— Мам, это мне?

Внезапно ей в голову пришла одна идея… Это точно было рискованно, возможно даже глупо, но Джоселин не могла сидеть сложа руки. Она согласилась помочь главврачу Кроуфорду, но это не значило, что она не попробует сама прибегнуть к паре нетрадиционных методов.

Праздник фуконямского тунца в доме Хамоновых был в разгаре.

Девушка выскочила из уборной и, бросившись бежать по коридору, встретила санитара Таннера. Это изменило ее план, но только к лучшему. Она притормозила и, развернувшись, схватила его за руку.

— Кушай, сынок, вон какой худющий! Худосочный отпрыск Хамоновых был единственным, кому не опротивел ещё затянувшийся «рыбный день».

Таннер проверял список палат, в которых нужно было убрать и проветрить, и резко вскинул голову, когда она за него ухватилась.

— А ничё, можно есть, — сказал отрок ломающимся баском, напряг трёхглавые и потрогал «банки».

– Привет! Как ты? Что-то нужно?

Незаменимые аминокислоты делали своё дело. Блу-Фин-Туна, блин!

Джоселин кивнула и осмотрела коридор, чтобы убедиться, что на них никто не обращает внимание. Слышалось лишь негромкое бормотание пациентов из палат по коридору с левой стороны и беззаботное насвистывание Мэдж в сестринской справа.

– Ты можешь достать кресло-каталку?



– Думаю, да. А зачем? – Таннер внимательно смотрел на нее поверх очков в толстой оправе, поджав губы.

А Лиза тоже ехала в «Гудини» кушать «роллики». Какой-то придурок на двух колёсах путался под ногами. Байкер Гриша, кто же ещё? «Лиза, я люблю тебя!!!» — вырывалось прямо из сопла его славного байка, самого крутого на свете, а, может, и во всём Мегаполисе. Хамонов катился за ними. «Ничего особенного», — вдруг подумал Хамонов. Это он о Лизке подумал, и сам этой своей мысли оч-чень удивился. Заболел он, что ли? Это ему супруга специю какую-то в тунца подмешала! Отворот-приворот-поворот… Ч-чёрт, ч-чуть правый поворот не пропустил.

– А можешь достать одно для меня, даже если я скажу, что не могу сейчас объяснить причину?

Узкие улочки большого города еженощно оглашались воем и рёвом несущихся авто, насколько хватало лошадиных сил. Наглые байкеры тоже надрывали свои моторы и уши горожан, которым не судьба была мирно поспать среди ночи. Ночной рэйсинг был любимым развлечением этой бесноватой публики.

На этот раз, перед тем как ответить, он думал дольше.

В «Гудини» всё было как всегда. А Хамонов грустил, поедая копчёного угря, которого сам привёз и растаможил только вчера. Было невкусно. Девицы все были тоже как на подбор. Не в его вкусе.

– А если это и для Мэдж тоже? – сказала Джоселин.

Вот и официанточка, ничего так себе, с формами, склонилась над его столиком, выставляя два цветных бокала.

И это подействовало.

— Я не заказывал! — мрачно брякнул Хамонов и отвернулся.

– Ладно, конечно, почему бы и нет? Оно нужно вам сейчас? – спросил Таннер, опуская планшет.

Такого с ним прежде не бывало. Хозяин заведения подтянулся за своим авангардом и сделал жест рукой: «Уйди». Перстень блеснул на неаристократической, но весьма ухоженной руке. Девушка с формами растворилась, не оставив Хамонову ни одной вдохновляющей мыслеформы, а ресторатор протянул ему крепкую сухую ладонь и придвинул к себе дизайнерский стул. В его заведении всё было «дизайнерское», включая эппиэренс гостей. Мальчики на входе отрабатывали свои бабки, как надо, и чутьё их не подводило. Почти никогда не подводило. Только-только шум утих вокруг истории с парочкой известных музыкантов на гастролях, которые не заслужили признания прямо на подступах в его «Гудини». Их стиль был слишком неформален для Мегаполиса, а, может, они слишком мало о нём заботились, когда им хотелось поесть. Минимализм минимализмом, но костюмчики у них могли бы быть и подороже. Да что б они в этом понимали, бобики сторожевые! «Дерёвня!!!» (через «йо-о-о»).

– Встретимся у лестницы за углом, той, что ведет в подвал. Мы скоро там будем, обещаю!

Она поспешно удалилась, поглядывая по сторонам, чтобы не наткнуться на сестру Крамер или кого-то еще из персонала или врачей. И особенно главврача Кроуфорда. Она заглянула в сестринскую и застала Мэдж насвистывающей ТОП‐40 песен и пританцовывающей.

Он бы выкосил из своего палисадника всех этих нахальных репортёришек, но ведь реклама!.. Ребятки из телевизора уже суетились вокруг званой и незваной публики, оператор устанавливал свою треногу, а бойкая девочка с микрофоном, а без микрофона она вряд ли прошла бы дресс-код в этом гламурном загоне, поправляла чёлку, становясь в кадр.

– Эй, есть идея! Пойдем со мной…

— Влад! Ты мне скажешь, если у меня будет чё попало на голове? Уже, да?

– Куда мы идем? – спросила Мэдж, которая уже была в игре, шагая за Джоселин в сторону вестибюля и прилегающего к нему коридора. Ее золотистые кудри подпрыгивали в такт шагам.

Когда они оказались около кабинета главврача, Джоселин прижала палец к губам. Мелькнул его силуэт, меряющий комнату шагами. Она взяла Мэдж за руку, потянула за собой и осторожно открыла дверь к лестнице, ведущей в подвал.

— Все в сборе!.. — кивнул ресторатор в сторону средоточия «гламура» всего Мегаполиса и довольно прищурил глаз.

– Фу… Доктор Кроуфорд уже водил меня вниз сегодня утром, – проворчала Мэдж и сморщила носик. – Отвратительно!

Если хорошо подумать, это был их общий бизнес. Как у классика: «Отец, слышишь, рубит, а я отвожу». «Дровишки» были, вестимо, от Хамонова, эксклюзивно, а подбрасывал их умелой рукой ресторатор. На огонёк слеталась модная публика. Они, публика, то есть, очень фотогенично выглядели в минималистском интерьере. Белый фон с цветными неоновыми бликами благодарно принимал любую натуру. Опустошив все местные и отдельно взятые заграничные бутики, они пришли подержать японскими палочками модные фитюльки из сырой рыбы. И внести свой вклад в рейтинги ночных новостей. Надо сказать, почти все они покупали одежду и еду друг у друга, но это не мешало им проводить вместе время, то есть тусоваться.

