Отец произнес это так тихо, что я едва разобрала его слова. В шатре тут же воцарилась тишина, потому что все хотели услышать, что он скажет. Но за этим любопытством явно скрывался страх, а некоторые даже начали проталкиваться к нам, чтобы быть ближе к порталу.

– Ты потерпел поражение. – Голос пастуха дрогнул от волнения, и ангелы обступили его со всех сторон. – Твое королевство спит вечным сном.

– Да ну? – расхохотался отец. Он взял мешок из-под муки со спрятанной в нем книгой и, подняв, потряс им над головой. – Ночь уходит, сон проходит, и преданные тобой начинают просыпаться. Луиза – одна из моих первых и последних детей, и она сделала мне изумительный подарок.

Его взгляд упал на мистера Морнингсайда, который не только продолжал держать меня за локоть, но и сжимал его с такой силой, что рисковал оставить синяки.

– Я чую запах твоего страха, Тот-Кто-В-Засаде. Оставь мою дочь, или я разорву эту книгу у тебя на глазах.

Мистер Морнингсайд выпустил мою руку и, громко сглотнув, сделал шаг в сторону. Я подняла на него глаза, сжимая дрожащие от стыда губы.

– Это невозможно! – бросился к нам Чиджиоке. Его лицо было искажено страданием, на красные глаза навернулись слезы. – Луиза!

– Сделай это, старый ублюдок, – издевательски произнес мистер Морнингсайд. – Да ты просто не посмеешь!

Теперь толпа перепугалась не на шутку. Зеваки начали разбегаться, оглашая воздух воплями ужаса. Я оставалась на месте, не обращая внимания на то, что меня толкали рвущиеся к выходу гости. Перед отцом образовалось пустое пространство – обширный участок ковра, на который никто не смел ступить.

– Защитите нас, защитите нас всех! – закричал пастух, и его ангелы взвились в воздух, бросаясь в бой. Они скользили над нашими головами на массивных белых крыльях, едва не ослепляя нас сверканием своих золотых тел.

– Как ты могла так поступить с нами? – крикнул Чиджиоке, хватая меня за руку и начиная трясти. – Как?

– Спокойствие, парень.

Мистер Морнингсайд пробрался к нам через море тел, устремившихся к порталу. Он хлопнул Чиджиоке по плечу и подмигнул мне.

– Ты недооцениваешь нашу дорогую Луизу.

– Она нас предала! – выкрикнул Чиджиоке, раня меня в самое сердце.

– Неужели? – удивленно поинтересовался мистер Морнингсайд, беря его за плечо и поворачивая лицом к схватке.

Ангелы опускались на отца, и их золотые руки мерцали, принимая форму кос и щитов. Они сгруппировались перед ним, приготовившись к нападению и держа оружие наготове. Отец, казалось, стал выше и сильнее, его подобно доспехам окружили клубы темного тумана. Спэрроу издала боевой клич и ринулась на него, размахивая косой. Он пробил рукой ее золотой щит, и тех из толпы, кто еще не успел убежать, осыпали осколки яркого металла. Они закричали так же, как и она, хотя ее крик прозвучал гораздо громче. Отец схватил Спэрроу за горло, разорвав его когтями, после чего швырнул ее через весь шатер. Она ударилась о ближайший к нам столб, отчего дрогнули и шатер, и земля под нашими ногами, и ее обмякшее тело безвольной кучей упало на пол.

– Нет!

Пастух спрыгнул с помоста и бросился к Спэрроу, приподнял ее голову, и она застонала.

Следующим издал боевой клич и атаковал Финч. Я бросилась к ним, чтобы попытаться спасти того, кто был так добр ко мне. Но к нему уже присоединился Большой Граф, чья рука превратилась в копье. Он успел нанести скользящий удар, прежде чем отец отшвырнул обоих с такой силой, что они пролетели над нашими головами и упали в противоположном конце шатра.

Чиджиоке хотел ринуться им на помощь, и я схватила его за красный сюртук, пытаясь удержать.

– Не надо, оно того не стоит!

– Книга! – кричал он. – Мы должны ее вернуть!

– Как ты смеешь посылать против меня своих сосунков! – закричал отец, хватая мешок и размахивая им, как кинжалом. – Ты поплатишься, ты заплатишь по всем долгам кровью тех, кто тебе дорог, кровью своего народа! Это подкосит основания твоих королевств, и они падут!

Чиджиоке пригнулся, как будто уворачиваясь от удара, и отец с хохотом сдернул с книги мешок, швырнув его через плечо. Он поднял книгу вверх – черную, лоснящуюся, украшенную глазом с крестом, – и все, кто еще оставался в шатре, в том числе оглушенные и пытающиеся прийти в себя ангелы, ахнули. Застыл даже стоявший рядом со мной мистер Морнингсайд. Но волшебство быстро рассеялось. Мои способности Подменыша не могли противостоять мощи шатра, выявляющего истинную природу всех вещей.

– О-о-о…

Мистер Морнингсайд выпрямился, одобрительно кивая. Лицо отца вытянулось. Должно быть, он ощутил, как меняются размеры и вес книги, потому что это была не Черная Книга. Эта книга вообще не представляла собой особой ценности.

– «Английские барды и шотландские критики», – насмешливо прочитал Дьявол. – Это из моей библиотеки? Отличный выбор.

Отец швырнул книгу в меня. Я не успела увернуться, и она угодила мне в живот.

