про другой город, какой, согласились они все, никогда не возникал в реальности, а являлся метафизическим фоном хорошо нам знакомого северного приграничного города, и именно туда влекло многих из нас, именно там мы хотели окончить свою жизнь. Какие бы в ходе спора ни приводились факты, одна мысль снова и снова стучала в моем разуме: обрести покой невозможно, покоя попросту нет и не важно, где вы решили укрыться. Даже в северном приграничном городе, хаотично чудном и порочном, существовали хаос и безумие куда сильнее и больше тех, о которых знали местные жители и которые могли представить. Где есть хоть что-нибудь, там безумие и хаос дойдут до такой степени, что с ними нельзя будет ужиться, и это лишь вопрос времени, когда ваш мир, каким бы вы его не представляли, будет подточен, если не полностью опустошен, миром другим.

В течение поздних ночных часов велись споры, строились теории и давались меткие оценки о призрачных городах и материальных порогах, убавлявших постоянное население северного приграничного города – они как позволяли людям исчезать в труднодоступных дверях и окнах, спускаясь по спиральным лестницам или зайдя на призрачные улицы, так и вынуждали покинуть город, ведь по некой причине он становился для людей, или лишь казался для них таковым, совершенно иным по сравнению с тем местом, которое они знали, или за которое принимали его раньше. Сошлись ли в конце концов стороны в своих противоречивых взглядах или нет, я так и не узнаю, поскольку покинул закрытую гостиницу, пока обсуждение было еще в разгаре. Но я не вернулся в свою квартиру в одном из старейших районов города. Вместо этого я побрел за городскую черту, на кладбище, расположенное на вершине холма, и встал среди надгробий, пока не пришло утро, столь же холодное и пасмурное, как и то, перед ним. Теперь я знал, что не умру в северном приграничном городе ни от жестокого несчастного случая, ни от продолжительной болезни, ни даже от собственных рук, а значит, меня не похоронят на вершине холма, где этим утром я стоял и смотрел на место, в котором так долго жил. Я уже побродил по улицам города у северных рубежей в последний раз – оказывается, они стали совершенно иными, не такими, какими были или казались ранее. И это единственное, в чем был уверен мой разум. Минуту я размышлял, не вернуться ли в город, отыскать новые пороги и переступить через них, пока все они опять таинственно не исчезли, чтобы я исчез вместе с ними и попал в другой город, или же в старый город, где, может, еще найду то, что в северном приграничном городе, похоже, потерял. Возможно, там – на обратной стороне – есть что-то наподобие тупиковой улицы, где мне сказали «Когда услышишь пение, то знай, уже пора». И мне не удастся умереть в городе у северных рубежей, равно как я не смогу его и покинуть. Такие мысли, конечно же, способствовали хаосу и безумию. Но я две ночи не спал. Я устал, и каждая сломанная мечта во мне отзывалась болью. Пожалуй, придет день, и я отыщу новый город, в новом краю, где покончу со всем, или хотя бы дождусь кончины в безысходном бреду. А сейчас настала пора молча уйти.

Через много лет я узнал о движении за «очистку» северного приграничного города от того, что за его пределами считалось «заразными» веяниями. Однако следователи, которым поручили это задание, по прибытии в город обнаружили, что он опустел, там жила лишь горстка кликуш или пройдох, и они без конца бормотали о «других городах», «бесноватых городах» и даже о «старом городе». Среди этих личностей нашлась дородная и вульгарно наряженная старуха, она величала себя владелицей меблированных комнат и некоторой другой недвижимости. Эти площади, по ее словам, наряду со многими другими в их городе, сделались непригодными для жилья и бесполезными для всякой практической цели. Ее заявление, видимо, положило конец розыскам следователей, и они составили окончательный отчет, где отвергалась всякая угроза, исходящая от города у северных рубежей, – а тот, каким бы ни был или казался, всегда талантливо умел наводить самые коварные миражи.

Надломленные и больные

Teatro Grottesco

Сначала, как я узнал, никто не рассчитывал на прибытие Teatro. Никто никогда не скажет и не подумает что-нибудь вроде «Teatro никогда не приезжал в наш город, кажется, им уже следует нас навестить», или «Не удивляйся, когда сам-знаешь-что приедет. С его последнего визита уже годы прошли». Они прибывают без предупреждения, без звука фанфар, знаменующего открытие сезона. Если и можно с уверенностью заявить, что их привлекает что-то конкретное, то на ум приходит разве что так называемый андеграунд, художественное подполье. Чем ближе вы к нему, тем выше ваш шанс очутиться в самом сердце их представлений. Вот так вот.

Какое-то время все это оставалось на уровне слухов, домыслов и фантазий. О любом, кто не показывался в течение нескольких дней в клубе или книжной лавке или не появлялся на каком-нибудь особом художественном событии, начинали ходить сплетни. Но большая часть разношерстной толпы, о которой я говорю, вела крайне непредсказуемый, даже опасный образ жизни. Любой из них мог взять и исчезнуть, никого не предупредив. И почти все якобы «пропавшие» бывали в какой-то момент снова замечены. Одним из таких людей был режиссер, чей короткометражный фильм «Личный Ад» был представлен в программе местного однодневного кинофестиваля. Его нигде не было видно ни во время показа, ни на последовавшей затем вечеринке. Ушел с Teatro, молвил некто блаженно ведающий, а все остальные заулыбались и захихикали, подняв последний ироничный тост.

Только через неделю кинорежиссер был замечен в одном из задних рядов порнографического кинотеатра. Позже он объяснил свое отсутствие тем, что его избили и он попал в больницу; причем уверял, что избил его кто-то из людей, у него снимавшихся, но почему-то отказавшийся или не захотевший работать на камеру. Звучало правдоподобно, учитывая направленность его творчества. Но по какой-то причине никто не верил в историю с больницей, несмотря на доказательства – повязки, которые пострадавший все еще должен был носить.

– Все дело в Teatro, – заявила близкая подруга режиссера, женщина, всегда носившая одежду только фиолетовых оттенков. – Все, что делает он, и то, что делает Teatro… вот так вот они связаны, – сказала она, поднимая два скрещенных пальца для всеобщего обозрения.

Но что подразумевалось под Teatro? Это словечко я слышал от нескольких лиц, и не все из них были художниками-эксцентриками или прожигателями жизни. Разумеется, не было недостатка в байках, что освещали природу и работу этой «жестокой труппы» (эвфемизм, бывший в ходу у тех, кто из суеверия не хотел называть Teatro Grottesco по имени). Но выстраивание из этих обрывков целостной картины, не говоря уже о степени их достоверности, – это уже совсем другая история.

Та женщина-в-фиолетовом, подружка режиссера, как-то на целый вечер приковала мое внимание, рассказывая о соседе своей двоюродной сестры, так называемом «висцеральном художнике», который работал в ночную смену клерком в сетевом пригородном супермаркете. Однажды декабрьским утром, примерно за час до восхода солнца, он сдал свой пост и направился домой по узкой аллее, огибавшей несколько торговых и промышленных кварталов, вдоль главного проспекта пригорода. Ночью выпал небольшой снег, равномерно оседая на тротуаре аллеи и сверкая в свете полной луны, которая, казалось, парила где-то невысоко над землей. Художник увидел в отдалении некую фигуру, и что-то в этой фигуре, в этом зимнем призраке, вдруг заставило его застыть на мгновение – и смотреть не отрываясь. Хоть у него был наметанный глаз на размер и перспективу, силуэт человека в переулке показался ему совершенно невероятным. Он не мог сказать, был ли тот человек низким или высоким, даже двигался ли – к нему или от него – или стоял неподвижно. Помедлив немного, художник-клерк продолжил путь – и через мгновение столкнулся со странной фигурой нос к носу посреди переулка.

Лунный свет озарил маленького человечка. Тот был совершенно раздет. Обе руки он тянул вперед, будто хватаясь за некий вожделенный объект, находящийся далеко за пределами его досягаемости. Но художник увидел, что с этими руками что-то не так. В то время как тело маленького человека было бледным, его кисти были темными, слишком большими для тоненьких запястий, к коим они крепились. Сначала художник подумал, что человечек носил большие варежки – ладони, казалось, были покрыты каким-то пухом, по консистенции схожим с устлавшим переулок снегом, выпавшим ночью. Они выглядели мягкими, не имеющими ясных очертаний, – как снег, разве что снег был белым, а руки – черными.

В общем, это было что-то вроде лап животного – так показалось художнику при свете луны. То есть на самом деле вместо рук у него были лапы, просто похожие на две черных рукавицы. Но вдруг из черной опушки, дико корчась в лунном свете, показались длинные тонкие пальцы. Вот только они не могли быть пальцами рук, потому как их было слишком много. То, что казалось пальцами, не могло быть пальцами, точно так же, как руки не были на самом деле руками, лапы – лапами, рукавицы – рукавицами. И все это время человечек становился все меньше и меньше, как будто бы удаляясь прочь от художника, загипнотизированного этим зрелищем. А потом раздался тоненький, еле различимый голосок, сказавший: я больше не могу их сдерживать, я становлюсь таким маленьким и слабым перед ними.

И слова эти внезапно превратили весь этот зимний сценарий во что-то такое, что оказалось слишком даже для самопровозглашенного «висцерального художника». В кармане пальто художник носил нож, которым вскрывал заклеенные ящики в магазине, и когда растущие из черного меха бледные отростки уже почти коснулись его лица, он вскрикнул, выхватил нож и принялся бить по ним наугад. Белый снег мигом заалел. В тех обстоятельствах поступок показался художнику совершенно оправданным – даже актом милосердия, ведь человечек стал уже таким маленьким.

