Он прошел на кухню и осмотрел полку, где они держали таблетки и витамины. Нашлась пара бутылочек с лекарствами, которые прописывал детям врач, когда они болели зимой, но снотворного или других сильнодействующих средств в их семье не было. Под мойкой Джулиан обнаружил щелочное средство для прочистки канализационных труб, а в помещении для стирки – отбеливатель, но был не уверен, что они смогут его убить. Возможно, его сразу же вырвет, после чего он очнется в больнице и ему придется долго объясняться.

Джулиан снова вернулся к кухонной полке и обнаружил полную бутылочку ибупрофена, а также бутылочку детского аспирина, который Клэр заставляла его пить вместе с витаминами. Можно ли принять смертельную дозу этих таблеток? На этикетке пузырька с ибупрофеном имелось предостережение: «При приеме дозы, превышающей предписанную, увеличивается риск инфаркта или инсульта».

Есть.

Это было произнесено тем же самым голосом, который он уже слышал.

Джулиан взял ибупрофен и застыл. Значит ли это, что тварь может читать его мысли? Возможно, что да. Из чего следует, что она, быть может, знает, что он собирается сделать, и это ее не беспокоит. Означает ли это, что его план обречен на провал?

Он нарочно переключил свои мысли на другие темы: стал думать о цене на бензин, о цифрах рейтинга президента, которые давали опросы, стараясь не обращаться мыслями к тому, что действительно было важно. На секунду подумал было о том, чтобы сбежать – пулей вылететь из дома и помчаться по улице. Но знал – из этого ничего не выйдет. Джулиан уже испытал силу этой твари. Ее мощь так возросла, что она смогла физически изменить внутренность его дома. На сей раз она убьет его еще до того, как он сможет выбежать за дверь.

А потом возьмется за Клэр, Меган и Джеймса.

Нет, он должен положить этому конец раз и навсегда.

Джулиан достал из сушки над мойкой стакан, наполнил водой и открыл пузырек ибупрофена. Пузырек был почти новым. На этикетке говорилось, что в нем сто таблеток. Он высыпал несколько на ладонь и проглотил их, запив водой. Потом проделал это еще раз. И еще, и еще, пока пузырек не опустел. Ничего пока не чувствуя, Джулиан прошел через столовую и перешел в гостиную.

Он думал о том, чтобы написать предсмертную записку, в которой ясно и недвусмысленно объяснит свои мотивы, чтобы ни у кого не возникло ни вопросов, ни недопонимания, чтобы ни Клэр, ни дети не винили в его смерти себя. Им и без того придется тяжело, так что не надо взваливать на них дополнительное бремя, не надо, чтобы они мучились от непонимания и чувства вины. Но не мог терять на это время. Он должен был действовать быстро, должен был успеть до того, как оно раскусит его план. Поэтому Джулиан и старался все время держать свои мысли под контролем, не думать о том, что собирается сделать, сосредоточив сознание на второстепенных вещах. Его план сработает, только если у него будет возможность его осуществить, если он сумеет сохранить элемент внезапности. Нельзя терять драгоценные секунды, сочиняя письмо семье – и нельзя объяснить в нем то, что он хочет, потому что тогда оно тоже узнает, что у него на уме.

К тому же Клэр и дети не узнают, что он совершил самоубийство. Они будут думать, что его убила тварь, живущая в их доме. И как бы тяжело им ни было это принять, это все равно будет лучше, чем правда.

Джулиан посмотрел налево. На полке буфета стояла фотография Клэр и детей, которую он сделал на фестивале воздушных шаров несколько лет назад. Волосы Клэр были длиннее, чем теперь, и она была одета в джинсовые шорты, которые сейчас на нее уже не налезали, и футболку, которую ее сестра привезла ей из Санта-Фе. У Джеймса не хватало двух передних зубов, а Меган улыбалась той простодушной улыбкой, которая была ей свойственна прежде, но которую она утратила уже несколько лет назад. От вида этой фотографии Джулиану стало еще хуже – теперь он грустил не только о том, что ему предстояло потерять, но и о том, что он уже потерял.