Я вскрикнула и согнулась, Чиджиоке успел схватить меня, не позволив упасть.

– Я было подумал, что ты настоящее дерьмо, – радостно засмеявшись, сказал он. – А это очередной шедевр!

– Рано радуешься, – прохрипела я. – Я до последнего момента не знала, чью сторону занять, а отец по-прежнему древний бог.

Да, он был богом, и что это значит, мы вскоре ощутили на себе. Внезапно сквозь пол шатра пробились корни, опутывая наши щиколотки и голени, приковывая нас к земле. Отец приближался к нам, держа наготове сверкающие когти.

– Ты неблагодарная, неверная обманщица! – ревел он.

Его голос заполнил пространство шатра, сотрясая его стены и крышу, и его ярость была ужасна. Корни начали медленно погружаться в землю, увлекая нас за собой. Было ясно, что он хочет нас удушить, но я не сомневалась, что моя судьба будет гораздо более страшной. Я поверила ему, когда он уверял, что ослабел, и мне предстояло поплатиться за свою доверчивость. Чиджиоке вырывался из пут рядом со мной. Я сунула руку в карман фартука, достала ложку и принялась ее гнуть, подчиняя своей воле. Если бы удалось превратить ее в нож хоть на секунду! Этого бы хватило, чтобы разрезать корни и освободиться. Но все мои усилия были тщетны. Шатер оказывал сопротивление, не допуская даже самых элементарных превращений.

Даже мистеру Морнингсайду нечего было противопоставить мощи земли. Я видела, что он пытается перемещаться, но едва ему это удавалось, его обвивал очередной корень.

Окутанный развевающейся накидкой из тумана и листьев отец был уже совсем рядом. Его черно-красные глаза видели только меня, уродливое лицо искажала жуткая ухмылка.

– Ты с самого начала собирался меня убить! – вызывающе крикнула я. – Наконец-то тебе представилась такая возможность!

– Да, глупое дитя, и я сделаю это с наслаждением.

Туман подполз ко мне, холодный, парализующий, и вот мне уже нечем дышать, а корни продолжают сжимать меня все крепче, стремясь уничтожить.

Чиджиоке царапал землю, тяжело дыша и слабея, не в силах сопротивляться ярости природы. Я уловила слабый запах дыма и услышала еле слышное потрескивание.

Отец вырос над нами, подняв руки с блестящими когтями, мерцающими красным, фиолетовым и желтым отраженным светом волшебных огоньков. И вот они уже опускаются на мое лицо…

Он успел нанести лишь один удар, задев мою щеку когтем. Из раны хлынула горячая кровь, заливая мне лицо. А затем раздался треск – отчетливый, как молния на ночном небе, – и отец сначала замер, возвышаясь над нами, а затем рухнул набок.

Над поверженным богом, тяжело дыша, стоял молодой человек с бронзового цвета кожей. Его тело – сплошь в рубцах шрамов – было одето в какие-то лохмотья, а руки и плечи покрывали странные татуировки.

Я схожу с ума? – мелькнула мысль. – Этого не может быть…

Но времени на то, чтобы удивляться или задавать вопросы, не было. Слева от нас расцвел огромный красный цветок. Затем все заволокло дымом, и мы увидели стену огня.

Шатер был охвачен пожаром.

Глава 34

Шатер наполнился дымом. Горели брезентовые стены, и с каждой секундой языки пламени взмывали все выше, устремляясь к потолку. Корни внезапно ослабили свою хватку, и я бросила взгляд на отца. Он по-прежнему лежал без сознания. Загадочный молодой человек, который вступил в схватку на нашей стороне, подал мне руку, и я вскочила на ноги.

К нам, хромая, приблизился пастух. Он поддерживал Спэрроу, а Финч и овчарка подошли самостоятельно и помогли нам выпутаться из ловушки. Мистер Морнингсайд выругался и бросился к выходу из шатра, но передумал и снова вернулся к нам.

– Там… там слишком жарко. Мы не сможем там выйти.

– Есть задняя дверь! – закричал Чиджиоке, взмахом руки приглашая нас следовать за ним. – А если и это не получится, воспользуемся порталом.

– Куда он ведет? – спросила я, когда мы прошли мимо столов и обогнули помост, направляясь в самый дальний конец шатра.

– В замок Лидс, – перекрикивая треск пламени, ответил мистер Морнингсайд. – Что лишь немногим лучше, чем сгореть заживо.

Молодой человек в татуировках схватил меня за руку и потащил за собой. Он тряс головой и пытался с нами говорить, но я не понимала его языка. Я никогда ничего подобного не слышала и беспомощно смотрела на мистера Морнингсайда.

– Вы его понимаете? – воскликнула я.

Мы были уже у портала, представлявшего собой задернутый портьерой дверной проем. Я ощущала магию, пульсирующую там, и мне очень хотелось узнать, что же находится за этой дверью. В эту часть шатра огонь еще не дошел, и Финч бросился вперед, взрезая рукой-оружием брезентовую стену. Нас окутывал удушающий дым, от которого пекло глаза и пересыхало во рту. Жар наступал со всех сторон: огонь стремительно приближался к последнему нетронутому бастиону.

– Что-то, что-то, что-то окружено… Я не совсем понимаю что. Подзабыл египетский, – бормотал мистер Морнингсайд, выталкивая нас через разрез в стене. – Да, мой друг, нас окружает огонь, молодец, что заметил. Идем! Что бы это ни было, это не срочно!