После этого художник побежал по аллее, не останавливаясь, пока не добрался до арендованного дома, где жил со своей соседкой по комнате. Именно она позвонила в полицию, сказала, что в таком-то месте лежит на снегу чье-то тело, а затем повесила трубку, не называя своего имени. В течение нескольких последующих дней, а затем и недель и она, и художник просматривали местные газеты, ища упоминания о какой-нибудь необычной полицейской находке в той аллее. Но не нашли ни слова.

– Все такие случаи не предают огласке, – прошептала выразительно женщина-в-фиолетовом. – Полиция знает обо всем, что происходит. Есть даже специальная служба для решения таких вопросов. Но все это скрывают от людей, никого никогда не опрашивают. После того случая и моя сестра, и ее сосед по комнате были взяты под наблюдение, за ними всюду шныряли какие-то подозрительные машины. Эти специальные полицейские знают, что Teatro приближается только к художникам или очень творческим людям. И они знают, за кем следить, когда что-то подобное происходит. Говорят, что этот самый отдел в полиции на самом деле связан с этой «труппой кошмаров».

Никто из слышавших эту историю, конечно же, не поверил ни единому ее слову. Никто не верил и ее другу-режиссеру, когда он стал отрицать всяческую связь с Teatro. С одной стороны, наше воображение вставало на сторону этой женщины, когда она твердила, что создатель «Личного Ада» каким-то образом связан с Teatro; с другой – мы сомневались в рассказе о соседе ее двоюродной сестры, самозваном висцеральном художнике, и о странной встрече в заснеженной аллее и даже порой шутили по этому поводу. Реакция была противоречивой и не такой уж естественной.

Конечно же, в случае с режиссером все звучало куда как правдоподобнее, чем с «висцеральным художником», хотя бы по той причине, что в первой истории не было таких экстравагантных деталей, которыми изобиловала вторая. До тех пор мы без всяких сомнений радовались всему, что слышали о Teatro, неважно, сколь странными были эти рассказы или насколько они противоречили реальности или даже последовательной картине этого явления. Как художники, мы подозревали, что любое безумие, связанное со слухами о Teatro, пойдет нам только на пользу. Даже меня, автора нигилистической прозы, восхищал сюрреализм историй о том, что есть Teatro Grottesco. Я искренне наслаждался непоследовательностью и яркой абсурдностью того, что мне рассказывали на встречах в тихих библиотечных залах и шумных клубах. Сколько в них было правды, не имело никакого значения. Да и потом, женщина-в-фиолетовом сама поведала нам о том случае – никто ее за язык не тянул.

Но теперь я понимаю – как никогда остро, – что наше недоверие к ней не зиждилось ни на нашем благоразумии, ни на прагматизме, ни на здравомыслии. На самом деле оно было основано исключительно на страхе – мы боялись, что сказанное ею может оказаться правдой, и потому все отрицали. Пока на своей шкуре не испытаешь, ничего не поймешь, и не важно, реальность это или фантазия. Образ Teatro Grottesco стал традиционной клубной страшилкой, способом быстро и без причины накрутить мотки наших жалких расшатанных нервов. Что же до женщины-в-фиолетовом… ну, мы стали избегать ее. Это было бы вполне в духе Teatro – использовать кого-то вроде нее в своих целях, заметил однажды кто-то из наших.

Не исключено, что мы были к ней несправедливы. Но факт оставался фактом: ее домыслы касательно Teatro заставляли нас волноваться все больше и больше. Но была ли эта причина достаточной, чтобы изгнать ее из нашей художественной преисподней, которая оставалась единственным обществом, куда она была вхожа? Наше общество, как и многие ему подобные, было сплочено нашей излишней суеверностью, и этим объяснялись почти все наши поступки. Она слишком плотно была связана с чем-то явно нечистым, за что и попала в опалу. Поэтому даже после того как теории женщины-в-фиолетовом были дискредитированы свежим слухом о Teatro, проползшим по нашим рядам, отношение к ней не улучшилось.

Речь идет о том случае, когда человек искусства был не сам застигнут функционерами Teatro, а, скорее, сделал первый шаг к ним, словно поддавшись волевому импульсу.

В роли человека искусства в этот раз выступал фотограф-новатор, работавший по принципу «мой взгляд – моя камера». Он был субтильным, бледным типом, довольно часто и без видимых причин начинавшим пристально смотреть на кого-то до тех пор, пока объект наблюдения как-то не реагировал. Понятное дело, наиболее частыми реакциями были либо спешный уход восвояси, подальше от чудака, либо нападки и обиды, заставлявшие в свою очередь фотографа покидать сцену. Не приходится удивляться тому, что он спутался с Teatro – будучи убежденным в том, что эту жестокую группировку можно нанять для того, чтобы, цитата, полностью уничтожить кого-либо. Человеком, которого фотограф хотел «уничтожить», был его домовладелец – низкий лысеющий усатый мужчина, который отказался возвращать фотографу залог, когда тот съезжал с арендуемой квартиры. Может, у него на то были какие-то веские причины, а может, и просто так.

В любом случае тот фотограф, Спенз его звали, искал следы Teatro не один месяц. Вцепляясь в каждый клочок информации, какой бы туманной или сомнительной она ни была, Спенз в конечном счете прибыл в торговый район старого пригорода, где разыскал двухэтажное здание, предоставлявшее помещения под нужды самых разных лиц и предприятий. Были там небольшой видеосалон, стоматология и, как извещал указатель в вестибюле, «ТЕАТР GROTTESCO». В глубине первого этажа, прямо под студией танцев, размещался небольшой офисный комплекс, стеклянные двери которого украшала трафаретная надпись «TG VENTURES». В приемной за стеклянной дверью сидела за столом черноволосая девушка в очках с черной оправой. Ничего не замечая вокруг, она увлеченно заполняла маленькую чистую карточку, такие же карточки были разбросаны по столу. Как уверял Спенз, его не остановило то, что, по всей видимости, Teatro был совсем не тем, чем мы все его считали. Фотограф вошел в приемную и, подойдя к девушке, представился, не забыв упомянуть свою профессию: он помнил, как важно сразу же сообщать, что принадлежишь к миру искусства, или хотя бы всячески намекать, что ты фотохудожник. Собственно, он и был им. Когда девушка поправила очки и спросила: «Чем могу помочь?», Спенз наклонился к ней и прошептал: «Я хотел бы заручиться услугами Teatro Grottesco». Секретарша тут же поинтересовалась, зачем ему это, и фотограф ответил: «Хочу сжить кое-кого со свету». Если верить Спензу, девушку такое заявление ничуть не удивило. Она спокойно начала собирать маленькие пустые карточки, которые были разбросаны по ее столу, и объяснила, что «TG Ventures» предоставляет услуги в сфере развлечений. Сдвинув все карточки в одну сторону, она протянула ему через стол сложенную брошюру, в которой говорилось о том, что компания предоставляет клоунов, аниматоров и фокусников для самых разных мероприятий, но в основном специализируется на детских вечеринках.

Пока Спенз изучал брошюру, девушка спокойно сидела, сложив руки перед собой и глядя на него поверх очков. Свет в этом пригородном офисном помещении был ярким, но не слепящим. Бледные стены выглядели невероятно чистыми, а подозрительно новое ковровое покрытие, по словам Спенза, было фиолетовым, как турнепс. У него было ощущение, что все это мираж.

– Это все ширма, – вынес вердикт Спенз и бросил брошюру на стол. Девушка-секретарша с невозмутимым видом приняла ее и положила на место.

– Что за этой дверью? – требовательно спросил Спенз и указал рукой в другой конец комнаты. В ту же секунду из-за двери донесся странный звук – будто что-то тяжелое с размаху ударилось об пол.

– Уроки танцев, – ответила секретарша, ткнув вверх правым указательным пальцем.

– Возможно! – выдохнул Спенз. Рассказывая о визите позже, он утверждал, что звук, породивший неожиданно гулкое эхо, почему-то поверг его в безотчетный, панический страх. Всеми силами он старался удержать себя на месте, хотя очень хотел сбежать прочь. Отвернувшись от стойки регистрации, он увидел свое отражение в стеклянной двери. Секретарша следила за ним поверх черной оправы очков, и буквы на двери зеркально отражались в ее линзах. Спустя пару секунд Спенз уже выходил из здания на улицы старого пригорода. Сердце у него колотилось всю дорогу домой.

На следующий день он поехал в центр и навестил своего домовладельца, который держал крошечную конторку в убогом строении. Махнув рукой на Teatro, он решил разобраться с обидчиком по-своему и решить судьбу неполученного обратно залога. План его заключался в том, чтобы заявиться в контору и испытать на Германе Зике (так звали домовладельца) свой фирменный гипнотизирующий взгляд, тем самым ввергнув его в панику. Проникнув в комнатку, которую арендовал его домовладелец на шестом этаже удручающе депрессивного здания, Спенз уселся на стул, придвинутый к грязному столу, и принялся сверлить глазами щуплого лысого усача напротив. Однако мало того, что Зик, человек, далекий от кругов художественных и даже просто тонко чувствующих, как обычные жертвы фотографа, спокойно выдержал эти гляделки, так еще и умудрился вывести из себя самого Спенза, подаваясь вперед, все ближе к его лицу, и повторяя скучным голосом: Все это абсолютно законно, вы же знаете. В конечном счете Спенз, с треском проиграв битву, которая длилась почти час, изредка прерываемая только репликами Зика, потерял контроль над собой, вскочил со стула и начал бессвязно материть домовладельца. Тогда Зик поднялся, обошел стол, схватил Спенза за грудки и буквально вышвырнул за дверь конторы, защелкнув дверь на замок. Один в коридоре Спенз пробыл считанные секунды – двери лифта на шестом этаже открылись, и из кабины вышел мужчина средних лет в темном костюме и очках в черной оправе, с окладистой черной ухоженной бородой, в которой Спенз заметил несколько абсолютно седых прядей. В левой руке джентльмен сжимал помятую коричневую сумку, держа ее на несколько дюймов впереди себя. Он подошел к двери конторки Германа Зика и правой рукой ухватился за круглую черную дверную ручку. Несколько раз повернул ее туда-сюда – громкие механические щелчки разнеслись по коридору старого здания – и потом, повернув голову, впервые взглянул на Спенза, одарив того мимолетной улыбкой. Дверь распахнулась – и мужчина зашел внутрь.