– Он показывал тебе Люси? – прошептала Джоселин.

Префекты и перфекты производили здесь некоторые… эффекты. Дешёвый каламбур надо продать подороже агентам медиа. Всё равно перепродадут. Тебе же. За большие рекламные деньги.

– Кого? Нет. Кто это? Он водил меня к своему пациенту, Дэннису. Он все время говорит о горах Уайт-Маунтинс. «Уайт-Маунтинс такие красивые, такие неподвижные. Уайт-Маунтинс… Ты бы выглядела такой красивой в Уайт-Маунтинс». Ну что можно на это ответить?

Канал «36,9» и его неискоренимые папарацци ежечасно замеряли температуру красивой жизни Мегаполиса. Как и средняя температура по больнице, оная укладывалась в условную норму, хоть и подползала к опасной черте. Тунец, к примеру, что подмигивал сам себе в Хамоновском холодильнике и никак не желал становиться артефактом глянцевой сути бытия, в основном, имел температуру холодильника. Иногда он делился градусами с окружающей средой, а потом покрывался изморозью или холодным потом снова и снова.

– Он агрессивный? – спросила Джоселин, проверяя, не идет ли кто за ними. Они дошли до лестничного пролета и снова начали спускаться.

Он всё ещё был великолепен. Но уже начинал пованивать. Об этом достоверно знал только Хамонов. Некоторые лишь догадывались. Отчего температура самого Хамонова зашкаливала за пресловутую метку: он каждую минуту отирал пот с сиятельного лба, а лицом был красен, как варёный лобстер.

– Я не заметила, но Кроуфорд не разрешил мне к нему приближаться.

Красный, как пожарная машина, Пупер, с раскалившейся добела крышей, тоже добавлял жару на улицах Мегаполиса. Лизка не умела водить машину. А потому дорога с односторонним движением принадлежала ей безраздельно в любом направлении. Когда она красиво выруливала от любимого бутика, остальные участники движения разъезжались, как глаза с расходящимся косоглазием, и жались испуганно вдоль обоих бордюров, дабы не создавать необоснованных помех её непредсказуемому движению.



Они дошли до уровня подвала, и им в лицо ударил холодный сырой воздух, сильно контрастировавший с микроклиматом в отделении. Это было словно предупреждение. Но Джоселин было уже не остановить. Она тащила Мэдж за собой, все еще крепко сжимая ее руку.

— Ну, что, берёшь мою рыбку золотую? — Хамонов вспомнил, зачем пришёл. Ожил Хамонов: Фортуна, кажется, обещала развернуться к нему бюстом..

— Без документов?.. Хамон, ну, ты знаешь, как я к тебе отношусь!.. Выражение довольства не покинуло лица ресторатора.

– Ты видела его дело? Историю болезни? Лечение?

— Опять двадцать пять! Ну, кто будет у дохлой рыбы документы спрашивать! А, и хрен с тобой! — ответил Хамонов и отвернулся.

– Нет, ничего такого, – со вздохом ответила Мэдж. – Честно говоря, Джосс, единственная причина, почему я согласилась участвовать в программе, – это то, что ты тоже в ней участвуешь.

Неожиданно для себя он выдал «в эфир» истинную причину внезапной всеобщей нелюбви рестораторов Мегаполиса к деликатесу. Хреном, между тем, тут не кормили. Японский корень васаби вытеснил всё исконно русское.

– И я не видела документы Люси.

– Что не видела? – переспросила Мэдж, помедлив у арки, ведущей в коридор.

Блики цвето-света начинали утомлять. «Ста-рею», — подумал Хамонов.

– Ее историю. Никакой информации о том, какие процедуры или лекарства ей назначали. Ничего. Это не дает мне покоя, Мэдж. Почему он их не показывает? Он что-то скрывает.



– Ну, в конце концов ему придется их нам показать, так ведь?

Леокадия положила в рот очередную виноградину и забыла закрыть рот. В телевизоре неоново светился весь цвет Мегаполиса. Одновременно. Канал «36,9» называл их «бомондом» и приобщал телезрителей к «гламуру». Что такое этот «гламур» и кого причислить к «бомонду», а кого туда не пускать, доподлинно никто не знал, но слова на «бэ» (бомонд) и «гэ» (гламур) были наиболее употребительными на этой кнопке телевизора.

Джоселин не знала, что ответить. Та же горстка санитаров, которых она видела в прошлый раз, дежурила в коридоре. Девушки тут же привлекли их внимание. Джоселин быстренько придумала объяснение, надеясь, что оно не будет звучать слишком нескладно. Ближайший из санитаров, высокий худой мужчина с седеющими волосами и плавно переходящим в шею подбородком, остановил их в нескольких метрах от арки.

— Наш агент в прямом эфире из самого модного заведения Мегаполиса!.. — не боясь нарушить закон о рекламе, сообщила ведущая, — Дуся! Как там у вас дела?.. Есть кто-нибудь из известных людей?..

А что, если ключи от палат есть только у главврача Кроуфорда? Что, если санитары здесь лишь затем, чтобы прогонять таких любопытных, как она? «Но уже слишком поздно, чтобы хотя бы не попробовать», – решила Джоселин, пытаясь воспроизвести одну из наиболее очаровательных улыбок Мэдж.

— Да! — радостно откликнулась агент Дуся, — здесь сегодня практически весь бомонд!

– Главврач Кроуфорд отправил нас за Люси. Он хочет осмотреть ее в двенадцатой операционной.

Дела были такие. Префект «гламурно» сиял лысиной, а рядом, во всём белом, глянцево улыбалась его пассия. Хотела бы Леокадия быть на её месте! Журналистка, которую причесали, наверное, в том же салоне, что и Леокадию — такой ужас был у неё на голове! — брала интервью у раскрученной ими же парочки:

Санитар прищурился, его похожие на бусинки глаза стали еще меньше.

— Вы приехали сюда на «Супере»… э-э… на «Купере»?.

– Меня не предупреждали.

— Да, на «Пупере».

– Все решилось спонтанно… незапланированное изменение в его расписании. Одна семья отменила визит, – отчаянно лгала Джоселин, подталкивая подругу локтем в бок.

– Да, визит… – запинаясь, сказала та. – Они его отменили. Очень печально.