Но незнакомец упорно что-то твердил, хотя его голос заглушали рев огня и призывы мистера Морнингсайда поскорее убегать, пока пламя нас не настигло. Мы вывалились в ночь, хватая ртом свежий воздух и спеша отбежать подальше от огня. Вдруг я резко остановилась и, запаниковав, развернулась к шатру.

– Нет! – крикнула я. – Надо вытащить отца!

Чиджиоке схватил меня, не позволяя броситься в огонь.

– Сейчас все рухнет, это безумие – возвращаться туда!

– У него книга, – воскликнула я, вырываясь из его рук. – И он знает, где Мэри. Он не может этого не знать! Он использовал волосы или кровь Мэри, чтобы принять ее облик. Это так работает. Мы не можем позволить ему сгореть!

Возможно, именно это и пытался сказать нам незнакомец, потому что он внимательно посмотрел на меня, прикусил губу, развернулся и бросился в шатер.

– Погоди! – закричала я, пытаясь его догнать, но Чиджиоке оттащил меня от шатра.

В шатре было слишком задымленно и слишком жарко, но я знала, что мы не можем позволить отцу погибнуть. Я понятия не имела, что это будет означать для существ его мира, для его королевства, но я так сильно хотела снова увидеть Мэри…

– Я делаю это только ради того, чтобы вернуть ее, – пробормотал Чиджиоке, оттолкнул меня в сторону и нырнул в шатер, присоединившись к незнакомцу в татуировках и вслед за ним скрываясь в языках пламени.

– Я не могу оставить их одних, для нас это тоже важно! – заявил Финч, проносясь мимо нас. Лишь долю секунды его тело сохраняло человеческий облик – в следующее мгновение меня ослепила золотая вспышка, которую тут же окутал густой дым.

– Ага, так вот что он хотел сказать, когда твердил, что мы окружены.

Закашлявшись от едкого дыма, продолжавшего разъедать горло, я увидела то, что чуть раньше заметил мистер Морнингсайд. Из темноты вышли трое мужчин, каждый из которых был вооружен винтовкой с примкнутым штыком. Ли был прав: они не просто нас в чем-то подозревали, они явились отомстить за Амелию. Я по очереди посмотрела каждому в глаза и увидела только желание убивать. В конце концов, что-то же привело их в Холодный Чертополох. Я сомневалась, что мы были первыми, в кого они целились из этих винтовок.

– Джентльмены… – заговорил мистер Морнингсайд, разведя руками. Ему каким-то образом удалось выглядеть щегольски, несмотря на покрывавшую его сажу и всклокоченные волосы. – Чем мы обязаны такой приятной неожиданности?

– Где Амелия?

Мэйсон сделал несколько шагов вперед, не опуская оружия.

В шатре за спиной я слышала мужские голоса. Раздался жуткий треск, от которого у меня оборвалось сердце. Это не выдержало одно из стропил крыши. В небе ярко светила луна. Она не была полной, но очень походила на зеркало, и ее свет отражался от ножей и металлических стволов ружей.

– Разве вы не умеете читать, мистер Брин? Она отсюда уехала. Если хотите, можете обыскать мои карманы. Я уверяю вас, она в них не прячется, – усмехнулся мистер Морнингсайд. – А если серьезно, все можно решить, не прибегая к поджогам и убийствам.

– Девчонки в доме тоже ничего не сказали, – подал голос Сэмюэль Поттс. Он сплюнул и поднял винтовку к плечу. – Жутковатая тут компания, доложу я вам. Откуда нам знать, что вы не сделали что-то с этой девушкой? Мы обшарили весь лес, всю эту чертову округу, ее нигде нет. Что вы с ней сделали?

Раздался треск, и в небо взвился фонтан горящего брезента и обломков, осыпавшихся на нас алым дождем. У парней в шатре совсем не осталось времени. Как и у нас за его пределами. Пастух сидел на земле, поддерживая голову Спэрроу, а пес свернулся калачиком между ними. Он беспрестанно скалил зубы и рычал на мужчин с оружием. Похоже, это заставляло старшего Брина нервничать, и он прицелился в собаку, опасаясь ее нападения.

Я едва держалась на ногах от усталости и боли. Из открытой раны на щеке стекала кровь, а со щиколоток была содрана кожа. Мое терпение было на исходе, а затем оно лопнуло, и когда Мэйсон отважился сделать еще один шаг и попытался ткнуть меня штыком в руку, из моего горла вырвался сдавленный крик. Я смотрела в ствол винтовки и знала, что сейчас произойдет. Я помнила выстрел, звук вонзившейся в Ли пули. Я помнила все, как если бы это случилось вчера. Его ужасный крик… Стук тела, упавшего на пол… Тяжесть его дяди, который пытался меня задушить…

Я сказала себе, что на этот раз все будет иначе, и закрыла глаза. Иначе и быть не могло.

– Луиза…

Мистер Морнингсайд толкнул меня локтем, но я не шелохнулась. В стремлении сосредоточиться я ушла глубоко в себя, собирая остатки сил и ожидая вспышку вдохновения.

Уменьшаться было трудно и болезненно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось испытать, увеличиваясь. Моя кожа лопнула, кости начали удлиняться, плоть покрылась шерстью, и я перестала быть женщиной, превратившись в зверя – огромного и жуткого, с когтями, клыкастой мордой и фиолетовыми глазами, способными пронзить взглядом ночь. Ведь мне посчастливилось его ранить, до крови оцарапав щеку.