И снова на фотографа нахлынула волна паники, подобная той, что он ощутил накануне, сунувшись в пригородный офис «TG Ventures». Подбежав к лифту, Спенз стал давить на кнопку. Из-за двери Германа Зика вдруг раздался звук – тот самый, гулко-резонирующий, от которого Спенз накануне спасался бегством из приемной «TG Ventures». Тут дверь в конторку снова открылась, и мужчина с ухоженной бородой и в очках в черной оправе показался на пороге. Как раз подъехал лифт, мужчина прошел мимо остолбеневшего фотографа в пустую кабину. Сам Спенз не последовал за ним – остался стоять как вкопанный, уставившись на бородатого джентльмена, так и державшего в руке небольшую мятую сумку.

За миг до того, как двери лифта закрылись, джентльмен посмотрел прямо на Спенза и подмигнул ему. По словам фотографа, это подмигивание из-за очков сопровождалось механическим щелчком, отозвавшимся гулким эхом в тусклом коридоре. Перед тем, как покинуть это убогое здание (стоит ли говорить, что спускался Спенз по лестнице, а не на лифте?), фотограф подошел к двери в контору Зика и подергал ручку. Дверь оказалась открытой. Войдя внутрь, Спенз обнаружил, что кабинет абсолютно пуст.

Точка в злоключениях Спенза была поставлена неделю спустя. В почтовый ящик ему бросили небольшой квадратный конверт без адреса отправителя. Внутри была фотография. Он привез ее в библиотеку Дез-Эссенте – в тот вечер наша братия как раз устроила чтение свеженаписанных литературных опусов. Ряду лиц, принадлежащих к местной художественной богеме, включая меня, была явлена эта фотокарточка – тогда же мы и услышали довольно странный рассказ Спенза о произошедших с ним событиях. На фото Спенз неуверенно смотрел прямо в камеру, по-видимому, делавшую снимок из кабины лифта, на что указывала панель с пронумерованными кнопками, частично попавшая в кадр справа.

– Но у него не было фотоаппарата! – божился Спенз. – Но он так мне подмигнул… А еще эта надпись на другой стороне…

На обороте фотокарточки, как мы все удостоверились, ровным почерком было написано следующее: Маленький человек в наши дни совсем измельчал. Но вскоре он узнает о мягких черных звездах. Срок возврата вашего залога истек, мистер Спенз.

Кто-то посоветовал фотографу наведаться в офис «TG Ventures» еще раз и спросить, что по этому поводу думают там.

Не скрывая злости, Спенз медленно покачал головой.

– Его там больше нет, – снова и снова повторял он. После этого никто (кроме меня) никогда больше его не видел, он перестал появляться на наших собраниях, на каких-либо мероприятиях вообще. Никто больше не бросался словами о том, что, дескать, еще один ушел вместе с Teatro — эту фазу мы уже миновали. С некоторой гордостью я отметил, что мое окружение достигло определенной степени философской зрелости. Ничего страшнее расширения рамок действительности и переоценки ценностей с человеком за жизнь не случается, и я, испытав этот психологический стресс, решил начать упорядочивать свои мысли и наблюдения, касающиеся Teatro. В частности, меня интересовала связь этого явления с людьми искусства – ведь те, казалось, были его единственными объектами внимания.

Если Teatro интересовалось кем-то из нас или кто-то из нас брал на себя смелость поинтересоваться Teatro, все это приводило к одному – человек переставал творить. Опыт моих наблюдений не оставлял места для возражений. Кинорежиссер, чей короткометражный фильм «Личный Ад» столь восхитил нас, переквалифицировался в торговца порнографией, при этом сам не снял ни одного фильма. Самозваный «висцеральный художник» публично объявил, что завязывает с творчеством, снискавшим ему скромную андеграундную репутацию. По словам его соседки по комнате, двоюродной сестры женщины-в-фиолетовом, он теперь управляет супермаркетом, где раньше был простым клерком. Что касается самой женщины-в-фиолетовом, чье признание, связанное с карьерной фазой «коробки из-под сигар», было еще более скромным, она занялась продажей недвижимости и вроде бы на этом поприще добилась определенных успехов. Этот список экс-служителей искусства можно продолжать еще долго, я в этом даже не сомневаюсь. Одно лишь забавно – на момент начала моих поисков я понятия не имел, что вскоре и сам пополню его. Теперь, излагая на бумаге эту исповедь (не знаю, как еще назвать, да и, в сущности, это не важно), я могу лишь попытаться дать тому, кто захочет это прочитать, некоторое представление о том, как Teatro Grottesco смог превратить писателя нигилистической прозы в нехудожественное, скорее даже пост-художественное существо.

После исчезновения фотографа Спенза мои догадки в отношении Teatro начали кристаллизоваться и обретать четкую форму – иными словами, запустился тот неоднозначный процесс, с которым неизбежно сталкивается всякий прозаик. До этого момента все молчаливо предполагали, что между Teatro и его жертвами была такая же близость, как в случае Спенза: либо Teatro уделял им внимание, либо они сами находили эту жестокую труппу тем или иным способом – одни как Спенз, другие же более незаметными, можно сказать, чисто поэтическими средствами. (Я не употребляю слово «подсознательными», хотя другие могут поспорить с моей интеллектуальной сдержанностью).

Многие из нас говорили о Teatro даже как о проявлении сверх-искусства (туманность смысла, сокрытого за этими словами, явно играла им на руку). Однако после пропажи фотографа все сведения, что я раздобыл о Teatro, фрагментарные и не очень, предстали в совершенно новом свете. Я больше не считал, что Teatro был каким-то образом связан с супер-искусством или искусством любого рода – на самом деле наоборот. На мой взгляд, Teatro Grottesco был и оставался хищником, уничтожавшим все, что я воспринимал как искусство, – отсюда и такие последствия для моего творческого окружения. Была ли эта разрушительная сила продуктом чьего-то намерения или же являлась эпифеноменом какого-то постороннего монструозного замысла, я понятия не имел – мне было сложно даже сказать, применимы ли вообще слова «намерение» и «замысел» ко всему этому. Однако я уверился в том, что для человека искусства, сталкивающегося с Teatro, исход был заранее предрешен – он переставал быть человеком искусства. Странно, но даже зная об этом, я продолжал действовать так же, как и раньше.

Не могу сказать, я ли привлек внимание Teatro или все произошло наоборот, впрочем, вряд ли такие детали имеют значение. Важно следующее: когда я понял, что Teatro – это совершенно антихудожественное явление, я решил превратить собственное искусство, то есть нигилистическую прозу, в анти-Teatro феномен. А для этого нужно было глубоко проникнуть в суть проблемы, вычленить основополагающий аспект бытия этой жестокой труппы, разобраться в глубоко утонченном, в чем-то даже призрачном разнообразии ее свойств и функций.

Спенз сделал воистину визионерское открытие, когда интуитивно сообразил, что в природе Teatro будет отреагировать на его просьбу кого-то полностью уничтожить (хотя точное значение слов «он узнает о мягких черных звездах», сказанных о домовладельце Спенза, станет известно нам обоим значительно позже). Я понял, что мне нужно такое же озарение. Пусть я уже осознал, что Teatro – это совершенно антихудожественное явление, но еще не был уверен, в чем же конкретно будет заключаться анти-Teatro феномен и как мне превратить в него собственную прозу.

Несколько дней я размышлял над этими вопросами. Как оно обычно со мной случалось, мыслительный процесс что-то отнял у процессов физических, и, ослабев, я подхватил кишечный грипп и в течение недели не мог покидать квартиру. Тем не менее именно благодаря недугу паззл окончательно сложился: я докопался до сути Teatro и понял, что нужно делать, чтобы противостоять этой труппе кошмаров.

Когда мы долго болеем, особенно кишечным гриппом, то по-другому воспринимаем мир: обычные вещи зачастую предстают перед нами совсем незнакомыми и даже чуждыми; когда мы выздоравливаем, к нам чаще всего возвращается привычная картина мира, тем самым спасая нас от суицида или сумасшествия – не все выдерживают неприятные открытия, которые дарит нам болезнь. По аналогии, Teatro Grottesco и был чем-то вроде болезни, вируса, заражаясь которым, человек становился в высшей степени восприимчивым к определенным вещам и их смыслу. Вот только на кишечный грипп, как и на любой другой, у человека вырабатывается иммунитет. А к недугу под названием Teatro Grottesco не существует антител, организмы тех индивидуумов, на которые он нацелен (читай, художественная богема) их не вырабатывают. Преодоление любого заболевания помогает изменить сознание человека, понять многие важные вещи, но когда человек выздоравливает, сознание возвращается в привычное русло, иначе он не сможет жить так же, как прежде. Напротив, вирус Teatro, похоже, оставался в организме и влиял на разум. Жертве не грозило безумие или самоубийство (как могло бы произойти, узнай она, что ее вирус обладает самосознанием), но с творчеством для нее навсегда было покончено. Объяснялось все просто: иммунитета к Teatro не существовало, а значит, невозможно было избавиться от навязанных им образов реальности.