— Напомним телезрителям, «Мини-Пупер», а таких в нашем городе всего двадцать пять, подарен нашей героине господином Префектом в день помолвки.

По всей видимости, Мэдж вообще не умела врать.

— Ну, не на метле же ей передвигаться! — господин Префект обаятельно улыбался.

– Вы хотите заставить его ждать? – спросила Джоселин, нахмурившись. – Не думаю, что вы этого добиваетесь.

«Какой блестящий мужчина! — подумала Леокадия, — хочу! Хочу!»

Санитар потер нос и окинул их долгим пристальным взглядом, но потом развернулся и направился в сторону палаты Люси. Джоселин с облегчением прикрыла глаза: чуть не попались! Она слабо верила в то, что им еще раз так повезет. Это может дойти до Кроуфорда, и ей оставалось только молиться о том, что он проявит к ней снисхождение, когда узнает.

— У вас есть мечта? — приторно интересовалась журналистка.

«Он просто тебя уволит, правильно? Это же самое худшее, на что он способен?»

— Я всегда мечтала о любви!!! — в тон ей отвечала Лиза, — моя мечта сбылась!!!

– Рада, что не придется заставлять главврача ждать, – сказала Мэдж, пытаясь говорить серьезным голосом медсестры, отчего Джоселин чуть не рассмеялась.

— Мы передадим это всем вашим поклонникам! — пообещала журналистка и погляделась в камеру, а Лиза погляделась в обожаемую лысину.

– Я все хорошо расслышал, леди. Я иду настолько быстро, насколько могу, – проворчал санитар, доставая из кармана связку ключей и перебирая ее. – Вот черт!

— Не переключайтесь! — потребовала ведущая. А Леокадии сегодня нахамили в салоне красоты. Сказали: «Вы можете подождать вон на том диване!» Она сама знает, где ей быть. Ах, девочки! Вы попали. Ждите теперь официальных визитов!

«Это они не знают, какая я фотогеничная!»— думала Леокадия, — уж получше этой…». Она вздохнула и пошла на кухню. Надо что-то делать с этой странной рыбой… Говорят, полезная она. Фуко-Няма-Блу-Фин-Туна!

Для Джоселин это было недостаточно быстро, и она продолжала оборачиваться, чтобы убедиться, что Кроуфорд не стоит у них за спиной. Остальные санитары с интересом наблюдали за ними, и она опять начала нервничать. На что они уставились? И почему этот идиот не может поторопиться и найти правильный ключ?



Хамонов покинул «Гудини», а Хамонова покинула последняя надежда пристроить тунца. Отчего-то тянуло домой, и, пытаясь разобраться в этом новом для себя чувстве, Хамонов кружил по центральным улицам Мегаполиса. Вывески сверкали огнями, огни отражались в лужах, а на деревьях росли фонарики, как на Елисейских Полях.

Когда он отпер замок и распахнул дверь, сердце Джоселин застучало еще быстрее. Они подошли к той части плана, о которой ей меньше всего хотелось думать. Что, если Люси начнет сопротивляться? Что, если не удастся вывести ее из комнаты, не спровоцировав очередную вспышку?

Кафе «Муза» на Театральной площади подслеповато светило уцелевшими в период бурно растущего капитализма фонарями у входа. Когда-то здесь знавали и лучшие времена, но мраморная лестница, что вела вниз, в подвал, так исторически сложилось, была на месте.

Но она не могла позволить санитару заметить ее беспокойство, поэтому решительно вошла в комнату. Мэдж поспешила за ней, но остановилась, когда увидела Люси. Девочка стояла посреди палаты, настороженная, с широко открытыми глазами, будто ждала их.

Хамонов знал наперечёт все приличные места в этом городе — ещё бы ему не знать: его клиентская база! Кафе «Муза» не входило в число клиентов фирмы «Fortuna». Но сказать, что Хамонов и «Муза» были знакомы, это не сказать ничего.

– Люси, привет еще раз, – мягко поздоровалась Джоселин. – Я пришла, чтобы отвести тебя наверх. Ты не против? Ты пойдешь с нами?

Музы действительно некогда обитали в этом подвале. Ели, пили, веселились. А вместе с ними — Хамонов. Места былой славы не были осквернены с тех пор модным ремонтом, и малость потёртый богемный шик ушедшей эпохи навсегда застыл в интерьере, благородно припорошенном пылью, как стареющая прима пудрой. Ностальгия навалилась на Хамонова без предупреждения. «А помнишь?» — шептало всё вокруг… Хамонов помнил. Помнил всех своих муз. А они, музы, гонялись за Хамоновым, требуя алименты, пока он не заматерел окончательно и не обзавёлся охраной. Потом музы отступились, и он всех разогнал.

Давно это было. В двух залах полутёмных стулья всё так же стоят в чехлах-накидках «под бархат» цвета засушенных и пыльных чайных роз, подаренных звезде кордебалета в прошлом веке.

К ее удивлению, Люси рванулась вперед так, что чуть ли не выбежала из комнаты. Она взяла Джоселин и Мэдж за руки, и ее хватка оказалась слишком сильной для ребенка.

Публика здесь нынче собралась… невнятная. Парочка помятых спин и визгливая баба не поддавались идентификации в Хамоновском представлении о мире. Однако беглый взгляд в полсекунды оценил конъюнктуру и вычислил безошибочно, что Hugo Boss тут не носят. А вот такие штаны Хамонов сам носил лет пятнадцать назад! Точно! Были у него брюки из такой же ткани — тёмно-серой, в чёрные полосочки. А теперь из них скатерти пошили. Ну, надо же! Хорошая была шерсть. Да и сам он был лучше. Эх, молодой был!.. Сейчас зарыдает Хамоша. Где его музы?.

— Водки! — потребовал окончательно заматеревший Хамонов, падая за свободный столик в приступе ностальгии. Эх, жизнь пропала! Молодость прошла!!!

– Это было просто, – прошептала Мэдж, несколько раз оглянувшись, пока они шли по коридору.

«Может, эти возьмут? — рассудок на минуту вернулся к Хамонову, — не, не возьмут. Суки! Все!»

– А тебе понравилось бы в такой палате? – прошептала Джоселин в ответ. – Она, должно быть, соскучилась по свежему воздуху.

— Ещё водки! — бросил он неказистой официантке, которая уже казалась ему гораздо симпатичнее.