Он вынул из кармана фото Майлса и поставил рядом со снимком Клэр и детей. Теперь Майлс стоял рядом с Джеймсом, и сразу же было очевидно, что эти двое – братья.

Джулиан заплакал. Слезы жгли его щеки, и он тяжело опустился на диван, почувствовав, как сердце в его груди как-то странно екнуло.

Каковы были последние слова, которые он сказал Клэр? Он не сказал ей: «Я люблю тебя», хотя должен был сделать именно это. Вместо этого произнес что-то житейское, прозаичное, что-то вроде: «Я вернусь, как только смогу» или «Может быть, ты хочешь, чтобы я привез что-то еще?».

Он должен позвонить ей прямо сейчас и сказать, что любит. Но его мобильник остался в машине, где он бросил его на сиденье, и, если даже телефоны в доме работают, в чем Джулиан сомневался, вряд ли его пальцы сейчас способны набрать ее номер. У него было такое ощущение, словно они стали толстыми, как слишком туго набитые колбаски, и, когда он попытался пошевелить ими, осознал, что не может этого сделать.

Его левая рука не двигалась совсем.

Когда зрение затуманилось и он начал угасать, посмотрел на фотографии своей жены, дочери, сыновей. По его щеке скатилась последняя слеза.

«Прощайте», – подумал Джулиан.

Глава 35

Ему было трудно.

Он больше не был самим собой. Его самого больше не существовало. Он старался сориентироваться, старался вспомнить, чем он был раньше, и сообразить, чем стал теперь. Он был частью чего-то, но терялся в этой массе, плыл по ее воле, ничего не видя и сохранив только самое примитивное чутье. Затем почувствовал прикосновения и начал прикасаться сам, в него и сквозь него потекла энергия, соединяя его со всем тем, частью чего он теперь был. То, во что он влился, было огромно и могуче, и он ощущал внутри его противоречащие друг другу воли тех, кто стал его частью до него. Он был ими, они были им, и хотя эта новая форма его существования была громоздкой и почти неуправляемой, он был полон решимости овладеть ей, захватить над ней полный контроль. Сделать это было жизненно необходимо, хотя он и не помнил почему.

Он вытянулся в сторону, напрягся.

Времени здесь не существовало. Возможно, прошли секунды, возможно, минуты, или часы, или дни, или месяцы, или годы. Все происходящее могло иметь место сегодня, либо завтра, либо вчера.

Но вдруг…

Он увидел свой дом. Он был в нем, вокруг него, был его частью. Он знал, где он сейчас, и что он собой представляет, и почему находится здесь, а не где-то еще. В гостиной его тело все еще лежало на диване, и он позаботился о нем, заставив его исчезнуть, чтобы никто не смог его найти, чтобы его семье не пришлось видеть его труп.

Его семья.

Клэр.

Меган.

Джеймс.

Он мгновенно осознал, что с ними было сделано и что с ними намеревались сделать. Впервые после того, как он стал тем, чем был теперь, он понял, что должен сделать.

Он вспомнил все.

Но по-прежнему не понимал, как это сделать. Он не мог застрелиться, не мог спрыгнуть вниз с моста, не мог даже наглотаться таблеток или принять яд, как сделал раньше.

Интересно, насколько велика его сила? Он потянулся, увидел улицу перед домом, ощутил остальные дома в квартале. Мимо ехала полицейская машина, и он прикоснулся к ее водителю, вложил в его голову мысль о том, что нет ничего необычного в зрелище всех этих необитаемых домов и пустых дворов.

Насколько далеко он вообще может простереться? Может ли дотянуться до больницы? Разумеется, может. Меган заставили резать себя, а Джеймс был унесен сюда из дома его бабушки и дедушки. Значит, ему надо продвинуться дальше, надо растянуться как можно больше.