Мой рев перепугал мужчин не меньше моего преображения, и они попятились, толкаясь и в ужасе вытаращив глаза. Я чуяла все запахи – страха, пепла, дыма и едкого пота, – смешивавшиеся со смолистым ароматом сосен, свежей травы и крови, хлещущей из ран Спэрроу. Именно запах крови взволновал существо, в которое я превратилась, и я снова завыла, как шакал. Я пошла на мужчин, разрывая когтями воздух и, как я надеялась, их тела.

Герхард Шёнауэр отрезал кусочек свиного жаркого и, подбирая соус, начертил на тарелке дорожку. Кай Швейгорд, откашлявшись, сказал:

Лунный свет подобно шелковой ткани ласкал мое мохнатое тело, и я прыгнула. Это забирало последние силы, но было восхитительно. Первым оказался Сэмюэль Поттс, и я когтем вспорола ему грудную клетку до ослепительно белой в лунном свете кости. Кровь, много крови. Упоительный медный запах крови, насытиться которым, казалось, невозможно. Боль обожгла левый бок, и я, взвизгнув, напала на Мэйсона, вонзившего штык в мою шкуру. Удар в другой бок, и я, обезумев от боли, взмахнула лапами, ударила старшего Брина по подбородку. Это отшвырнуло его назад, но, падая, он успел разрядить в меня свою винтовку. Пуля обожгла грудь огнем, но хлынувшая из раны кровь показалась мне еще более горячей.

– Сожалею, что наше знакомство началось не вполне удачно. Мне правда неудобно. Моя мать пеняла мне за эту слабость – за мою вспыльчивость. – И добавил по-немецки: – Простите.

Силы покидали меня, и я с трудом удерживала обретенную форму. Удар штыка, еще один… Я услышала, как кричит позади меня мистер Морнингсайд, и мельком увидела, как он бросается на мужчин, которые израсходовали свои пули. Все расплылось у меня перед глазами, деревья превратились в небо, которое, в свою очередь, превратилось в луну. Все мое тело начало безумно чесаться. Было очень тепло, а потом вдруг стало ужасно холодно.

Герхард Шёнауэр кивнул и сказал, что принимает извинение:

Я покачнулась, споткнулась, опустилась с задних лап на четвереньки, а потом очень медленно снова стала маленькой, и боль, обрушившаяся уже не на огромного зверя, а на тело юной и хрупкой девочки, стала безумной, совершенно невыносимой.

– Я тоже повел себя слишком mürrisch[2]. Как это будет по-норвежски?

– Ну-у… Несговорчиво или неуступчиво, наверное. Да ладно, не думайте об этом, герр Шёнауэр. Нас всех в трудную минуту немного заносит. У меня еще тут в кабинете вышла стычка, так что… – Он склонился поближе к собеседнику: – Как только найду время, попробую поискать в счетах и церковных книгах сведения о том, что происходило с этим порталом. Но порядок в архиве не ахти какой. Боюсь, навряд ли что найду.

Вокруг меня раздавались голоса. Я слышала, как кто-то вскрикнул от боли, потом послышался еще один крик. Я перекатилась на спину и с грустью смотрела на небо. Луна была такой яркой и такой красивой. Я попыталась дотянуться и потрогать ее, но обнаружила, что не могу даже шевельнуть рукой.

Они молча продолжили трапезу. Швейгорд предложил Герхарду доесть оставшийся на блюде горошек и спросил:

– Может, за ужином будем говорить по-немецки и по-норвежски попеременно? Ведь нам обоим это будет полезно?

Рядом со мной вдруг оказался мистер Морнингсайд. Он приподнял меня, положил к себе на колени и прижал ладонь к моей щеке.

– Превосходно.

– Луиза, останься со мной. Останься здесь.

– Должен признаться, Шёнауэр, оказавшись в этом месте, я все время надеялся, что сюда приедет какой-нибудь образованный человек, с которым можно будет за трапезой делиться знаниями и мнениями.

Нет, – подумала я, закрывая глаза и с наслаждением проваливаясь в бесконечность. – Пора.

– Понимаю.

Глава 35

– Ты заблудилась, дитя?

– Вот, позвольте, я налью вам.

Я читала о джунглях, но, разумеется, никогда не видела их своими глазами. Сначала я ощутила влажность, ласково обволакивавшую тело, затем услышала журчание воды среди камней. У меня над головой смыкались густые зеленые ветви, землю покрывали необыкновенно яркие цветы. Их было так много, что пересчитать просто невозможно.

– Спасибо. Гм… Sehr gut[3].

– Вы даже не подозреваете, насколько вы правы! Это пиво и называется «Доброе». Его привозят из лиллехаммерской пивоварни. Этот сорт вкуснее того, что мы называем повседневным.

Когда выскочила пробка из пятой бутылки, Кай Швейгорд, подливая в стаканы, сказал:

Этот голос… Я знала этот голос. Я обернулась на его звук, оставив за спиной великолепие джунглей – пальм и цветов, и обнаружила источник голоса и звона воды. Передо мной находился водопад – сплошная стена водопадов, – от которого ко мне шла женщина. Она была высокой и сильной, с мускулистыми руками и крепкими ногами. Она была самой красивой из всех, кого я когда-либо видела. У нее была темно-фиолетовая кожа – настолько темная, что казалась черной. Ее длинные розовые волосы были закручены в жгуты и в форме сердца уложены на голове. В ее косах сверкали драгоценности. Но самыми невероятными у нее были глаза. Всего их было восемь. Главные глаза были большими и розовыми, глаза поменьше располагались на скулах.