Глава № 6

«Будь моей звездой! Будь моей женой! Будь моей любимой! А-аа…» — надрывалась где-то за барной стойкой допотопная магнитола. «Ну, этого я по определению не могу», — пьяно подумал Хамонов, а парень из персонала кафе подошёл, чтобы прибавить звук. Ну, чтобы ещё убедительней было.

«Обложили! — тоскливо думал Хамонов, — кругом одни агенты!!!»

Люси чуть все не испортила, когда они дошли до первого этажа.

Хамонов методично напивался, и затрапезной трапезной так же медленно, но верно возвращалось былое очарование.

«Я ненавижу себя за то, что я люблю тебя!!!»— пел теперь из магнитолы какой-то реальный пацан.

На мгновение Джоселин решила, что Таннер их бросил, но затем он вышел из-за угла с креслом-каталкой, которое сияло, как сказочная колесница, и в Джоселин вселился лучик надежды. К сожалению, эта надежда моментально испарилась, когда они проходили мимо кабинета Кроуфорда. Люси узнала имя на двери и схватилась за Джоселин, открыв рот от ужаса.

Часть третья, немного криминальная

Джоселин предвидела крик и успела как раз вовремя, чтобы зажать ей рот рукой и силой усадить снова в коляску.

Шло время. Незаметно и неожиданно, сразу после осени, в Мегаполис пришла зима, и «белые мухи» налетели на большой город.

– Нет, нет, нет, – прошептала она, – не к нему. Мы не к нему в кабинет. Таннер, вези!

Тунец сдох. Но перед этим он пропал. В смысле, исчез. В смысле, сбежал. Только обзавёлся документами, только закончилась вся эта бумажная волокита, новая беда — налёт на холодильники Хамонова. И, что интересно, ничего ценного не умыкнули, только тунец уплыл.

– Куда везти?

Пробки. Это когда машины двигаются задумчиво. Водители выпускают руль из рук. А руками обхватывают голову или подпирают мужественный подбородок. Водительницы начинают разглядывать маникюр и почти всегда находят в нём изъяны. Вот что такое пробки в Мегаполисе.

– В вестибюль, к дверям! Вывезем ее на улицу!

…На перекрёстке в центре города, если это большой город, такой, как Мегаполис, можно простоять целую вечность. Хамонов опустил стеклоподъёмник, чтобы получше разглядеть рекламный баннер, три на шесть, друга-колбасника. «Вкусная экзотика» — значилось на нём большими буквами.

– На улицу? – прошептала Мэдж, торопясь за Джоселин и Таннером.

«Где-то мой тунец?» — без эмоций подумал Хамонов. «У Печоры у реки, где живут оленеводы и рыба-чат ры-ба-ки-и…» — отвечало ему уличное радио.

Кресло заскрипело, когда они резко развернули его и помчались по коридору, потом через вестибюль, мимо удивленных медсестер в раздаточной к входным дверям.

Как они прознали? Бог весть. Только сразу после этого появилась в городе сыровяленая оленина.

– Джосс, нас из-за тебя уволят!

Хамонов вздохнул с облегчением. Приелась ему эта рыба! И, если разобраться, ну, что его ждало, тунца? В период долгой и продолжительной агонии от него отпиливали бы по кусочку и пытались сбыть по баснословной цене в супермаркете «За углом». Недоеденное перемололи бы в фарс… э-ээ… в фарш, закатали в пластик, и духа бы его там не было. Ну, а если и это не поможет, на бургеры его! А тут мафия подвернулась. Тунца украла раскарякская мафия. И несдобровать бы им, установился твёрдый наст и санный путь, и следы чётко указывали на Север, но «белые мухи» полетели снова и замели все следы.

– Расслабься, это всего на пару минут, просто чтобы она вдохнула свежего воздуха и посмотрела на небо, – ответила Джоселин. Ее голос звучал намного спокойнее и увереннее, чем она себя чувствовала.

Они забрали всё, что осталось от туши, чтобы делать суши. Это ж сколько маленьких — и дорогих! — роллов получится накатать!!! Такие же круглые они, как яранга. Только маленькие. Фуко-Няма-Блу-Фин-Туна! Зимой к ним сам префект с невестой приедут на снегоходах кататься. А если надо будет, они им и горы накатают. Подумаешь, Куршевель! А олени лучше!

Люси вела себя тихо. Она сидела, мертвой хваткой вцепившись в ручки кресла-каталки, но рта не открывала. Хорошо. Может, им и удастся выйти на улицу, не всполошив весь Бруклин.

И это вовсе некстати, но семья колбасника тоже перешла на оленину.

Джоселин обогнула кресло и подбежала к двери, чтобы открыть ее. Она не могла сдержать улыбку, наблюдая за одновременно удивленным и взволнованным выражением лица Люси, когда ее коснулись солнечные лучи.



– Какой в этом смысл? – спросила Мэдж, наблюдая, как Таннер катит девочку по подъездной дорожке к затененной полянке напротив больницы. Они остановились у клумбы с тюльпанами. После нескольких дождливых ночей цветы уже опали, но несколько лепестков еще держались. – За исключением того, что нас уволят…

Да, кстати. Сын Хамонова от тунца этого так раздался в плечах и других частях тела, что незамедлительно стал чемпионом по боди-билдингу. Четырёхлетняя дочь Хамонова завладела великолепным цветным стёклышком, через которое всё вокруг делается золотым, даже папа… Жена Хамонова, благодаря тунцовой диете, получила самого Хамонова в своё почти полное и безраздельное распоряжение. Он, правда, как-то загрустил, но… теперь он на чужих баб не смотрел, а домой приходил, на диван бросался и смотрел спорт-канал. Собственно Хамонов не получил ничего, потому что самым большим его желанием было продать тунца. А это желание связано с деньгами. «Одного желать негоже — золотых монет!..»

– Разве программа не направлена на нетрадиционное лечение? – ответила Джоселин, пожав плечами. – Может, Люси просто нужен свежий воздух. Это ей точно не повредит.

Леокадия была замечена в «Гудини» в обществе префекта, а вскоре посягнула и на «святое»: заняла место Лизы, самой модной девушки Мегаполиса, в «гламурных» обзорах канала «36,9». Осталось невыясненным, был ли доволен этим обстоятельством сам префект. Светская хроника об этом умалчивает. Однобокая она какая-то — светская хроника.

– Нет, повредит, – парировала Мэдж. – Что, если она убежит, а мы не сможем ее поймать?