Зайдя в мыслях о Teatro столь далеко, поняв его природу и описывая его в своей анти-Teatroвской прозе, я вдруг понял, что топчусь на месте. Сколько бы времени я ни тратил на размышления, мне не удавалось даже на секунду представить, какие факты он открывал людям искусства, какие обязанности на них возлагал и почему в результате этого контакта они отказывались от творчества. Конечно, я мог смутно представить себе некое прозрение, которое лишало бы художника способности творить. Более того, ко мне пришла достаточно подробная и тревожащая идея о том, каким могло быть такое прозрение, «прозрение мира», как я его назвал. Но все равно я не чувствовал, что проник в тайну Teatro. И единственный способ познать врага, похоже, состоял в том, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. То есть осознанно привлечь к себе его внимание. Наше столкновение произошло бы в любом случае как только стало бы известно, что мои тексты стали анти-Teatro феноменом: так бы я приблизился к этой труппе кошмаров совершенно возмутительным образом, встретился бы с ее реалиями и действиями, даже если бы она не хотела. А потому сейчас мне даже было не нужно на самом деле писать рассказы против Teatrо. Я должен был, пусть и обманывая, дать всем знать, что я это уже сделал.

И, едва выздоровев, я окунулся в художественный андеграунд, к которому принадлежали люди моего круга, и стал распускать слухи. Дескать, мне удалось настолько хорошо понять сущность Teatro Grottesco, что я, еще далеко не исчерпав свой потенциал, использую полученные знания для написания рассказов. Я объяснил своим коллегам, что просто для того, чтобы существовать, не говоря уже о создании художественных произведений, мы должны избегать определенных вещей, что подавляют наши умственные способности. Тем не менее их нужно знать хотя бы для того, чтобы лишить их права голоса – будь то некий голос в нашем сознании или смутный неразборчивый голос произведений искусства. Глас безумия, например, это лишь шепот в клокочущей истории искусства, так как его реалии сами по себе сводят с ума, чтобы о них долго говорить… а уж Teatro и вовсе не имеет голоса, принимая во внимание его неуловимо гротескную природу. Но он, продолжал я, не только распространяет острое осознание этих самых определенных вещей, не только погружает в их реалии и функционирование этих реалий, но на самом деле идентичен им. И мне, во всеуслышание заявлял я, одному удалось полностью погрузиться в стихию Teatro – и не отступиться, а взять и облечь знание в прозу. И знаете что? Кажется, именно так работает это ваше “сверх-искусство”. Сказав так, я пообещал прочитать свои небольшие прозаические заметки на очередном собрании в библиотеке Дез-Эссенте.

Тем не менее когда мы устроились в старых креслах, заняв угол библиотеки, несколько собравшихся решили оспорить мои взгляды и утверждения о Teatro.

– Никто не знает, что это такое на самом деле – Teatro Grottesco, – хрипло выдохнул вместе с сигаретным дымом один коллега-поэт. – Я вот не уверен, что такая штука вообще существует.

– Спенз знал, с чем связывается! – возразил я. – Все скоро поймут и узнают!

– Спенз! – закатила глаза какая-то девушка. Она когда-то жила с фотографом и сама занималась фотографией. – Он просто исчез и теперь уже ничего не расскажет. Мы ничего от него про Teatro не узнаем!

– А как же остальные? Режиссер “Ада”, художник, та женщина, что всегда наряжалась в фиолетовое? Все они, как и Спенз, столкнулись с чем-то, что поставило крест на их творчестве!

– Но ведь на вас это никак не отразилось, – ехидно заметила она.

– Можете не сомневаться, – кивнул я. – И, вот увидите, через два дня я докажу это, прочитав серию прозаических текстов, в которых будет продемонстрировано самое близкое знакомство с неимоверно гротескным опытом и ему будет дан голос.

– Вы сами не знаете, о чем говорите, – сказал кто-то другой, и почти все поддержали это замечание.

Я, потихоньку раздражаясь, попросил их набраться терпения:

– Два дня – и вы сами все поймете!

– Поймем? – переспросил поэт. – Черт, никто даже не знает, откуда вообще взялось название «Teatro Grottesco».

Мне нечего было ответить, но я повторно заверил их, что через несколько дней они узнают гораздо больше о Teatro, а сам думал, что за это время мне либо удастся спровоцировать встречу с Teatro, либо я потерплю неудачу, и тогда вопрос о моих липовых прозаических зарисовках потеряет актуальность.

На следующий же день, прямо в библиотеке Дез-Эссенте, куда я пришел повидаться с разношерстным собранием художников и утонченной богемы, меня сразил странный припадок. Симптомы недавней болезни еще не до конца прошли, но я не ожидал такого поворота событий. Похоже, то, что я считал простой кишечной вирусной инфекцией, являлось чем-то посерьезнее. В итоге мое бездыханное тело угодило в отделение неотложной помощи близлежащей больницы, типичное место для сомнительных нищебродов вроде меня – заштатная больничка с устаревшей аппаратурой и сомнамбулическим персоналом.

Очнулся я уже ночью. Кровать, на которую меня уложили, стояла возле высокого окна, отражавшего тусклое сияние лампы на стене позади меня. За черными стеклами ничего не было видно, только мое искаженное отражение и палата, куда меня определили. У длинного ряда высоких филенчатых окон пристроилось еще несколько коек, одна из которых также была занята телом такого же, как и я, безымянного страждущего. Той боли, что скрутила меня в библиотеке, я больше не чувствовал – да и вообще, казалось, умудрился позабыть и то, кем был раньше, и то, что раньше делал. Будто бы всю свою жизнь я провел в этой темной больничной палате – где навсегда и останусь. Это чувство отчуждения от себя самого и от всего остального ужасно мешало мне спокойно лежать на кровати, и в то же время мне почему-то было неловко подняться с постели и подойти к приоткрытой двери, что вела в полутемный больничный коридор. В итоге я нашел компромисс – сел на самом краешке матраца и босыми пятками встал на холодный линолеум. Так я просидел довольно долго – а потом из коридора послышался голос.

Кажется, говорящий воспользовался здешней системой внутренней связи – но звук особо громким не казался. Мне пришлось порядком напрячь слух, чтобы голос обрел какие-то конкретные черты, а смысл сказанного дошел до меня. Голос походил на детский – напевный, насмешливый и озорной, он повторял одну и ту же фразу: Вызываю доктора Гроддека! Вызываю доктора Гроддека! Вызываю доктора Гроддека! Звучал он будто издалека, как искаженный всеми видами помех сигнал. Вызываю доктора Гроддека! – хихикало неизвестное дитя где-то там, на другом конце Вселенной.

Я встал и медленно подошел к двери, открывавшейся в коридор. Но даже после того как пересек босиком палату и застыл в проеме, ребяческий голосок не стал громче или яснее. Даже когда я вышел в этот длинный тусклый коридор, призывы к доктору Гроддеку остались по-прежнему далекими и едва различимыми.

Будто во сне, я побрел босиком по больничному коридору на звук безумного голоса, будто бы все дальше и дальше ускользавшего от меня, пока я миновал бесчисленные приоткрытые двери в палаты, что были забиты страждущими и немощными. И вот голос, в последний раз воззвав к доктору Гроддеку, стих – будто эхо в глубоком колодце. В тот момент, когда он, такой требовательный, сошел на нет, я добрался до конца коридора. Теперь я мог различить еще один звук, бывший, надо полагать, все время здесь, – негромкий хриплый смех, идущий из комнаты прямо передо мной, по правой стороне коридора.

Подойдя поближе, я увидел металлическую табличку, что была привинчена к стене на уровне моих глаз, и буквы, выбитые на этой табличке: ДОКТОР Т. ГРОДДЕК. Из комнаты, откуда доносился смех, исходило какое-то странное сияние. Заглянув туда, я увидел смеющегося мужчину преклонного возраста, сидящего за столом перед каким-то большим шарообразным предметом, источавшим этот странный свет. Блики, идущие от прибора – это было нечто вроде стеклянного глобуса, – играли на лице пожилого джентльмена, безумном на вид, с аккуратно подстриженной седой бородкой и тонким носом, увенчанным очками с тонкими прямоугольными линзами.

Когда я ступил внутрь, доктор Гроддек даже не поднял на меня глаза, по-прежнему прикованные к странному сияющему глобусу и его содержимому.

Что же было там, внутри? Я не сразу понял, что крошечные цветы звездообразной формы, равномерно распределенные по всей его поверхности, – это не просто какое-то квази-художество, украшающее банальное пресс-папье. Они двигались – медленно плавали в этом мягком сиянии; и как же они были черны – эти паукообразные хризантемы, эти бутоны абсолютной тьмы. Они двигались с места на место, и их лепестки чуть колыхались, подобно щупальцам. Доктор Гроддек, казалось, восхищался аккуратными движениями этих чернильных придатков – глаза его едва ли не закатывались, стремясь уловить каждый нюанс перемещения звездчатых фигур на лучистом глобусе. Хрипло посмеиваясь, он, все так же не глядя на меня, опустил руку в глубокий карман своего лабораторного халата и осторожно извлек на свет божий мятый бумажный пакет. Занеся его над светящимся шаром, он чуть потряс рукой – и темные тонкие щупальца с нарастающим возбуждением потянулись навстречу тому, что просыпалось изнутри, когда мужчина перевернул пакет вверх дном.

Падавшая субстанция, казалось, прилипала к поверхности шара, но на самом деле она каким-то образом погружалась внутрь стекла. Мягкие черные звезды собирались вместе и словно втягивали ее, извивающуюся, в себя. Я так и не успел рассмотреть, что же это такое, когда все уже закончилось. И звезды снова вернулись на свои места внутри сияющей сферы.