– Ты заблудилась? – снова спросила она.

– Я в своем служении чувствовал себя здесь довольно одиноким. Снос церкви затронет чувства многих. Хорошо, что теперь нас двое.

Ее голос звучал как музыка, тихо и мелодично. Я уже слышала его прежде. Это он раздавался внутри меня.

– Aгa, – засмеялся Шёнауэр, – вам нужен был еще один заговорщик? Соучастник? Что ж, я готов!

Я шагнула к ней, влекомая неодолимой силой. Я хотела быть рядом с ней. Быть ею.

Швейгорд снова поднял стакан. Шёнауэр спросил по-немецки:

– Я в пути, – ответила я. – Во всяком случае, я так думаю. Где я?

– Вы ведь собираетесь строить новую церковь. Можно задать вам один странный вопрос? Из чего будут сделаны дверные ручки?

– Ты здесь ненадолго, – ласково улыбаясь, ответила женщина. Она была такой высокой, что, когда оказалась рядом со мной, мне пришлось запрокинуть голову. Она была одета в простое светлое платье цвета спелых персиков. – Но ты не волнуйся, милая, ты меня еще увидишь.

Кай Швейгорд улыбнулся:

– Я не хочу уходить! – взмолилась я. Я смутно помнила, что, где бы я ни должна была находиться, я не чувствовала себя там счастливой. Попала ли я в Сумеречные Земли? Если да, то тут было не так уж плохо. Я предпочла бы остаться здесь, в этом раю. – Можно мне остаться с тобой?

– Я понятия не имею. Вероятно, из кованого железа.

Она рассмеялась, весело прищурив множество своих глаз.

– Не из латуни?

– О нет. Это не какое-то определенное место… так, промежуточный этап, и такой юной девушке, как ты, тут точно нечего делать. – Она к чему-то прислушалась, склонив голову к плечу, и вздохнула. – Тебе пора. Но ты будешь кое-что помнить, когда проснешься…

– Нет – с чего бы на это тратить латунь?

– Там ужасно. Я не хочу туда возвращаться.

– Видите ли, она обладает свойством предупреждать болезни. Противостоять бациллам. О них совсем недавно узнали. Немецкие металлурги полагают, что, когда рука касается латуни, возникает слабый электрический разряд. Он и убивает эти бациллы. Чтобы болезнь не распространялась там, где собирается сразу много людей.

Она снова засмеялась и покачала головой.

Кай Швейгорд просветлел:

– Благодаря тебе там станет лучше. Это твой путь. И помни, милая, меня. Когда ты посмотришь на это, – она прижала палец к ранке от укуса на моей руке, – ты вспомнишь.

– Невероятно! Это ровно то, что я пытался найти. Я полагаю, что болезнь распространяется, когда люди кашляют, прикрыв рот ладонью, а потом здороваются за руку; они так всегда делают, встречаясь у церкви. Я распоряжусь, чтобы все ручки и перила сделали из латуни!

Отпив из стакана, Кай Швейгорд сказал, что на него произвела впечатление мерная лента Шёнауэра.

– Да, она изготовлена из тонкого, но плотного холста, какой производят в специальной ткацкой мастерской Лейпцига. Ткань не тянется. А длина ленты – сто саксонских футов.

– Я попытаюсь, – ответила я. – Откуда ты знаешь, что мне пора?

– Саксонских футов? Но разве в Германии не ввели метрическую систему? А вообще неудобно, конечно, что фут футу рознь. Что его длина варьируется от места к месту. В Норвегии мы перешли на метрические единицы несколько лет назад. Должен сказать, идея ввести международную систему мне очень импонирует.

Ее образ задрожал, как если бы был всего лишь миражом. Она еще раз улыбнулась мне и грустно посмотрела на водопад.

– Да, в Германской империи тоже перешли на новую систему, – сказал Шёнауэр, – но те, кто меня сюда отправлял, настаивают на использовании традиционных мер длины. Многие считают, что метрическая система не вполне годится для строительных работ. Размеры в дюймах лучше гармонируют с искусством и столярным делом, поскольку тут приходится оперировать целыми единицами, половинками и третями, вспомните хотя бы золотое сечение. В прежние времена в случае расхождений относительно саксонской меры длины прибегали к специально разработанной процедуре.

– Я снова ощущаю его силу. Если они сделали то, что я думаю, это означает, что ты получила одновременно дар и проклятие. Помни, милая, помни…

– О? Ну-ка, расскажите!

– Клянусь богом, это сработало! Ты гений, это сработало!

– Четыре доверенных человека, не знакомые друг с другом, должны были по приказу короля встретиться в субботу, за ночь добраться до какой-нибудь случайно выбранной кирхи и ждать окончания утренней службы. Когда после окончания службы из кирхи повалит народ, нужно было отвести в сторону шестнадцать взрослых мужчин, вышедших первыми, попросить их снять правый башмак и поставить эти башмаки гуськом один за другим, пятка к мыску, в том же порядке, в каком мужчины покидали кирху. Потом вдоль всего ряда башмаков выкладывалась тонкая бечевка. Бечевку обрезали и доставляли королю. Ее надлежало сложить пять раз, и получившаяся таким образом шестнадцатая часть становилась новым эталоном фута. Совершенная средняя величина; на ее размер не могли повлиять ничьи интересы. Хитро придумано?