Префект — тот ничего не хотел, у него всё было, даже Лиза. Была. Но… Фуко-Няма-Блу-Фин-Туна!

– Есть забор.

Бедная Лиза, так опрометчиво заявившая, что всегда мечтала о любви, тоже получила всё, что хотела. Уехав покататься на снегоходах там, где солнце расцвечивает цветными неоновыми бликами вечно белое небо, она съела много маленьких вкусных суши, таких же круглых, как яранга. Уехала на четырёх колёсах, а вернулась на двух. Байкер Грин, он же Гриша, всех победил. И даже тунца волшебного ему для этого есть не понадобилось. Это за него сделала Лиза.

– А что, если… Не знаю… Что, если она перевозбудится или что-то в этом духе? А вдруг у нее аллергия на тюльпаны? Или на траву? Что, если она заболеет воспалением легких и умрет?

Эх, правильно сказал старик Хэм: у каждого своя большая рыба. Надо только её дождаться.

– Господи, ты всегда такая зануда? – вмешался Таннер. Он улыбался, по всей видимости тоже наслаждаясь побегом. Его голубые глаза за стеклами очков сияли. – Мы постоянно выводим пациентов на терапевтические прогулки. В этом нет ничего необычного, Мэдж.

Вот такая вполне вероятная история случилась или могла случиться недавно в Мегаполисе.

– Не стоит делать вид, что мы с тобой на короткой ноге, и называть меня занудой! – запротестовала она, надула свои розовые губки и принялась расхаживать взад-вперед. Но потом остановилась и начала наблюдать за Люси, которая спокойно сидела в кресле, болтая худенькими ногами и касаясь ступнями травы. – Должна заметить, она выглядит… лучше.



– А ты не такая и зануда! – засмеялся Таннер.

– Как ты себя чувствуешь, Люси? – спросила Джоселин, пытаясь игнорировать то, как перемигиваются Таннер и Мэдж. Ей было тяжело представить, что кто-то способен рассматривать больницу как место для романтических отношений.

P. S. А тунца в Мегаполисе всё-таки съели. Был праздник, был. И вообще, всё хорошо будет.

Она не ожидала, что девочка ответит, но все равно спросила, присев возле кресла-каталки и посмотрев ей в лицо.



Большие черные глаза Люси оглядывали неопрятный двор, останавливаясь на заборе, деревьях, клубах тумана, который стелился по земле от живописного городка внизу. Было не понять, о чем она думает, по крайней мере девочка не кричала.

P. P. S. Ой, что будет-то!..

Джоселин медленно протянула руку, ожидая, что Люси вздрогнет или отшатнется. Но девочка никак не реагировала, просто смотрела, как рука медсестры приближается, и только закрыла глаза, когда Джоселин убрала прядь волос ей за ухо.

Это можно было назвать прогрессом.

Зинаида Кузнецова[55]

– Вот так, – сказала Джоселин. – Люси, мне кажется, мы многое можем сделать вместе. Думаю, мы можем помочь друг другу. Можешь ничего не говорить. Никто не ждет, что ты сразу заговоришь.

– Carnicero.

Джоселин вздрогнула. Таннер и Мэдж замолчали.

Смоленские святые

– Мясник, – тихонько повторила Джоселин, и Люси кивнула. – Ты… ты думаешь, что кто-то в Бруклине на самом деле мясник?

1.

– Sí. Usted sabe el carnicero. El carnicero de Brookline. – У нее был высокий, тонкий голос.

В церкви было малолюдно. Две-три старушки шептались о чём-то в углу, за колонной. Молоденькая девушка стояла на коленях перед иконой Божьей Матери и беззвучно шевелила губами. Глаза её были полны слёз. Пахло горящим воском, глядели из тёмных углов святые. Мальчик лет шести перебегал от одной иконы к другой, ставил свечки, пожилая женщина, бабушка, наверное, провожала его умильным взором.

Джоселин посмотрела на подругу, которая громко сглотнула и перевела:

– Да. Ты знаешь мясника. Мясника Бруклина. Вот… вот что она сказала, Джосс.

Галина Сергеевна тоже поставила свечки — как её научили — за здравие, за упокой, заказала благодарственный молебен и тихонько ходила по церкви, разглядывая роспись. Молиться она не умела и не знала, как себя вести. Вроде бы всё сделала так, как надо, но всё равно оставалось чувство какой-то неудовлетворённости.

Джоселин повернулась к Люси, собираясь задать еще вопрос. В этот момент девочка потянулась к ее руке, взяла ее и крепко сжала холодными ладошками. Похоже, даже солнечный свет не мог ее согреть.

Она вышла из церкви, следом за ней вышла бабушка с внуком. Они повернулись лицом к входу, троекратно перекрестились и поклонились. Галина Сергеевна тоже перекрестилась и спустилась с крыльца. На скамейке сидели её муж, Игорь Васильевич, и внучка Оленька, любимица, точная копия Галины Сергеевны. Муж взглядом спросил: ну как? Она, пожав плечами, кивнула в ответ: нормально, села с ними рядом и огляделась. Обширный двор, многочисленные строения, дорожки, посыпанные гравием, клумбы с яркими цветами, ухоженные газоны. Тут и там стояли свежевыкрашенные скамейки, журчал небольшой фонтанчик. На одном из одноэтажных домиков была вывеска: «Церковная лавка». Они купили в лавке три серебряных крестика, несколько иконок и детские книжки, рассказывающие о жизни и подвиге святых мучеников.

– Он хочет разрезать мне голову, – сказала она с легким акцентом. – Он хочет разрезать ее и посмотреть, что внутри.

– Люси, я сомневаюсь, что это правда, – ответила Джоселин. – Но я рада, что ты со мной разговариваешь. Ты очень храбрая, и я тобой горжусь. Тебе лучше на воздухе? Мне точно лучше.

Галина Сергеевна и её муж не были религиозными людьми, хотя в душе верили, что есть какая-то высшая сила. Галина Сергеевна давно уже была на пенсии и почти всё время проводила на даче недалеко от Москвы. Игорь Васильевич преподавал экономику в одном из институтов, два-три раза в неделю ездил в Москву на своей старенькой «Волге».

Однажды днём Галина Сергеевна почувствовала сильную боль в животе. Никогда прежде она такую боль не испытывала, даже во время родов. Она выпила обезболивающее, но это ничуть не помогло, и с каждой минутой боль становилась всё сильнее и сильнее, она была просто невыносимой. Галина Сергеевна хотела позвонить мужу, но не успела — потеряла сознание.