Я взглянул на доктора Гроддека. Он все-таки обратил на меня внимание. Он больше не смеялся – его глаза холодно взирали на меня, лишенные всякого выражения. Но почему-то этот взгляд спровоцировал меня. Стоя в дверях этого жуткого кабинета заштатной больницы и глядя в глаза доктора Гроддека, я вдруг понял, что ужасно возмущен – меня трясет от негодования из-за того, что я оказался в такой ситуации. Пусть я сам замыслил столкнуться с Teatro, испытать на себе его разрушительные действия (чтобы моя проза стала анти-Teatro феноменом), но теперь я пришел в ярость из-за того, что стою здесь, я был вне себя от злости из-за того, что доктор Гроддек, не мигая, смотрит на меня. Больше не имело значения, ступил ли я навстречу Teatro, или Teatro ступил навстречу мне, или мы оба шагнули навстречу друг другу – ныне все до единого варианты сближения казались мне фальшивыми, уничтожающими саму концепцию такого контакта. Ничего уже исправить было нельзя – я принадлежал к андеграунду, я был человеком искусства, и вот я встретился с Teatro Grottesco – что означало конец меня как автора. Поэтому я был возмущен выражением глаз доктора Гроддека, которые и были глазами Teatro, возмущен всеми бредовыми фактами и надуманными обязательствами, внушаемыми им. Хоть я и знал, что Teatro преследует не только художников и лучших представителей мира искусства, окруженных славой, я, тем не менее был возмущен и обижен тем фактом, что меня определили в особую категорию. Мне хотелось наказать всех тех, кто избежал такой же участи. Поэтому я закричал во весь голос посреди этого тусклого коридора, призывая их примкнуть ко мне перед лицом явившегося нам Teatro. Наверное, абсурдно было пытаться объединить всех собравшихся здесь калек и лунатичный персонал, бродивший по обшарпанным коридорам. К тому времени, когда мой призыв был услышан, доктор Гроддек уже исчез – и его кабинет стал не чем иным, как простой комнатушкой, забитой грязным бельем.

Несмотря на мое бегство посреди ночи, меня вскоре отпустили из больницы, хотя не все результаты анализов были получены. Я чувствовал себя превосходно, а в этой больнице, как и в любой другой, не хватало коек для новых пациентов. Мне было сказано, что через несколько дней со мной свяжутся.

Фактически, уже на следующий день мне сообщили результаты моей госпитализации. Здравствуйте! – так начиналось письмо, напечатанное на обычном, но чуть подмоченном водой листе бумаги. Очень рад, что мы наконец-то встретились с вами лично. Я очень высоко оцениваю ваше поведение во время нашего общения в больнице и уполномочен предложить вам сотрудничество с нами. Сейчас в нашей организации открыта вакансия для человека, наделенного такой же изобретательностью и воображением, как вы. Боюсь, с мистером Спензом ничего не вышло. Но у него, конечно же, была фотографическая память, благодаря чему мы получили немало замечательных снимков. Мне особенно хотелось бы поделиться с Вами его последними фотографиями Нежных Антрацитовых Звезд, или НАЗов, как мы иногда их называем. Подлинное сверх-искусство, если такое вообще существует!

К слову, результаты ваших анализов (некоторые вам еще предстоит сдать), скорее всего будут положительными. Если вы считаете, что кишечный вирус – это большая проблема, то подождите еще несколько месяцев, и тогда посмотрите. Времени у вас немного, сэр. В любом случае мы организуем еще одну встречу с вами. И помните – это вы сделали первый шаг. Или все было наоборот?

Как вы могли заметить к настоящему времени, Искусство может затянуть столь сильно, что недалеко и до потери всяческих ориентиров и связи с реальностью… ну, думаю, вы знаете, о чем я говорю. Я пришел к этому сам – и понимаю, каким ударом для вас это может стать. На самом деле, это я придумал то название нашей организации, которое сейчас известно всем. Не то чтобы я придавал этому большое значение… Наша компания намного старше своего имени, старше любого другого названия. Сколько их было за все эти годы: Десять тысяч вещей, Anima Mundi, Нифескюрьял. Вы должны гордиться, что у нас есть особые планы на такого талантливого человека, как вы. Со временем вы настолько погрузитесь в свою работу, что забудете о себе, – как и все мы, в конце концов. Я пользуюсь множеством псевдонимов, но, вы думаете, я знаю, кем когда-то был на самом деле? Человеком театра, скорее всего. Может, это я создал Фауста, Гамлета… ну или, на худой конец, Питера Пэна.

В заключение я надеюсь, что вы со всей серьезностью отнесетесь к предложению и согласитесь стать частью нашей дружной семьи. И тогда мы поможем вам разобраться с медицинскими проблемами. Тогда мы сможем сделать все, что угодно. А иначе, боюсь, все, что я смогу для вас сделать, – это поприветствовать вас в вашем персональном аду, таком же неописуемом, как и все на земле.

Под письмом стояла подпись доктора Теодора Гроддека.

По поводу моего здоровья он не ошибался: я сдал еще ряд анализов в той же больнице, и результаты меня не обрадовали. Несколько дней и бессонных ночей я обдумывал альтернативу, предложенную мне доктором, пытался придумать какой-то другой выход. Но я по-прежнему не знаю, на какую дорожку ступить. Но одна мысль не дает мне покоя – что нет никакой разницы, какой выбор я сделаю. Или не сделаю. Предвосхитить действия Teatro невозможно, да и все в этой жизни непредсказуемо. Вы понятия не имеете, к чему придете – или что придет за вами. Совсем скоро мои мысли окончательно запутаются и проблема выбора перестанет для меня существовать. Ибо мягкие черные звезды уже начали усеивать небеса.

Бензозаправочные ярмарки

Мир за стенами Алого Кабаре состоял из дождя и темноты. В промежутках, всякий раз, когда кто-то входил или выходил через парадную дверь клуба, можно было увидеть нескончаемый дождь и краешек тьмы. Но то было снаружи, а внутри царило тускло-желтое освещение, табачный дым и звук дождевых капель, стучащих о стекла, выкрашенные в черный цвет. В такие ночи, сидя за столиком в этом грязном закутке, я преисполнялся инфернальной веселости – будто здесь я пережидал Апокалипсис, и мне все было до лампочки. А порой мне нравилось представлять, что я в каюте старого галеона или в вагоне-ресторане роскошного пассажирского поезда, мчащего сквозь свирепую бурю и неистовый ливень. Иногда, сидя в Алом Кабаре в дождливый вечер, я представлял, как томлюсь в приемной на пороге бездны (а ведь это недалеко от истины, если подумать), – и тогда, между глотками из своего бокала вина или чашки кофе, я грустно улыбался и трогал нагрудный карман пальто, где и лежал мой воображаемый билет в забвение.

Однако в тот дождливый ноябрьский вечер я не очень хорошо себя чувствовал. Слегка мутило – как будто я подхватил вирус или отравился едой. Хотя подумалось мне, источником недомогания вполне могут быть мои расшатанные нервы. Состояние их день на день не приходится, но напоминали они о себе постоянно теми или иными симптомами – как физическими, так и психическими. Меня одолевала легкая паника, которая вполне могла быть вызвана сугубо физиологическими причинами – вирусом или интоксикацией. Теоретически существовал еще один вариант, но мне о нем тогда думать не хотелось. Однако что бы ни произошло с моим желудком, в тот вечер я хотел быть на виду, среди людей, чтобы, если потеряю сознание (чего я часто боялся), кто-нибудь позаботился обо мне, привел в чувство или отправил в больницу. В то же время общения я не искал, да и кому нужна моя компания – сижу тут, забившись в угол, пью мятный чай и курю легкие сигареты, чтобы не раздражать больной желудок. Потому-то я и взял с собой блокнот – он лежал передо мной раскрытый, как бы намекая, что я хочу побыть один и обдумать некие вопросы творческого плана.

Но когда около десяти вечера Стюарт Куиссер вошел в клуб и увидел меня, сидящего в углу за столом перед открытым блокнотом, с чашкой мятного чая и легкой сигаретой, не дававшей больному желудку распоясаться, его это не остановило – он прошел прямо к моему столу и уселся напротив меня. Подошла официантка. Куиссер заказал белое вино, а я попросил еще одну чашку чая с мятой.

– Значит, теперь это мятный чай, – произнес он, когда девушка отошла.

– Не ожидал, что ты сюда заявишься, – сказал я в ответ.

– Как видишь, решил помириться со старой доброй алой каргой.

– Помириться? Что-то это на тебя не похоже.

– Неважно. Ты ее сегодня видел?

– Нет. Ты унизил ее на той вечеринке, и теперь она не показывается даже в своем клубе. Не знаю, в курсе ли ты, но она из тех, с кем лучше не враждовать.

– И как это понимать? – спросил он.

– Понимай вот как: ты даже не представляешь, какие у нее связи.

– Ну а ты, конечно, в курсе всего. Читал я твои рассказы. Ты – известный параноик. Так к чему ты вообще клонишь?

– Я хочу сказать, – ответил я, – что любое рукопожатие – это уже ад. Не говоря уже о прямых и унизительных оскорблениях.

– Я просто слишком много выпил.

– Ты назвал ее сумасшедшей бездарностью.

Куиссер взглянул на официантку, подоспевшую с нашими заказами, и жестом велел мне замолчать. Когда она отошла, он сказал:

– Эта официантка очень предана алой старухе? Она наверняка доложит, что я был сегодня в клубе. Хотел бы я знать, можно ли рассчитывать на нее как на посредника? Передаст ли она начальнице мои извинения?

– Оглянись. Посмотри на стены, – сказал я. Куиссер поставил стакан и огляделся вокруг.

– Да, все серьезнее, чем я думал, – признал он. – Она убрала все старые картины. А новые совсем на нее не похожи.

– Это не ее картины. Ты ее унизил.

– И, тем не менее она не завязала с этим. В последний раз, когда я ее видел, она что-то малевала на Подмостках.