Пока то, из чего он состоит сейчас, не разорвется.

В этом и заключалась суть. Из всего того, чем он сейчас был, от всех тех, кто внутри этого присутствовал, он знал – именно связь с этим домом, с этим местом дает всей этой массе жизнь и силу. Он должен уйти отсюда, должен порвать все связи с этим местом. Если он сможет удалиться отсюда, то сможет лишить эту тварь источника ее энергии. Это будет все равно что выдернуть вилку из розетки. Что бы здесь ни осталось, оно рассеется и уплывет прочь.

Он уже чувствовал, как они все сопротивляются. Джон Линч. Джим Суонсон. Тот, кто был до него, и тот, кто был прежде…

Ему надо было сохранять контроль над всеми ними. Это было нелегко, но возможно. Он был здесь самой новой и самой могучей силой, и то, во что он влился, стало теперь тем, чем стал он. Они были одним целым; именно так все это работало, и он приглушил все остальные голоса, удаляясь все дальше от дома, от улицы, двигаясь через весь город.

Растягиваясь все больше и больше.

Глава 36

Огни в больнице замигали.

Клэр засыпала. Возможно, она даже уже спала. Но внезапное мерцание флуоресцентных ламп над ее головой, почти такое же, как вспышка молнии, заставило ее сразу же полностью проснуться. Она находилась в ультрасовременной больнице, в палате, полной дорогого диагностического оборудования, в окружении профессионального медицинского персонала, работающего во всех уголках больничного здания, и тем не менее ее охватил такой же ужас, какой она испытывала в их доме.

Испуганная, Клэр проверила состояние Джеймса, который спал на койке перед ее глазами, потом бросилась по коридору в палату Меган, чтобы удостовериться, что с дочерью все в порядке. По дороге между двумя палатами пробежала мимо сестринского поста, где дежурили две медсестры, но это нисколько не умерило ее тревоги. Она знала, в чем дело. Она уже проходила через это прежде.

В больнице было привидение.

Где же Джулиан? Он уже должен был приехать обратно – Клэр посмотрела на часы и в шоке осознала, что после его отъезда прошло уже несколько часов! Ей показалось, что на секунду ее сердце остановилось. С ним что-то произошло. Она не знала, каким образом это случилось, не знала где, не знала когда, но с ним точно что-то было не так, и Клэр почти в истерике побежала обратно на сестринский пост.

Остановилась и глубоко вздохнула, прежде чем заговорить, чтобы сестры не сочли ее безумной.

– Необходимо, чтобы одна из вас сейчас же прошла в палату сто двадцать восемь и понаблюдала за состоянием моей дочери, Меган Перри. Я буду в палате сто двадцать четыре, где лежит мой сын. Я опасаюсь, что с кем-то из них может что-то случиться.

Огни опять замигали: в коридоре, над сестринским постом, в палатах, и медсестры обеспокоенно переглянулись.

– Извините, – сказала та из них, что была постарше, – но мы должны оставаться здесь, чтобы следить за состоянием всех пациентов. Если произойдет отключение электроэнергии и нам придется переключиться на резервный источник, нам надо будет проследить, чтобы все оборудование продолжало работать нормально и чтобы не было сбоев, которые могли бы поставить под угрозу чью-то жизнь.

Больше огни не мигали, однако Клэр вдруг увидела нечто гораздо худшее, чего медсестры, склонившиеся над своими мониторами, видеть не могли.

Искривленная тень, накладывающаяся сама на себя, продвинулась от потолка к стене, потом к полу, после чего проскользнула через открытую дверь в палату Джеймса.

– Джеймс! – закричала Клэр и помчалась к сыну. Она прокричала его имя во весь голос в надежде, что одна из медсестер последует за ней, но так и не услышала за своей спиной ни шагов, ни криков, а когда вбежала в палату, Джеймс все так же продолжал крепко спать в своей кровати.