Люси прищурилась, рассматривая Джоселин, словно та была очень глупым существом. Под этим взглядом девушка почувствовала себя маленькой. Казалось, Люси намного старше, невообразимо старше – душа, которая видела такие вещи, которые Джоселин не может даже представить.

Игорь Васильевич, вернувшись вечером на дачу, обнаружил жену лежащей на полу без сознания.

Люси отпустила ее руку и снова взялась за ручки кресла-каталки.

Шансов спасти её практически не было. И всё-таки врачи, боровшиеся за её жизнь несколько часов, сделали чудо — она осталась жива.

– Не позволяй ему разрезать мою голову, – сказала она. – А теперь я хочу вернуться обратно.

Очнувшись после небытия, она вдруг услышала фразу: «Тебя спасли смоленские святые». Кто это сказал? Она, с трудом поводя глазами, оглядела реанимационное помещение — никого не было. Странно… Она ведь ясно слышала эти слова, кто-то же их произнёс.

Потихоньку жизнь возвращалась к Галине Сергеевне. В общем и целом она чувствовала себя неплохо. Уже следующей весной она опять копалась на даче, сажала цветы, делала грядки и клумбы. Но нет-нет, да вспоминала слова, услышанные ею после операции: «Тебя спасли смоленские святые». Кто знает, может это и правда? Только почему именно смоленские? И почему они её спасли — ведь она неверующая?


Акт неповиновения. Идеально. Я едва бы смог придумать лучший способ разделить их. Небольшие неудобства удалось сгладить – за годы, прошедшие с моей начальной подготовки, запасы начали убывать, и я боялся, что поставки могут прекратиться навсегда. Но кто ищет, тот всегда найдет, а спрос рождает предложение. Корпорация «Тракс» отлично подходит, пока они презентуют себя как ненавязчивого и надежного партнера.
Еще более волнующе то, что наконец появился пациент, которого я так долго ждал. Годы ожидания прошли до этого момента, и мне тяжело описать свои чувства.
Восторг. Облегчение. Нулевой пациент появился, и теперь работа начнется по-настоящему.
Выдержка из дневника главного врача лечебницы Кроуфорда, май


— Игорь, — сказала она как-то вечером мужу, — ты знаешь, не дают мне покоя те слова про смоленских святых. Кто их сказал? Я ведь не спала, я ясно слышала чей-то голос. Зачем они были сказаны?

— Может быть, это была реакция на наркоз? — осторожно заметил муж. Они уже неоднократно обсуждали эту тему. Что он мог сказать?

— Я вот думаю, не поехать ли нам в Смоленск, в тамошний храм? Соседки говорят, что надо съездить, свечки поставить.

Глава № 7

— Давай съездим, почему бы нет? В ближайшие выходные и поедем. Ольгуньку с собой возьмём. Внучке Оле недавно исполнилось три года, дед её нежно любил.

Тяжелый молот возмездия так и не упал на них. Но Джоселин все равно продолжала его ожидать. Она ждала несколько дней. Она ложилась спать вся на взводе и вставала, как в тумане, после беспокойного сна. Девушка была настолько рассеянной, что даже охваченная деменцией миссис Смолл заметила и прокомментировала ее состояние. Она слышала, как во время завтрака медсестры шепотом сплетничают об их позорном поведении, держась в стороне, чтобы не ассоциироваться с ними. Но в кабинет главного врача так никого и не вызвали.

2.

Упомянув о случившемся, доктор Кроуфорд назвал его «маленьким инцидентом» и больше к этому не возвращался.

После церкви они хотели покататься по городу, посмотреть достопримечательности, но потом передумали — решили сразу отправиться домой.

Из-за этого Джоселин еще больше насторожилась, осознав, что действительно сделала все, чтобы их уволили. Это был очевидный саботаж, но его полностью проигнорировали.

Машина легко катила по шоссе. Галина Сергеевна думала уже о доме, о предстоящих, важных и не очень, делах и заботах. Кругом расстилались поля, вдалеке темнела кромка леса, над деревьями виднелась маковка церкви, рядом с шоссе вилась речушка с заросшими мелким кустарником берегами. В высоком ясном небе плыли лёгкие, как пух, облака.

Джоселин сидела на кровати перед очередной сменой и заплетала волосы в косу, перед тем как заколоть их в пучок. За окном снова начался весенний дождь, который теперь, несколько недель спустя, стал теплее, ведь было уже начало мая. Мэдж стояла у шкафа, выбирая, какие колготки надеть.

— Давай остановимся ненадолго, — попросила Галина Сергеевна мужа. — Смотри, красота какая!

– Бедняжка, – сказала Джоселин, закончив заплетать волосы и взяв с прикроватного столика треснувшую статуэтку Минни Маус. – Я тебе рассказывала? Я сломала ее в первую ночь здесь. Ты даже не проснулась.

Она спрашивала у сестры Крамер, можно ли позаимствовать что-то из поделочных материалов пациентов, чтобы убрать трещину, но получила короткий ответ: «Терапевтические художественные и поделочные материалы не предназначены для свободного использования». Почему-то у Джоселин возникло ощущение, что если бы попросила любая другая медсестра, то просьбу удовлетворили бы.

Они свернули с шоссе на просёлочную дорогу, по которой, видимо, редко ездили — вся она заросла ромашками, колокольчиками, васильками, огромными разлапистыми лопухами. В траве стрекотали кузнечики, порхали бабочки, высоко в небе пел жаворонок. Олечка побежала собирать цветы, а Галина Сергеевна достала из багажника сумку с едой — пора перекусить, с утра ничего не ели.

– Мм… Кажется, ты рассказывала.

– И все? Обычно я долго выслушиваю обиды, если говорю тебе что-то дважды.

Вдруг тишину расколол рёв двигателей — из-за кромки леса, низко над землёй, появился самолёт и, набирая высоту, пронёсся прямо у них над головой. Оля испуганно рванулась назад, прижалась к деду и вся дрожала. «Не бойся, милая, это самолётик полетел», — успокаивал дед малышку, чертыхнувшись про себя: откуда он взялся, этот самолёт, наверное, аэродром где-то неподалёку.

Джоселин рассмеялась, но смех сошел на нет, когда она перевела взгляд со статуэтки на подругу. До этого она никогда не обращала внимания на то, как Мэдж выбирает колготки, но теперь присмотрелась и заметила, что Мэдж по очереди берет каждую чистую пару, осматривает и кладет на место. Она повторила тот же странный ритуал еще три раза, когда Джоселин наконец заговорила.