Дыхание хлынуло в меня с такой силой, что я чуть не задохнулась. Я села, безудержно кашляя и выплевывая столько розовой пены, что окружающие отшатнулись. Я была жива. Я умерла и ожила? Где я побывала? Я огляделась, осознавая, что все, что я только что увидела, стирается из памяти. Как я ни старалась, мне не удавалось вспомнить ни одной подробности.

– Невероятно хитро! И разумно.

Когда была опорожнена еще одна бутылка «Доброго» пива, Швейгорд позвонил старшей горничной и попросил подать кофе. Потом Герхард отправился к себе, держа в руках раскачивающуюся масляную лампу. Вечером подморозило, и Швейгорд одолжил Герхарду трость, чтобы тот не поскользнулся. Герхард согнулся, изображая дряхлого старика, и Швейгорд рассмеялся.

Я лежала на траве, глядя вверх – на десятки лиц, склонившихся надо мной, освещенных луной. Слева от меня стоял мистер Морнингсайд, от радости обнимая Чиджиоке с такой силой, что тому, наверное, было больно. Тут были все знакомые лица: миссис Хайлам, Поппи, Ли, Финч и темнокожий незнакомец. Не было лишь пастуха и Спэрроу. И еще отца. Где отец?

Но в глубине души Герхард не мог до конца разобраться в настрое пастора, вручившего ему также ключ от церкви – здоровенную железяку, затертую до блеска и весившую как револьвер. И таким же веским тоном пастор наказал Герхарду во время похорон держаться от церкви подальше. Возражение Герхарда, что вообще-то это его обязанность – рисовать церковь, пробило брешь в поверхностном слое, которым Кай Швейгорд был обращен к внешнему миру. Под ним проступили присущие ему резкость и непримиримость, а уж их никакая латунь не возьмет.

Прижав ладонь к груди, я кашлянула еще раз и поднесла руку к лицу, разглядывая пальцы. Они были испачканы кровью и розовой пеной. Кто-то прикрыл мою наготу сюртуком.

– Я умерла, – еле слышно пробормотала я. – Как…

Я перевела взгляд на миссис Хайлам, но она лишь покачала головой.

Однажды принесли волка

– Чиджиоке доставил твою душу обратно в тело, прежде чем она успела упорхнуть, – мягко улыбаясь, пояснил мистер Морнингсайд. Его волосы были взлохмачены еще сильнее и к тому же забрызганы кровью. – Хотя для этого пришлось… м-м… Как ты себя чувствуешь?

– Странно, – прошептала я.

– Тута пришли с этими самыми, как их, с когтями и шкурами, и денег просют.

Очень странно. Это определенно была я, но чувствовала я себя иной: казалось, просто шевеля пальцами или поворачивая голову, я становилась сильнее. Еще я ощущала желание преображать все в непосредственной близости от себя. И мне казалось, что я вижу все более отчетливо и ясно. А где-то в животе притаилась пустота, заполненная гневом и сожалениями, а еще потаенными мрачными воспоминаниями. Трава, казалось, склонялась ко мне, как будто тянулась к раскрытой ладони.

В дверях возникла старшая горничная Брессум. Кай Швейгорд закончил фразу и поднял на нее глаза. «С этими самыми». Это выраженьице раздражало его больше всего. Почему нельзя просто называть вещи своими именами. Обязательно как-то со стороны, исподволь. «Не было в лавке этого самого, как его у вас по-благородному называют, солодового шоколаду». «Посыпать ли господину пастору кашу этой самой, как ее, корицей?»

Прежде чем я успела произнести хоть слово, Финч вскочил на ноги. Зажав рот ладонью, он ткнул пальцем сначала в Чиджиоке, а затем в мистера Морнингсайда:

– Я прекрасно знаю, что они должны были прийти, – сказал Кай Швейгорд, чувствуя, что начинает болеть голова. – Попроси их подождать до двенадцати часов.

– Чем ты тут занимаешься, Генри? Этот парень… Он может переправлять души в другие тела? Ты не имеешь таких полномочий! Эти души должны двигаться дальше, принимая смерть…

Мистер Морнингсайд и Чиджиоке переглянулись. Я не вполне поняла значение этого взгляда, но он явно не сулил ничего хорошего. Затем оба вскочили. Но Финч взвился в воздух и умчался прежде, чем они успели его остановить. Чиджиоке смотрел на мистера Морнингсайда, закусив губу.

– Нету у их этих самых, часов.

– Мы не должны позволить ему улизнуть с этой информацией… – пробормотал он.

– Дело сделано, – мрачно ответил мистер Морнингсайд. – Когда-нибудь правда должна была выплыть наружу.

– И что? В коридоре стоят напольные часы – а, да ладно. Кто там первый?

Я не понимала ничего из того, о чем они говорят, и у меня не хватало сил на то, чтобы распутать этот узел.

– А не старшой брат Эвенсена, что арендует у Линдвика, а следующий. Его вроде Коре кличут, не припомню. А нет, Карстен.

– Где отец? – тихо спросила я, выискивая его взглядом. – Вы успели его спасти?

– Ладно, ладно. В общем, пусть подождет.

– В этом-то вся загвоздка, – отозвался Чиджиоке, избегая встречаться со мной взглядом. – Это был единственный способ вернуть тебя, Луиза.