Неужели ее никто не слышит?

Атмосфера в комнате сгустилась, стала плотной, и хотя свет и горел, он казался тусклым и не мог рассеять темноту, которая окутывала стены и углы. Койка Джеймса и незанятая койка рядом с ним оставались маленькими освещенными островками, где еще можно было что-то различить среди все сгущающегося сумрака. Вокруг двигались какие-то существа, заметные, только если глядеть краем глаза, и среди прерывистого писка аппаратов слышались шепчущие голоса, свистящие звуки, не являющие собой настоящие слова и все же, похоже, несущие в себе некий скрытый смысл.

Клэр следовало бы бояться больше, чем она боялась сейчас. Но в представшем ее глазам ужасе было что-то знакомое, нечто такое, отчего оно казалось почти узнаваемым.

Нет, не казалось, а было узнаваемым.

– Джулиан? – прошептала она.

Все вдруг замерло. Движение, звуки, вообще все.

И в это мгновение она поняла – он умер, хотя и не хотела этому верить, отказывалась позволить себе поверить.

– Нет, – сказала Клэр, вытирая нос. – Это неправда.

– Что неправда, мам? – Джеймс сел, протирая сонные глаза. И сразу же замер и огляделся по сторонам, мгновенно осознав, что атмосфера в палате изменилась и они здесь не одни. Клэр подошла к нему и взяла за руку.

От сумрака отделилась фигура, туманная, темная, состоящая из вихрящихся теней, но она стояла, стояла и смотрела на них, оставаясь совершенно неподвижной.

– Это папа? – Голос Джеймса звучал приглушенно, и Клэр услышала в нем безутешность. Она еще никогда не видела на лице другого человека выражения такого безграничного, бескрайнего отчаяния.

То же самое чувствовала сейчас и она.

Нет, не совсем то же самое. Ведь она старше; она взрослая. Клэр уже видела в своей жизни одну смерть и смогла пережить ее. Она могла с этим справиться. У нее уже был такой опыт. Джеймс же был всего лишь ребенком, и необычайно чувствительным ребенком, мальчиком, который был куда ближе к своему отцу, чем бывает большинство детей его возраста. Джулиан также испытывал куда бо́льшую близость к Джеймсу, чем большинство отцов испытывают к своим сыновьям. Вероятно, из-за Майлса. Он находился рядом с Джеймсом, поддерживал его каждый день и каждый час его жизни, служил буфером между ним и окружающим миром, и сейчас они пристально смотрели друг на друга, призрак и ребенок, и каждый из них был охвачен печалью, такой глубокой и безысходной, что ее, казалось, можно было осязать.

– Мама!

В палату вошла Меган, на ее лице были написаны одновременно растерянность и решимость, как будто она сделала все, что только могла, чтобы оказаться здесь – но не знала почему. Клэр понятия не имела, как ее дочь сумела встать с койки, но она это сделала, отсоединив от пальцев все зажимы от проводов, которыми была подключена к мониторам, но оставив капельницу, которую катила за собой.

Где же медсестры?

«Это уже не важно», – поняла Клэр.

С медицинской точки зрения с ее детьми все было в порядке, а то, что творилось здесь в эти минуты, настолько далеко отстояло от повседневной реальности, что ее вопрос просто не имел смысла. Медсестер не было сейчас здесь по той простой причине, что в происходящем им не было места. Это предназначалось не для них.

На секунду тень в середине комнаты стала менее размытой, более осязаемой.

– Папа? – сказала Меган.

Детали туманной фигуры были не видны, к тому же глаза Клэр застилали слезы, но она узнавала ее очертания.

– Да, – ответила она своим детям.

А потом…

Фигура исчезла.

Глава 37

Клэр. Меган. Джеймс.

Он видел их всех. Меган и Джеймс спали, но его появление разбудило Клэр.

Она тоже увидела его. И узнала.