Подмостками тут называли небольшую площадку в противоположном углу клуба, обрамленную четырьмя длинными панелями, на каждой – черные и золотые символы на глянцевито-красном фоне. Что только на этой сцене не происходило: тут читались стихи, ставились живые картины, разыгрывались всевозможные сценки и кукольные спектакли, демонстрировались художественные слайд-шоу, исполнялась живая музыка и так далее. Той ночью, это было во вторник, сцена тонула во мраке. Я не заметил никаких новшеств и спросил Куиссера, что, по его мнению, изменилось.

– Не могу сказать точно, но что-то должно было измениться. Может, эти черно-золотые иероглифы – или что они там есть на самом деле. Из-за них эти панели выглядят, как обложка меню китайского ресторана.

– Ты повторяешься, – заметил я.

– В смысле?

– Китайский ресторан. Ты говорил то же самое о выставке Марши Коркер месяц назад.

– Неужели? А я и забыл.

– Ты просто говоришь, что забыл, или действительно забыл? – я задал этот вопрос только из любопытства, желудок ныл так, что затевать сейчас серьезный спор было выше моих сил.

– Ну ладно, я помню, и? И, кстати, я как раз вспомнил, о чем хотел с тобой поговорить. Меня на днях осенило, и я сразу подумал о тебе и твоих… делах, – он указал на мой исписанный блокнот, лежащий на столе между нами. – Не могу поверить, что никому это не приходило в голову. Ты из тех, кто должен об этом знать. Остальным, похоже, невдомек. Давненько это было, но ты тоже не мальчик, ты должен помнить.

– Помнить что? – уточнил я.

Помолчав немного, он ответил:

– Бензозаправочные ярмарки.

И сказал он это с таким видом, будто это была коронная фраза анекдота, сказал с гордостью, словно после этого все должны были от души захохотать. Я же, судя по всему, должен был удивиться и понять, о чем речь. Не то чтобы эти слова были для меня пустым звуком, но память – такая хитрая штука. Так, по крайней мере, я ответил Куиссеру. Но по мере того, как он делился своими воспоминаниями, пытаясь всколыхнуть что-то в моей памяти, я мало-помалу стал понимать, чем были эти ярмарки на заправках и для чего их устраивали. И все это время мне приходилось делать усилие, чтобы не показать, как мне плохо, как ноет и жжет желудок. Я думал, что это, похоже, начало вирусной инфекции, если только на самом деле я не отравился, а Куиссер все болтал и, похоже, так увлекся, что совершенно не обращал внимания на мою боль.

Он утверждал, что воспоминания о бензозаправочных ярмарках были родом из раннего детства. Его семья – он вместе с родителями – летом часто отправлялась в долгие поездки, направление выбирали самое разное, наматывая километр за километром. По пути, само собой, им приходилось останавливаться на бесчисленных заправках – в мегаполисах и небольших городах, а то и в Богом забытой деревенской глуши. Именно там, как утверждал Куиссер, чаще всего они и заставали эти странные увеселительные гибриды – ярмарки при тамошних бензозаправках.

Куиссер утверждал, что не знает, когда и как появились эти специфические ярмарки (или специальные заправочные станции?). И понятия не имеет, насколько типичное это было явление. Ему казалось, что отец мог бы что-то сказать по этому поводу, но старик умер несколько лет назад, а мать после его смерти так и не оправилась: пережив несколько нервных срывов, она окончательно утратила рассудок. В общем, все, что осталось у Куиссера, – это память об этих детских поездках с родителями, во время которых они часто забирались в сельскую глухомань, случалось, на пересечении двух автострад, и, как правило, когда солнце уже садилось. Там-то они и сталкивались с этой диковинкой, которую Куиссер окрестил бензозаправочными ярмарками.

Это были, чаще всего, обычные заправки: не сервисные станции, где можно было по мелочи починить машину, а просто четыре бензоколонки (порой даже две) и скромное служебное строение, на котором было столько надписей и всякой рекламы, что никто не знал, что там под ними. Куиссер заметил, что в детстве его всегда привлекала реклама жевательного табака – и сейчас, будучи критиком-искусствоведом, он восхищался ею и искренне недоумевал, почему никто из художников не использовал такие же визуальные решения или оригинальную концепцию. Как мне показалось, это упоминание Куиссером жевательного табака должно было придать его истории правдоподобие – он так живо все вспоминал. Но когда я спросил, помнит ли он какую-нибудь конкретную марку табака, который так активно рекламировался на заправках, неотделимых для него от ярмарок, он сразу насторожился, как будто мой вопрос ставил под сомнение достоверность его детских воспоминаний. Он тут же увел разговор в другое русло, отметив, что они вовсе не были неразрывно связаны, заправочные станции и ярмарки, однако они всегда располагались рядом и между ними существовала какая-то договоренность. Как ему вспоминалось, покупка горючего давала право водителю и остальным пассажирам машины бесплатно посетить ярмарку. Убеждение это, как он заметил, было сродни той безоговорочной уверенности, что мы испытываем во сне.

Тут Куиссер стал горячо объяснять, что ярмарки эти выглядели не запланированными, а какими-то спонтанными, словно наскоро возведенными на голом клочке земли где-нибудь сбоку или позади заправки. Было ощущение, будто все присутствующие на них собрались после какого-то куда более пышного и значимого празднества. Высокий арочный вход обычно украшали разноцветные лампочки, создавая жутковатый контраст с огромными пустырями вокруг. А уж на закате – ведь именно тогда чаще всего Куиссер и его родители оказывались в этой безвестной глухомани – иллюминация над входом производила впечатление одновременно праздничное и зловещее. Но как только посетитель попадал внутрь, сама ярмарка – скудная коллекция оборудования, оставшегося от какого-то давным-давно уехавшего луна-парка – тут же производила на него удручающее впечатление.

Аттракционов всегда было немного, и работали они редко. Куиссер предполагал, что, наверное, они функционировали, когда их только поставили рядом с бензозаправками, но это явно долго не продлилось. Их закрыли, судя по всему, при первой же поломке. Сам Куиссер никогда не катался ни на чем, хотя уверял, что отец однажды разрешил ему посидеть на спине деревянной лошадки, что была частью нерабочей карусели.

– Это была такая маленькая-маленькая карусель, – сказал Куиссер так, будто видел в этом обстоятельстве некий тайный смысл.

По его словам, все там было миниатюрным. Кроме карусели, которая никогда не работала, тихо простаивая в темноте, было маленькое колесо обозрения, не выше обычного бунгало, порой – маленькие «чашки-вертушки» или «веселые горки». Все было закрыто после того как однажды вышло из строя (если вообще когда-то работало), так и не дождавшись ремонта. Учитывая почтенный возраст этих мини-аттракционов и их запчастей, думалось Куиссеру, вряд ли их вообще когда-нибудь починят. Но в этом застывшем царстве всегда можно было найти самый главный аттракцион – доступный по крайней мере тем, кто заплатил за положенное количество бензина и прошел через арку с лампочками, увенчанную словом ЯРМАРКА, выложенным разноцветными огоньками на фоне огромного, низко нависающего закатного неба. Куиссер обратился ко мне с вопросом: как можно называть нечто ярмаркой, пусть даже бензозаправочной ярмаркой, если нет самой важной части любого балагана – цирковых номеров? Должно быть какое-то негласное правило, какой-то закон, оговаривающий такие вещи, или даже предписание, имеющее особую силу в удаленных районах, сохранивших утерянные большими городами традиции, – и этому уставу, будь он вымыслом иль явью, бензозаправочные ярмарки следовали. Пусть все карусели, горки и чашки стояли отключенными и темными, шатры, за исключением каких-то чрезвычайных обстоятельств (типа урагана), были всегда, и в них давали представления.

Конечно же, эти, как их назвал Куиссер, цирковые номера были не особо затейливыми – даже по ярмарочным стандартам. Тем более те, что служили рекламной уловкой для клиентов заправок, удаленных от основных дорог. Цирковой номер обычно давали лишь один, перед зрителями разыгрывался один и тот же набор сценок. Это была небольшая палатка из грязного рваного полотна. Дверью служил обрывок свободно болтающейся ткани, через которую Куиссер – с родителями или без – попадал внутрь. Внутри было несколько деревянных скамей, слегка увязших в сухой грязи, а перед ними – крошечный помост, приподнятый почти на фут над землей. Освещался он двумя обычными торшерами без абажуров, стоявшими по краям и бросавшими на стены живописные тени. Куиссер сказал, что всегда замечал потертые провода, шедшие от стойки каждой лампы – через цепочку удлинителей – к маленькому кирпичному строению на заправочной станции, скрытому за рекламой жевательного табака и прочей подобной ерунды.

Зрители, входившие в палатку и занимавшие свои места на скамейках, обычно понятия не имели, что им предстоит увидеть. По словам Куиссера, не было никаких афиш или плакатов – ни перед входом, ни внутри. В массе своей, за одним важным исключением, все эти шоу, или спектакли, предлагали примерно одинаковый набор всякой чепухи. Зрители рассаживались на деревянных скамьях – зачастую расшатанных или так неровно установленных на земляном полу, что на них и усидеть было тяжело, – и представление начиналось.

Сценки разнились от представления к представлению, и все их помнить Куиссер, конечно, не мог. Он припоминал нечто, что назвал «Пауко-человеком»: эта миниатюра сводилась к тому, что одетый в дурацкий костюм актер торопливо перебегал из одного угла сцены в другой, а потом ускользал в щель в глубине палатки. Актер этот, добавил Куиссер, был работником заправки – обслуживал бензоколонку, мыл окна и выполнял другую подсобную работу. В иных сценках, вроде «Гипнотизера», униформа работника, засаленный синий или серый комбинезон, предательски выбивалась из-под сценического наряда. Куиссер и сам не знал, почему дал этой сценке такое название: в ней не было ни малейшего намека на гипноз, да и афиш или плакатов с упоминанием гипнотических штучек не имелось и в помине. Просто актер, одетый в длинное свободное пальто, вдруг принимался хаотично жестикулировать руками перед публикой – это выглядело тем более странно, что лицо его закрывала примитивная пластиковая маска, кое-как копирующая черты человеческого лица, с глазницами, заделанными кругляшами со спиралевидным узором. А затем он, спотыкаясь, просто удалялся со сцены.