Пастор пересчитал деньги, хранившиеся в серой жестяной коробке. На столе стояли прислоненные к чернильнице карманные часы. Как ему всегда не хотелось встречаться с деревенскими охотниками! Он один против них. Эти косые взгляды. Эти неискренние улыбки.

Мистер Морнингсайд взял мою руку, увидев, что меня захлестывает ужас. Я встретилась с ним взглядом, и мой рот приоткрылся. Нет. Нет! Они не могли этого сделать! Как они могли это сделать!

– Где Мэри? – тихо спросил он.

Повадки карточных шулеров. Запах пота и леса. Сегодня всего этого много будет. Из-за смены погоды на горных тропах образовался наст, и Швейгорд знал, что местные, достав капканы и ловушки, один за другим отправились на охоту.

И я это знала. Я сразу поняла, что знаю это.

Теперь он уже лучше разбирался в обоснованности их запросов, но только Астрид умела полностью развеять его сомнения. Только она могла решительно заявить, что это шкура не росомахи, а черной овцы. Только она умела, фыркнув, опознать когти петуха.

– О боже, – зажмурившись, прошептала я, – она в крепости. В Первом Городе. Он заточил ее там, когда она вернулась из Сумеречных Земель. Мне кажется, я чувствую… его мысли и воспоминания, отдельные обрывки…

Взяв в руку карандаш, пастор составил список дел на неделю. Вышло две страницы.

Из моих глаз хлынули горячие слезы. Я сжала руку мистера Морнингсайда, отказываясь поверить в то, что это правда, пытаясь изгнать запятнанную душу отца из своего тела.

Еще одна женщина у них в селе умерла в родах. Ее похоронили час назад; гроб провожали муж и девять детишек. Трое из них были обуты в слишком большие башмаки, явно чужие. На отце, лесорубе, лица не было. Зимой он дома почти не бывал, летом пропадал на сплаве. Теперь старшей дочери надо будет заниматься младшими. О школе ей придется забыть, подумал Швейгорд.

– Мне нужно… мне нужно подумать. Я должна побыть одна.

Сельская повитуха по прозвищу Фрамстадская Бабка была и опытной, и умелой, но женщинам в возрасте рожать тяжело. Недавно Швейгорд с доктором обсуждали проблемы здравоохранения; речь зашла о родовспоможении, и пастор даже забыл допить свой кофе. Доктор рассказал, что если уж что пойдет не так, то ничего хорошего не жди и что господин Блауманн, окружной врач, практиковавший в соседнем селе, как-то даже оперировал женщину и вынул младенца через живот.

– Иначе было никак, – сказал доктор, – у нее нежные части срослись после предыдущей беременности.

– В данный момент это не очень хорошая идея, – сказал Чиджиоке, поддерживая меня, когда я попыталась встать. Я чуть не потеряла равновесие, но удержалась на ногах. – Пока не пройдет шок, тебе лучше не оставаться одной.

Он пояснил, что женщины, которым вот так вскрывают животы, умирают, но, к всеобщему удивлению, эта мать выжила. Двадцать шесть дней еще прожила, а умерла, когда попробовала подняться, – очевидно, из-за пролежней или тромба.

– В Норвегии никто еще столько не жил после подобной операции, – сказал доктор. – Это совсем недалеко отсюда, в Эйере. В 1856 году. Она и молодая еще была, до тридцати далеко. Это все помнят. Блауманн тоже. Он больше никогда таких операций не делал.

– И кто виновник этого шока? – яростно спросила я. Ли тихонько кашлянул, и у меня вырвался то ли вздох, то ли всхлип. – Конечно… Конечно, вы позволили ему принять это решение.

Швейгорд уехал домой в задумчивости. На следующий день он отложил «Моргенбладет» в сторону, спрашивая себя, не с другой ли планеты берутся статьи о других странах. Телеграф, железная дорога, ежедневная доставка почты, прививка от оспы… Скоро, наверное, и рожать будет легче. И здесь, в Норвегии, жить станет легче. Но когда? Вновь и вновь его посещала мысль, что здесь, в Бутангене, он постоянно имеет дело с упорно не желающими уходить пережитками прошлого. Из Европы долетали известия о новых общественных настроениях, разумных веяниях, а в его распоряжении для борьбы с холодом и нуждой, туберкулезом и недоеданием, темнотой и неверием была только кафедра да тощая касса вспомоществования бедным.

– Луиза, это было честно, – сказал мистер Морнингсайд, острожно кладя ладонь мне на плечо. Я стряхнула его руку. – Ты не должна на него сердиться. Это правильное решение, верно? Мы сохранили книгу и знаем, где находится Мэри, а душа твоего народа получила новое начало. Второй шанс.

Может быть, как раз отчаянием объяснялась гневная вспышка, когда он дал отповедь Шёнауэру. А ведь Кай думал, что избавился от своей вспыльчивости. Пока шла церемония похорон, он досадовал на себя, что свалил в одну кучу ужин Наполеона и народившихся медвежат. Шёнауэр вежлив, конечно, но решительно настроен угодить своим работодателям. Попросил отправить письмо и предупредил, что, раз нет портала, оплата может быть снижена. В контракте одним из условий значилось, что церковь должна быть передана именно в том состоянии, какое отражено на рисунках Даля.