Он оставался в больнице, зовя их, собирая вокруг себя, глядя на них, хотя в то же самое время остальная его часть продолжала двигаться прочь, истончаясь и истончаясь, за пределы города, за пределы окружающей его равнины, в пустыню, в небеса, в глубь земли.

Прошла наносекунда. Или год. Остальные, все до единого, продолжали отчаянно сопротивляться тому, что он творил, и сила, привязывающая его к месту, где находился ее источник, не переставала оказывать ему отпор.

Он все тянулся и тянулся прочь.

Прочь, прочь…

Пока связь не разорвалась.

И его вмиг отбросило назад, всего целиком. Его семья теперь была в безопасности. И на долю секунды он увидел их вновь.

И понял, что и они видят его.

В последний раз.

Прежде чем его не стало.

Глава 38

Внезапно, в один миг, все вернулось на свои места.

Пришла медсестра, чтобы отвести Меган обратно в ее палату, явно не подозревая о том, что здесь только что произошло.

Меган и Джеймс плакали. Клэр плакала тоже. Неужели это закончилось? Неужели все это закончилось? Она была уверена, абсолютно уверена, что так оно и есть, и, позвонив Дайэн и своей матери, попросила их посидеть с детьми.

Как только они приехали в больницу, Клэр рассказала им, что случилось, и, когда Дайэн устроилась в палате Меган, а мать – в палате Джеймса, села в фургон, домчалась до дома их семьи, и ее сердце упало, когда она увидела на подъездной дороге «Хонду» своих родителей.

Джулиан приезжал сюда.

Парадная дверь была отперта и распахнута настежь. Едва войдя, Клэр услышала музыку. Музыку, которую любил Джулиан. Наверху играла пластинка. Она не помнила названия этого альбома, но узнала песню – «Девушка моей мечты» Брэма Чайковски – и бегом бросилась наверх, подгоняемая внезапно проснувшейся надеждой.

Промчавшись по короткому коридору, вбежала в кабинет Джулиана.

Там никого не было. Стереопроигрыватель был включен, но, по-видимому, включен уже давно. Просто на нем была нажата кнопка повтора – она увидела горящий на его корпусе маленький красный огонек.

«Она девушка моей мечты…»

Клэр выключила проигрыватель.

Чувствовалось, что дом… пуст. Здесь больше не было ничего, никакого духа, никакого монстра, никакой сущности, ничего, что обладало бы разумом. Она была здесь одна, и ее переполняла уверенность, что это сделал Джулиан, что это он изгнал из дома это существо. Клэр понятия не имела, как ему это удалось, но, значит, перед смертью он все-таки что-то придумал.

И тварь убила его.

Даже сама мысль об этом была как вонзенный в ее сердце нож.

Блуждая по дому, Клэр зашла в комнату Джеймса, потом в комнату Меган, шокированная тем, что ей теперь предстояло. Как она сможет вырастить их обоих без помощи мужа? Несмотря на свои частые жалобы на то, что она все делает одна, теперь Клэр понимала так ясно, как никогда прежде, что это было вовсе не так, что они всегда воспитывали своих детей вместе, вдвоем.

До этого дня.

– Ах ты ублюдок, – зарыдала Клэр, сама до конца не зная, обращается ли она к Джулиану или к этому дому, который забрал его у нее.

Она понимала, что это несправедливо – злиться на Джулиана, и все же была по-настоящему на него зла. Они могли бы уехать, перебраться в другой город, в другой штат, куда-нибудь, где их бы никто не нашел. Даже если бы они оставили дом, бросили бы в нем всю свою мебель, все свое имущество, потеряли все до последнего цента, стали бы бедняками, живущими в тесной квартире, они бы все равно остались вместе. Остались бы одной семьей.

– Будь ты проклят! – завопила Клэр и, топая, сбежала вниз по лестнице. На этот раз уже точно обращаясь к Джулиану. – Будь ты проклят, эгоистичный ублюдок!