А Галина Сергеевна, застыв, смотрела вслед самолёту и не слышала ни голоса внучки, ни голоса мужа. Она вдруг превратилась в трехлётнюю девочку, бредущую с матерью и старшим братом в толпе таких же измученных людей по полевой дороге — куда они идут, она не знает. Идут они долго, у неё болят ножки, хочется пить и есть, но ни воды, ни хлеба нет. Она то и дело просится на ручки, а мама, пронеся её немного, вновь опускает на землю. По небу летят какие-то чёрные, огромные птицы, на крыльях у них белые кресты. Вдруг из птиц начинают сыпаться какие-то предметы, и мама кричит: ложитесь и закрывает их с братом своим телом. А вокруг происходит что-то непонятное: грохот, огонь, земля поднимается в воздух, летят комья земли, кричат люди.

– Может, нам стоит ложиться пораньше, – предложила она, поставила Минни на столик, встала с кровати и разгладила униформу. – Ты ведешь себя как лунатик.

— Галя, — услышала она голос мужа, — что с тобой? Тебе плохо?

– Правда?

— Нет-нет, — Галина Сергеевна, стряхнув наваждение, попыталась снова заняться обедом, но не могла — всю её сотрясала крупная дрожь.

Джоселин нахмурилась, подошла к подруге и вытащила из шкафа пару простых колготок телесного цвета.

– Эти подойдут. Те, что со швом, выглядят немного… неприлично. Оставь их для свидания.

— Игорь, мне кажется, что я здесь уже когда-то была. Понимаешь, я здесь уже была. Я помню, я вспомнила вот эту дорогу и речку. И церковь вон там, видишь? Я их видела. Мы здесь убегали от немцев в 41-году, я была тогда совсем малышкой, но я помню, как самолёты нас бомбили… А знаешь, ведь мы где-то здесь жили во время войны, у одной тётеньки, тёти Маши, кажется… Деревня называлась Горькая, мама говорила. Я точно помню: Горькая. Мы ещё с братом смеялись, лучше бы сладкой назвали… — сбивчиво говорила она. — Давай поищем, это где-то здесь. Давай спросим у кого-нибудь, а?

– Ладно, – ответила Мэдж, выхватив у нее колготки. – Пора идти завтракать. Я умираю от голода.

3.

Джоселин кивнула и отступила к двери, пока подруга заканчивала одеваться. Она пыталась не замечать изменений в Мэдж, которая начала относиться к ней практически так же, как остальные медсестры. Выкатив Люси в кресле-коляске на улицу, Джоселин стала изгоем среди персонала, но от Мэдж она такого не ожидала. Изменения были почти незаметными, но она их чувствовала. А как иначе? Мэдж была ее единственным союзником здесь. И казалось, что это не просто изменения в отношении… Мэдж начала больше курить, чаще выходить на перерывы. Она повсюду носила с собой маленький пакетик леденцов и постоянно их сосала, иногда так громко, что Джоселин хотелось лезть на стену. Когда она однажды решила их попробовать, Мэдж покосилась на нее и наотрез отказала.

Деревня Горькая была мало похожа на ту, полуразрушенную, оцепеневшую от страха деревушку военной поры. Вместо вросших в землю, крытых соломой изб, стояли крепкие рубленые дома, кое-где виднелись красно-кирпичные особняки, окружённые плотными заборами, почти у каждого дома стояла машина. Казалось, Горькой не коснулись печальные изменения, произошедшие с российской деревней с началом перестройки, но приметы нового времени были уже налицо: то тут, то там шумели стихийные барахолки, стояли, утонув в многолетнем навозе, корпуса ферм с выбитыми окнами и содранными крышами… У магазина колыхалась длиннющая очередь, наверно, выбросили какой-нибудь дефицит. Впрочем, дефицитом сейчас являлось практически всё.

Хотя бы Таннер все еще с ней разговаривает.

Галина Сергеевна смотрела по сторонам и не могла найти ничего, что напомнило бы ей те далёкие годы. Зря они сюда приехали. Кого она тут найдёт? Кто её помнит! Глупость сделала, не надо было затевать эту поездку.


Мама, здесь все такие замечательные. Меня очень тепло приняли. Очень по-доброму. Ты бы гордилась тем, как мы с Мэдж справляемся. Мы понравились главврачу, и, мне кажется, это указывает на светлое будущее для нас обеих.


Они проехали по ухабистой асфальтированной дороге до конца деревни, где речка делала крутой поворот, образовав как бы полуостров. На высоком берегу этого «полуострова» стояли несколько убогих домишек, спрятавшихся среди кустов сирени и акации. Неподалёку высилась старая церковка, купола которой и виднелись с полевой дороги.

Она поморщилась, вспомнив о письме семье. Три черновика валялись под кроватью, скомканные и порванные, потому что в них была написана правда. Даже описание происходящего принесло ей странное облегчение: странные просьбы, которые они исполняли для главврача Кроуфорда (посидеть с пациентами в такое-то и такое-то время, использовать с ними эти слова, но не использовать другие, давать им именно такую еду), секреты, пробирающий до костей холод подвала, вспышки агрессии и крики…

— Да вот же, вот она, церковь, я её помню! — взволнованно воскликнула Галина Сергеевна. — Давай подъедем поближе, это точно она!

Но Джоселин не могла отправить такое письмо. Мама будет волноваться, а она этого не хотела.

Они подъехали к церкви, старой, деревянной, без ограды — вместо ограды всё те же сирень и акация. Окна выбиты, дверей нет, над куполом, громко каркая, летают сотни ворон.

В домах, по всей видимости, никто не жил — забитые досками окна, тишина, запустение… Ни одной живой души, даже собак не видно.

«По крайней мере, можно написать хоть о чем-то хорошем», – подумала она с улыбкой. За последние несколько недель состояние Люси заметно улучшилось. Несколько раз доктор Кроуфорд даже порекомендовал Джоселин вывезти девочку на улицу, но только под постоянным наблюдением. Прогулки на свежем воздухе, похоже, успокаивали и подбадривали Люси, хотя с той, первой, она не произнесла ни слова.

— Поедем отсюда, — Игорь Васильевич взял жену под руку. — Не надо было сюда приезжать.