Куиссер вспоминал еще многое из увиденного: «Марионетка», «Червь», «Горбун», «Доктор Ловкач». За одним важным исключением, все происходило одинаково: люди заходили внутрь палатки, занимали шаткие скамейки и вскоре встречали актера, который на пару минут поднимался на подмостки, освещенные двумя обычными торшерами. Единственным отклонением от скучной рутины была миниатюра, которую Куиссер прозвал «Конферансье».

В то время как все прочие номера начинались и заканчивались после того, как Куиссер с родителями уже устраивались на своих местах в палатке, номер Конферансье они заставали всегда в процессе. Как только Куиссер, покорно следуя за родителями, ступал под своды шатра, он сразу видел его абсолютно неподвижную фигуру, стоящую на сцене спиной к зрителям. По какой-то причине всякий раз, когда они входили в ярмарочный шатер с его затасканными, неуклюжими увеселениями, они оказывались в полном одиночестве. Обычно это не смущало и не пугало юного Куиссера, за исключением тех случаев, когда войдя под своды палатки, он натыкался взглядом на одиноко застывшую фигуру Конферансье, повернутого спиной к пустым скамьям, грозящим, казалось, рассыпаться от первого прикосновения. Завидев его, Куиссер всякий раз хотел тут же развернуться и сбежать. Однако вслед за ним входили родители, подталкивая его вперед, так что не успевал он опомниться, как они все уже сидели в самом первом ряду и смотрели на Конферансье. Родителям невдомек было, несколько раз повторил Куиссер, какой ужас внушала ему эта странная фигура. Честно говоря, посещение ярмарок, а тем более шатра, вообще не входило в их планы – они делали это только ради сына. Его мать с отцом предпочли бы просто заполнить бак и отправиться дальше – к следующей точке намеченного маршрута.

Куиссер утверждал, что его родителям, похоже, нравилось наблюдать, как он сидел, объятый страхом, перед Конферансье, – до тех пор, пока просил их вернуться к машине, не в силах больше этого вынести. Но вместе с тем сам персонаж – непохожий ни на один ярмарочный образ из всех, что Куиссер мог припомнить, – буквально завораживал его: одетый в длинный плащ, касающийся грязного пола небольшой сцены, и старый цилиндр с торчащими из-под полей жесткими рыжими волосами, такими мерзкими на вид, словно в них кишели паразиты. Когда я спросил, не мог ли это быть парик, Куиссер, тщательно перебирая воспоминания, смерил меня снисходительным взглядом, как бы подчеркивая: не ты там был, не тебе судить, я своими глазами видел эти космы, выбивающиеся из-под старой шляпы. Кроме волос, единственное, что еще могли видеть зрители, как отметил Куиссер, – это пальцы Конферансье, которые казались деформированными, какими-то скрюченными, похожими на клешни бледно-зеленоватого цвета. Сама поза этого безвестного артиста, на взгляд Куиссера, была рассчитана на то, чтобы держать зрителя в напряжении – в любой момент он мог неожиданно развернуться и встретиться с аудиторией лицом к лицу, взмахнув крыльями плаща, зажатыми в заплесневелых пальцах, и высоко взметнув руки. Но Конферансье не двигался. Правда, порой – если Куиссеру это не мерещилось – он чуть склонял набок голову, либо левее, либо правее, как бы стращая тем, что вот-вот повернется вполоборота и скажет «ку-ку». Но то, вероятней всего, была лишь иллюзия: Конферансье сохранял абсолютную неподвижность – зловещий манекен, чье мертвенное оцепенение вызывало самый бурный отклик воображения.

– До чего же мерзкое притворство, – пробормотал Куиссер и замолчал, допивая вино.

– А что, если бы он обернулся к зрителям? – спросил я и, ожидая ответа, пригубил чай с мятой, хотя пользы от него, видимо, не было никакой, но и вреда желудку он не причинял. Потом закурил легкую сигарету. – Эй, ты меня слышишь?

Куиссер смотрел на сцену в другом конце зала Алого Кабаре.

– Сцена не изменилась, – сказал я довольно резко. Несколько посетителей за ближайшими столиками обернулись и посмотрели на меня. – Те же панели. Те же рисунки на них.

Куиссер нервно играл опустевшим бокалом.

– В юности, – сказал он, – я несколько раз видел Конферансье за пределами ярмарки, так сказать, не в привычной обстановке.

– Мне кажется, я уже сегодня наслушался твоих историй, – прервал я его, держась рукой за больной живот.

– Прости, что? – переспросил Куиссер. – Ты ведь их тоже помнишь, эти ярмарки? Что-то такое смутно вспоминается? Я так и думал, что ты их вспомнишь!

– Знаешь, – ответил я ему, – я услышал достаточно об этих твоих ярмарках, чтобы понять, к чему ты клонишь.

– В каком это смысле – к чему я клоню? – спросил Куиссер, по-прежнему глядя на сцену в глубине зала.

– Ну, взять хотя бы все эти твои гипотетические воспоминания о Конферансье – сейчас ты начнешь рассказывать, как видел его много раз и в разных местах. Может, где-то на школьном дворе – он стоял к тебе спиной. Или на другой стороне оживленной улицы, но когда ты переходил дорогу, его там не оказывалось.

– Да… что-то вроде того.

– Ну а потом ты расскажешь, что не так давно Конферансье мерещился тебе в случайных отражениях, в витринах магазинов, в зеркале заднего вида твоей машины.

– Да, это похоже на твой рассказ.

– В каком-то смысле да, – сказал я, – а в каком-то нет. Тебе казалось, что стоит Конферансье повернуть голову и взглянуть на тебя, как произойдет что-то ужасное, например, ты умрешь прямо на месте от страшного шока.

– Да, от невыносимого ужаса, – поддакнул Куиссер. – Но самое странное я тебе еще не рассказал. Ты прав – в последнее время его фигура стала мерещиться мне то тут, то там, так же, как мерещилась в детстве. Но самое странное, что я точно помню, что видел его в самых разных местах еще до того, как впервые увидел это представление на ярмарке.

– Знаешь, по-моему…

– Что – по-твоему?

– …по-моему, никаких бензозаправочных ярмарок не существует. Их вообще никогда не было. Никто о них не помнит – потому что их никогда не существовало. Сама эта идея – абсурдна.

– Но со мной были родители.

– Верно – твой умерший отец и твоя помешанная мать. Ты помнишь, чтобы хоть раз разговаривал с ними об этих заправочных станциях, при которых, по-твоему, водились такие ярмарки?

– Нет. Не помню.

– Потому что ты никогда не бывал с ними в таких местах. Сам подумай, это же смешно: покупая бензин на какой-то богом забытой станции, ты вдруг получаешь право бесплатно посетить парк сломанных аттракционов. Миниатюрные копии качелей, сотрудники заправки, выходящие на сцену?

– Но не Конферансье, – не преминул отметить Куиссер. – Он никогда не работал на заправках.

– Конечно, не работал. Потому что он – иллюзия. Все эти ярмарки – чудовищный обман, наваждение, хотя и очень особенное.

– И что в нем особенного? – спросил Куиссер, все так же бросавший украдкой взгляд в направлении сцены.

– Это явление не психологического характера – если ты думал, что я это имею в виду. Такие вещи меня не интересуют. Вот когда кто-то страдает от магических наваждений – это другое дело. Если быть более точным, когда кто-то страдает от магии искусства, это – особо интересно. Ты хоть знаешь, когда началось это наваждение?

– Что-то я не улавливаю…

– Все просто. Как долго тебя преследуют эти образы, вся эта чушь про ярмарки и особенно про этого персонажа, которого ты зовешь Конферансье?

– Я же сказал: по моим ощущениям, пусть они и кажутся тебе абсурдными, он являлся мне с детства. Если память мне не изменяет…

– Конечно, это абсурд. Ты в плену наваждения.

– То есть мой Конферансье – наваждение, в отличие от твоей … как ты сказал?..

– Магии искусства. Как только ты попал к ней в плен, тебя тут же начала преследовать эта иллюзия – ярмарки, аттракционы и так далее.

– И когда же это началось?

– Как только ты оскорбил алую старуху. Назвал сумасшедшей бездарностью. Я тебя предупреждал, у нее такие связи, о которых ты понятия не имеешь.

– Но я-то говорю о том, что началось еще в детстве и что преследует меня всю жизнь! А ты о том, что было пару дней назад.

– Вот в этом и есть главный обман. Обратившись к магии искусства, она наслала на тебя худший вид наваждения – что-то вроде ретроактивной галлюцинации. Не ты один пострадал в последние дни, недели и даже месяцы. Все вокруг ощутили угрозу от ее магии. Правда, я узнал обо всем слишком поздно. Ты знаешь, что такое эта твоя ретроактивная иллюзия, но ты даже не представляешь, что такое тяжелое расстройство желудка. Я сижу здесь, в клубе алой старухи, пью мятный чай, который приносит официантка, близкая подруга хозяйки, я надеюсь, что чай – просто плацебо для желудка, в то время как все может обернуться по-другому. Может статься, это только усугубит мою болезнь… или даже преобразует ее, согласно правилам магии, в нечто более серьезное, более странное. Да и потом, алая старуха не одна такая, вокруг нас полно людей, практикующих такую магию. Они атакуют нас неожиданно, как туман в море. Многие в этом тумане теряются. Оглянись, присмотрись к лицам присутствующих: кругом полно жертв, и ты – одна из них. У алой старухи немало врагов, но и сильных союзников – не меньше. Я не могу точно сказать, кто это. Есть некие группы, специализирующиеся на такой магии, спору нет, но, знаешь ли, несколько наивно с уверенностью заявлять: да, есть такая шайка иллюминатов, или ученые-эзотерики, вы же знаете, как много их развелось в наши дни.