Она стала обходить первый этаж комната за комнатой. В столовой на обеденном столе стояла коробка с фотографиями, а к ней был прислонен снимок Джулиана и Джеймса, сделанный на окружной ярмарке, – они сидели на джутовых мешках и неслись вниз по смежным рядам гигантской горки: муж – смеясь, а сын – крича. Она больше никогда не увидит, как Джулиан смеется, вдруг осознала Клэр и вгляделась в его лицо на фотографии, словно пытаясь выжечь этот образ в своем мозгу, чтобы не забыть никогда. Взяв снимок со стола, поднесла к губам и поцеловала.

Ее охватило чувство вины из-за того, что она злилась на него, и хотя Клэр не знала, продолжает ли какая-то его частица жить и после смерти: его призрак, дух или что-то еще – и находится ли сейчас эта часть его существа где-то поблизости, заговорила с ней, продолжая бегать из одной комнаты в другую.

– Прости меня, – кричала она. – Прости меня, прости, прости…

Эпилог

Они продали этот дом. И уехали из Нью-Мексико в Калифорнию, где погода была мягкой, города большими, а рядом бушевал океан. Туда, где Джулиан родился, вырос и где всегда хотел жить.

Ужас закончился, Джеймс это знал. Но это не означало, что закончилось все. Только не для них. Они должны были жить с последствиями того, что произошло, каждый день, и, хотя они никогда этого не обсуждали и, возможно, даже осознанно не принимали такого решения, никогда не возвращались в Джардайн. И когда бабушка, тетя Дайэн, дядя Роб и их двоюродные братья хотели повидать их, им приходилось приезжать на побережье, где мама Джеймса возила всех на берег океана, в Диснейленд, в развлекательный парк и на экскурсию по киностудии «Юниверсал».

Но семья Перри не распалась. Меган не начала заводить беспорядочных связей, и ни она, ни Джеймс не пристрастились к наркотикам. Они оба хорошо учились, закончили старшую школу в числе лучших ее выпускников, и хотя были чуть более сдержанными, чем большинство их сверстников, чуть более замкнутыми и погруженными в себя, это нисколько не мешало их жизни – ни в общении, ни в учебе. И они стали ближе друг к другу, чем бывают большинство братьев и сестер, и, уж конечно, куда ближе, чем были прежде.

Когда Джеймс учился в выпускном классе старшей школы, он, Меган и их мама отправились в паломничество в Джардайн. Прошло уже достаточно времени, и, хотя Джеймс не смог бы сказать, кому первому из них пришла в голову эта идея, им всем было любопытно вновь побывать в тамошних местах.

Они вели машину по очереди, превратив это путешествие во что-то вроде туристической поездки, проведя одну ночь в Таксоне, одну в Руидосо, делая короткие остановки и осматривая достопримечательности. Тем самым они словно морально готовились к возвращению в родные края, психологически настраивались, а что касается Джеймса, то он был только рад, что у него есть время на то, чтобы собраться с духом.

Джардайн разросся, и он обнаружил, что помнит город отнюдь не так хорошо, как считал прежде. Городские улицы казались незнакомыми, и даже исторический центр, где когда-то работала их мама, выглядел совершенно не так, как в детстве. Насколько Джеймс помнил, одно из зданий находилось на другой стороне улицы, а мэрии, возвышающейся в конце квартала, вообще не было, хотя, ясное дело, она была там и раньше.

Сейчас машину вела мама, и, обогнув парк (который оказался меньше, чем был в его воспоминаниях), она свернула на Рэйни-стрит.

Их дом Джеймс узнал сразу. Как и все остальное, в действительности он выглядел совсем не так, как помнил Джеймс, но, хотя теперь он и был выкрашен в другой цвет и имел круговую веранду, старое дерево все так же стояло на своем месте, в палисаднике, вновь зеленое и тенистое, а с одной из его нижних ветвей по-прежнему свисали качели, сделанные из автопокрышки, совсем как в старые времена.