Джоселин отвлеклась от своих мыслей. Мэдж надела колготки и туфли на каблуках и подошла к прикроватному столику. Держа в руках фигурку Минни Маус, она едва заметно покачивалась вперед-назад.

— Да-да, — согласилась Галина Сергеевна, — ты прав.

– Мэдж! Пора идти, как думаешь?

В голову пришли когда-то читанные стихи: «Не надо приходить на пепелище, не надо ездить в прошлое, как я…»

Белокурые локоны Мэдж дрогнули, когда она вздохнула и поставила статуэтку снова на столик.

Они уже садились в машину, как вдруг дверь одного из домов открылась и показалась старая бабулька, одетая, несмотря на жару, в валенки и телогрейку. Она, приложив козырьком руку к глазам, всматривалась в незнакомых людей.

– Я просто смотрела на нее. Она напомнила мне о поездке в Диснейленд, когда мне было девять.

Галина Сергеевна вышла из машины.

– Не знала, что ты была в Диснейленде, – с улыбкой сказала Джоселин. – Я всегда хотела туда съездить. Там, должно быть, волшебно!

— Куда ты? — попытался остановить её муж, но она уже шагала к старушке. Внучка Олечка побежала за ней, тихонько говоря: «Бабушка, это кто? Это Баба-яга, да?»

– Так и было, – ответила Мэдж, улыбнувшись воспоминанию, и прошла за Джоселин в коридор. – Так и было. Я забралась на скамейку, потому что вокруг Микки Мауса собралась толпа. Отец велел мне стоять спокойно, но я не могла. Я залезла на скамейку, чтобы лучше видеть. Помню, как он сказал: «Осторожно, куколка, упадешь! Не падай, а то поранишь свое красивое личико». Но, конечно, я была настолько взволнована, что действительно упала, причем лицом вниз. Микки подошел ко мне, потому что я начала реветь. – Мэдж пожала плечами и фыркнула. – Так что, похоже, я все-таки получила свое.

Старушка пристально смотрела на приближающуюся Галину Сергеевну и на девчушку, в глазах её Галина Сергеевна заметила недоверие и даже страх.

– Можно будет съездить туда вместе, – мягко предложила Джоселин. – Возможно, следующим летом. Я насобираю денег к тому времени. Было бы хорошо куда-то поехать.

— Здравствуйте, бабушка.

– Я бы хотела еще раз там побывать. И в этот раз я не буду лезть ни на какие скамейки.

Старуха, не отвечая, всё так же непонятно глядела на них.



— Это кто? — вдруг, кивнув на Олю, спросила она.

Они сидели за своим обычным столом. Мэдж молчала, уплетая яичницу и кашу. Похоже, теперь они дольше завтракали, но Джоселин не возражала. У нее улучшился аппетит, хотя и ненамного. Мэдж ела как не в себя. Она даже немного поправилась, но это сделало ее только красивее. Джоселин была уверена, что ничто не могло лишить Мэдж притягательности.

— Это, это Оля, внучка моя.

Санитары, конечно, тоже замечали это. Дэвид и остальные кружили над Мэдж как стервятники, стоило ей оказаться в коридоре одной. Но она смотрела только на Таннера. И это было взаимно, учитывая, что он едва слюни не пускал, когда видел ее.

– Сестра Эш!

— А ты кто?

Джоселин испугалась и уронила ложку в овсянку, которая брызнула на униформу. Она попыталась вытереться салфеткой, повернулась и увидела главврача Кроуфорда. Он положил руку на стол, возле ее подноса. Мэдж, похоже, была слишком занята поглощением яичницы, чтобы заметить его приближение.

— Я… — начала было Галина Сергеевна, но странная старуха перебила её:

– Наслаждаетесь неторопливым завтраком, как погляжу. – Он убрал руку и начал рыться в кармане в поисках мятного леденца, затем откашлялся и кивнул в сторону выхода. – Я жду вас в кабинете.

– Я подойду буквально через…

— Ты Анна?

– Сейчас же!

Джоселин побледнела. Доктор Кроуфорд никогда не разговаривал таким тоном. Она быстро положила салфетку, поставила напиток на поднос и поспешила к окну выдачи. Когда она обернулась, Мэдж быстро и нервно ей помахала. Джоселин не решилась ответить тем же.

— Анна? Почему Анна? Меня зовут Галина Сергеевна.

Господи, у нее проблемы? Следуя за главврачом из столовой, девушка перебрала в голове все, что делала вчера. Возможно, она дала кому-то не те лекарства, или неправильную дозу, или забыла отметить все палаты во время обхода. Но это маловероятно! Она была очень внимательна к деталям – даже уставшая, даже находясь под огромным давлением…

— А где Анна?

– Можете расслабиться, сестра Эш. Все в порядке.

— Бабушка, я не знаю, про какую вы Анну спрашиваете, но я хотела у вас спросить, не знаете ли вы, здесь когда-то жила тётя Мария, у неё ещё шестеро детей было? Мы у неё в войну жили.

– Просто, как правило, вы меня так не вызываете, сэр… Главврач усмехнулся, кивнул и продолжил сосать леденец.

– Сегодня необычный день. Особенный день.

Старуха надолго замолчала, всё так же пристально разглядывая их.

Особенный? Джоселин совсем не понравилось, что он сделал акцент на этом слове. Они подошли к его кабинету, но задержались там совсем ненадолго.

— Это я, — наконец, сказала она. — А ты, значит, Галя, дочка Аннушки?

Она стояла возле двери, наблюдая, как доктор Кроуфорд взял стопку папок со стола и кожаную сумку, в которой носил медицинские инструменты. В отличие от кабинета, инструменты всегда были в идеальном порядке. Джоселин успела это заметить в тех редких случаях, когда он брал их с собой на обход.

Галина Сергеевна только теперь поняла, про какую Анну спрашивала женщина — про её, Галинину, мать, Анну Александровну.

Они спустились в подвал, проделав путь, который по-прежнему вызывал у Джоселин легкое чувство тревоги. Неважно, сколько раз она ходила по этим ступенькам, – она никак не могла привыкнуть к влажному холоду, пробирающему до костей.

— Так это вы, тётя Мария? — кинулась она к женщине.

– Как поживает сестра Фуллертон? – небрежно поинтересовался доктор Кроуфорд.

— А Анна-то где? — уклоняясь от её объятий, опять спросила старая женщина.

– Хорошо, как по мне. Тяжело работает, как и остальные, – ответила Джоселин.