– Все это слишком похоже на твои рассказы, – возразил Куиссер.

– Конечно, а что, она, по-твоему, об этом не знает? Только это не я сейчас рассказываю несуразную небылицу про бензозаправочные ярмарки и цирковые шатры с маленькой сценой, так похожей на ту, что находится в этой самой комнате. Ты же глаз от нее отвести не можешь. Это вижу я, это видят все, кто сейчас здесь сидит. И я знаю, что, по-твоему, сейчас происходит на Подмостках.

– Ладно, допустим, ты знаешь, о чем говоришь, – Куиссер сглотнул слюну и с трудом перевел на меня взгляд. – И что я должен с этим делать?

– Для начала – перестань смотреть на сцену. Там сейчас нет ничего – кроме магической иллюзии. Нет ничего, что грозило бы тебе смертью или помешательством. Но ты должен верить, что сможешь вылечиться, как будто проходишь курс лечения от какой-нибудь несмертельной болезни. Иначе это наваждение может превратиться в нечто куда более опасное, как на психическом уровне, так и на физическом. Послушай моего совета, говорю тебе как человек, который кое-что понимает в необычных смертях. Беги подальше от этого безумия. В мире столько самых обычных смертей. Найди тихое местечко и дождись своего смертного часа.

Похоже, мои слова взяли верх над фиксацией Куиссера: его взгляд больше не был прикован к сцене, он теперь всецело сконцентрировался на мне. Куиссер все еще был обескуражен правдой о своем наваждении, но, кажется, успокоился.

Я закурил еще одну легкую сигарету и оглядел зал – не ища чего-то или кого-то конкретно, просто наблюдая. Табачный дым, клубящийся в воздухе, стал намного гуще, янтарный свет казался на несколько оттенков темнее, а капли дождя по-прежнему стучали в черные стекла окон. Воображение перенесло меня в каюту старого корабля, застигнутого вероломной бурей и отданного во власть необузданным природным стихиям. Куиссер извинился, встал и отправился в уборную – его фигура проплыла у меня перед глазами, словно призрак в тумане.

Понятия не имею, сколько его не было. Мое внимание было полностью поглощено другими лицами в клубе и тем глубоким волнением, что они не могли скрыть, волнением не обычной, экзистенциальной природы, а вызванным странной тревогой сверхъестественного свойства. Что нас ждет? – казалось, спрашивали эти люди. Несомненно, их голоса говорили бы прямо о своих странных тревогах, но теперь выражались исключительно причудливыми двусмысленностями и каламбурами, страшась пасть жертвами такой же сверхъестественной болезни, которая натворила столько бед в разуме искусствоведа Стюарта Куиссера. Кто станет следующим? Что может человек сегодня сказать или даже подумать, не боясь последствий, не страшась реакции со стороны неких тесно связанных групп и отдельных людей? Я почти слышал, как они спрашивают в унисон: почему здесь, почему – сейчас? Они все никак не могут понять, что никаких особенных правил нет. Они никак не могут понять, несмотря на то что все они люди творческие, не лишенные воображения, что имел место случайный, бесцельный террор, который обрушился на конкретное место и в конкретном времени без особой причины. С другой стороны, им всем невдомек, что они сами могли приложить к этому руку, призвав сюда ненароком могущественное зло – уже одним тем, что им этого хотелось. Они могли желать снова и снова, чтобы сверхъестественное зло пало на них, но довольно долго ничего не происходило. А потому они прекратили желать, их старые стремления забылись, но одновременно набирали силу, очищались, превращались в мощную формулу (кто бы думал!), пока однажды не началась ужасная пора. Ведь если бы они сказали правду, эта артистическая толпа еще бы поведала о том чувстве значимости (пусть и негативного толка), не говоря уж о глубоком трепете (пусть и чрезвычайно мучительном), которые эта пора сверхъестественного зла принесла в их жизни. Да и потом – что значит жить, как не притягивать к себе бедствия и страдания каждый миг? За каждое развлечение, каждое острое ощущение – а это наша врожденная потребность даже пред лицом Апокалипсиса – жизнь бросает нам вызов, который приходится принимать. Рискуют все – даже мастера магии и искушенные в вопросах эзотерики, ибо они – самые заблудшие из нас, их слишком сильно искушали удовольствия зловещей и противоестественной природы, они, как и положено художникам и ученым, неловко влезали в саму хаотическую суть бытия.

Минуты шли, а я все вглядывался в лица посетителей Алого Кабаре, поглощенный своими мыслями, как вдруг в затуманенном поле моего зрения возникла тень. Я ожидал, что это окажется вернувшийся из уборной Куиссер, составивший мне компанию этим вечером, но то была официантка – излишне преданная алой старухе, как считал Куиссер.

Она спросила, не принести ли мне еще одну чашку мятного чая, дословно, так и сказала: еще одну чашку мятного чая. Стараясь не обращать внимания на ее подозрительно саркастичный тон, чтобы лишний раз не раздражать свой и без того больной желудок, я ответил, что как раз собираюсь уходить. И добавил, что, возможно, мой друг захочет выпить еще один бокал вина, и кивнул на другой край стола, куда Куиссер, уходя в уборную, поставил свой пустой бокал. Вот только никакого пустого бокала там не было. На столе стояла только моя пустая чашка. Я тут же набросился на официантку, считая, что это она незаметно забрала бокал, пока я так увлекся рассматриванием лиц вокруг, что ничего не замечал. Но она все отрицала, уверяя, что никакого вина за мой столик не приносила, более того, что я был тут один с того самого момента, как вошел в клуб и занял этот стол по диагонали от сцены. Осмотрев каждый закуток уборной, я вернулся в зал и стал искать среди посетителей кого-нибудь, кто видел, как я разговаривал с арт-критиком Куиссером, а может, и слышал его историю про ярмарки. Но все они ответили, что никого подобного не видели.

Да и сам Куиссер, стоило мне на следующий день найти его в невзрачной арт-галерее, подтвердил, что мы вчера с ним не виделись. Он сказал, что провел весь вечер дома в одиночестве, страдая от какого-то недомогания – какой-то заразы, как он выразился, – которая сейчас уже прошла. Когда я сказал, что он врет, он, прямо посреди выставочного зала, подступил ко мне вплотную и страшным шепотом сказал: поосторожней со словами. И добавил, что я вечно треплю языком, посоветовав на будущее следить, кому и что я говорю.

– Неужто ты думаешь, – спросил он, – что тогда, на вечеринке, тебе стоило открывать рот и называть сам-знаешь-кого сумасшедшей бездарностью? Есть люди с очень большими связями, тебе ли не знать об этом, это же ты у нас любишь пугать всякими такими штуками в своих рассказах. Не то чтобы я не согласен с тем, что ты сказал, но вслух я бы это не озвучивал. Ты ее оскорбил, а в наши дни так поступать опасно, если ты понимаешь, о чем я. Конечно же, я понимал, вот только мне было непонятно, почему он мне это говорит, ведь это я должен говорить об этом ему. Мало того что меня до сих пор мучает живот, так я еще должен отвечать за его галлюцинации?

Но даже это объяснение оказалось несостоятельным, как показали новые обстоятельства. Рассказы о том вечере множились, среди моих знакомых и коллег распространялись самые разные версии о том, кто же конкретно нанес то унизительное оскорбление, и даже о том, кому его нанесли. Когда я пошел на поклон к алой старухе и принес свои искренние извинения, то услышал в ответ:

– Зачем ты мне все это говоришь? Я тебя едва знаю. У меня и без тебя проблем хватает. Эта сучка-официантка поснимала все мои картины и повесила вместо них свои собственные.

Кажется, у каждого из нас бывают проблемы, источники которых трудно отследить – слишком уж они запутаны, как траектории капель дождя в бурю, сливающихся в густое облако заблуждений и прозрений. Вне всяких сомнений, к этому причастны некие могущественные силы и задействованы связи – безликие и безымянные; нам остается лишь догадываться, что же такого мы, кучка сумасшедших бездарностей, сделали, чем оскорбили их. Нас накрыл сезон ужасной магии, от которого нет избавления. Все чаще и чаще возвращаюсь я к воспоминаниям о бензозаправочных ярмарках – все чаще ищу я ответ в сумеречной деревенской глуши, где миниатюрные карусели и колеса обозрения лежат, сломанные и застывшие, дополняя безрадостный и без того пейзаж.

Но никто не станет слушать даже самые искренние мои извинения, тем более Конферансье, который может поджидать меня теперь за любой дверью, даже за той, что ведет в уборную Алого Кабаре. Любая комната, в которую я вхожу, может вдруг обернуться нутром ярмарочного шатра, где я должен занять свое место на ненадежной старой лавке. Вот и сейчас Конферансье стоит у меня перед глазами – его рыжеволосая голова то и дело едва заметно склонятся набок, ведя бесконечную игру отвратительного страха. Мне остается только сидеть и ждать, зная, что однажды он все-таки обернется и посмотрит на меня, спустится со сцены и утащит в бездну, которой я всегда страшился. Быть может, тогда я узнаю, чем заслужил – чем мы все заслужили – такую судьбу.

Дом с верандой

В начале прошлого сентября я обнаружил среди экспонатов в местной художественной галерее кассету с аудиозаписью некоего спектакля. Как я узнал позже, их была целая серия – таких монологов-фантазий неизвестного артиста. Ниже я привожу краткий и довольно-таки показательный отрывок из вступительной части.