Они припарковали машину на улице и вышли. Никто из них не проронил ни слова, и Джеймс посмотрел туда, где когда-то находилось окно его спальни, вспомнив, как они с Робби стояли там и наблюдали за прохожими. «Интересно, что сталось с Робби, – подумал он, – по-прежнему ли он живет здесь, в этом городе?»

Его взгляд скользнул вправо и остановился на гараже.

Что, интересно, случилось с теми вещами, которые они оставили на чердаке, когда уехали отсюда? Со всей той обстановкой и предметами декора, которые они притащили для своей штаб-квартиры, найдя бо́льшую их часть у мусорных баков? Вероятно, люди, купившие у мамы дом, выбросили все это вон, сочтя хламом.

«Что ж, – подумал Джеймс, – наверное, это и правда был хлам».

Для всех, за исключением двух двенадцатилетних мальчиков, планировавших открыть свое детективное агентство.

Его душу вдруг наполнила глубокая, невыносимая печаль, когда он вспомнил, как папа помог ему поднять старый велотренажер по деревянной лесенке и затащить на чердак через люк.

Джеймс посмотрел по сторонам. И дом, и двор были полны воспоминаний о его отце. Он, конечно же, знал это и раньше. Это и было одной из причин, по которой они сейчас находились здесь, в этом месте. Но он не ожидал, что эти воспоминания будут такими яркими и живыми и так подействуют на его чувства.

Джеймс вспомнил тот день, когда Меган сказала ему, что папа стыдится его, потому что ему не нравится заниматься спортом. И мысленно услышал голос своего отца, говорящий ему: «Если тебе что-то нравится или не нравится, что бы это ни было, я не против. Все люди разные». С его стороны это было идеальным ответом. А еще вспомнил, как папа тогда улыбнулся и добавил: «Если бы я давным-давно не уяснил себе, что ты терпеть не можешь физкультуру и любишь видеоигры, я был бы полным кретином».

Джеймс уже много лет не думал о том, как звучал голос его отца, и сейчас был не уверен, что сумел бы воскресить его в памяти раньше, до этой минуты, но теперь слышал так ясно, как будто папа говорил с ним только вчера.

Перед глазами Джеймса вдруг предстала вся та сцена, предстала во всех деталях: он вспомнил, в какой позе отец сидел за своим рабочим столом, во что он был одет, как была освещена комната, как пахло в доме. Джеймс словно перенесся во времени назад на все эти несколько лет, и чувство, которое он при этом испытывал, было одновременно и восхитительным, и ужасным.

«Ты мой сын, – сказал тогда отец, – и я буду любить тебя, несмотря ни на что».

Джеймс вытер с глаз навернувшиеся слезы.

Мама взяла его за одну руку, Меган – за другую, и, благодарный им, он стиснул и ладонь матери, и ладонь сестры.

– Может быть, нам стоит подойти к двери? – спросила Меган. – И сказать, что мы когда-то жили в этом доме? Вдруг нам разрешат войти?

– Нет, – сказала мама. – Все нормально и так, – и ее голос был куда спокойнее, чем ожидал Джеймс, спокойнее, чем когда-либо прежде.

«Он звучит умиротворенно», – подумал он, хотя обычно к их матери это слово было неприменимо. Возвращение сюда и то, что она увидела их дом, что-то в ней изменили, и Джеймс был рад, что они совершили эту поездку.

– Нам пора, – сказала мама несколько минут спустя, когда они осмотрели все. – Нас ждет бабушка.

– Хорошо, – ответила Меган.

Они снова сели в машину.

Последним залез Джеймс.

И сразу же прижался к окну, чтобы в последний раз взглянуть на их старый дом.

Джеймс знал – когда-нибудь он обязательно вернется. На это место, где столько всего произошло.

И будет вспоминать то время, когда он был всего лишь маленьким мальчиком.

И будет вспоминать своего отца.