Я кивнула, понимая, что все, что он говорит, – это правда, что они поступили правильно и Ли заслужил право решать мою судьбу, как я сделала это за него. И все же… И все же… Мне было больно. Может быть, боль утихнет, когда я свыкнусь с этой мыслью, но я сомневалась.

– Прости.

Швейгорд убрал письмо в ящик и решил забыть о нем до приезда почтового экипажа. Портал – еще куда ни шло, вот с церковными колоколами дело обстояло хуже. Ему уже не раз доводилось слышать, что они якобы могут звонить сами по себе. Типичное старинное сказание, какими народ балуется за трапезой. Епископ выразил самую суть:

Это заговорил незнакомец – хриплым, но вполне дружелюбным голосом. Я медленно обернулась и встретилась взглядом с его огромными фиолетовыми глазами, а затем обратила внимание на его шрамы и татуировки. Более того, я увидела на его лице еще не зарубцевавшуюся рану – тонкую красную линию, которую могла оставить оцарапавшая щеку пуля. Но я его поняла! Как? Ну конечно, – тут же вздохнула я. С душой отца в меня вошли и его знания, и его способности.

– Колокола, предвещающие беду? Сила выше, чем Бог? Ты же сам понимаешь, что эти колокола – источник суеверий. Избавься от них. Я распоряжусь, чтобы тебе передали старые колокола от часовни в Гаусдале, там они не нужны!

Я заговорила на его языке так же свободно, как по-английски.

Пастор подошел к металлическому шкафчику в углу, отпер его и достал приходно-расходную книгу – так называемый церковный стул. Во времена ученья он удивлялся этому названию и долго пребывал в уверенности, что этот документ представляет собой перечень старинных пасторских стульев, под сиденьем которых, в запирающемся отсеке, хранились риза и другие ценные вещи. Но один из преподавателей развеял его теорию, объяснив, что словом «стул» в немецком языке обозначаются просто данные взаймы деньги. Нынешняя приходно-расходная книга Бутангена была заведена в 1798 году; в ней фиксировал денежные операции и Швейгорд. Записи его предшественников по большей части представляли собой неразборчивые каракули. Мало кто надолго задерживался здесь в своем служении, счета велись хаотично и бестолково. Иногда целый год, а то и два не вносили никаких записей. В поисках сведений о том, когда же заменили портал, Швейгорд пробежался по всей этой неразберихе, но колокола интересовали его больше. А еще Астрид упоминала какой-то тканый ковер из Хекне.

– Я тебя знаю, – осторожно произнесла я. – Ты был спутником Бенну, Который Бежит. Ты охранял его на пути из Египта до Первого Города. Ты Абедью, лунный шакал по имени Кхент. Но как тебе удалось дожить до нашего времени?

Он снова подошел к металлическому шкафу, вынул самый старый «стул» и костяшкой пальца постучал по толстому кожаному переплету. Отливающими коричневым чернилами на нем готическими буквами было кем-то выведено: «Начата в мае 1662 г.». Бумага истрепалась по краям и отдавала плесенью, местами ее погрызли мыши. На первой странице перечислялось церковное имущество. Два церковных колокола, «старых». В память о сросшихся сестрах с хутора Хекне.

– Я заснул, когда уснуло все королевство, когда уснул Отец, – ответил он, смущенно почесывая затылок. – Сравнительно недавно я проснулся и увидел, что крепость застыла во времени и все в ней так, как и прежде. Не было только Отца. На поиски ушло много месяцев, а когда я наконец его нашел, было слишком поздно. Я не успел тебя предупредить.

– Вот почему ты напал на Мэри в лесу, – прошептала я. – Потому что это был он. – Моя рука скользнула в карман передника, и я сжала в пальцах погнутую ложку. – И ты попытался вернуть мне ложку. И извинился. Или вроде того.

Вот так. «Старых». Значит, отлитых задолго до 1662-го. «Сросшихся»? Должно быть, речь об однояйцевых близнецах. К сожалению, церковные книги, пришедшиеся на годы их жизни, были утрачены, но в более позднем списке церковного инвентаря упоминался тканый ковер из Хекне. Пастор продолжал перелистывать темные столетия.

Он опустил голову, всем своим видом напоминая провинившегося пса.

– Я пока еще не очень хорошо говорю на твоем языке, но я его выучу.

Инвентаризация имущества проводилась раз в двадцать лет, а то и реже. Какие представления о времени бытовали тогда? Он просмотрел эту книгу до конца и снова обратился к самой последней из них. Тканый ковер числится в перечне 1799 года, а в 1823-м уже не упоминается.

– Тебе необходимо отдохнуть, девушка, – вмешался Чиджиоке. – Твои тело и душа должны восстановиться.

Зато запись за октябрь 1844 года гласила: «Вход в церковь, новая дверь и рама».

Он держал на ладони птицу – она была жива, хотя и очень слаба. Возможно, именно в ней находилась моя душа, пока им не удалось соединить ее с душой отца. Я чувствовала себя больной и, как он правильно заметил, разбитой. Я мечтала о постели, но холодела от ужаса при мысли о том, что ждет меня во сне.

Но это все.

Глава 36

Пастор в раздражении вернулся к шкафу рыться в ветхих бумагах. Зазеленевший том озаглавлен «Записки пастора». Аккуратный текст до 1810 года, когда, видимо, приехал новый пастор – растяпа, заносивший в эту книгу черновики проповедей и всякую всячину, которая не годилась для остальных книг. Этот писал все что заблагорассудится, не имевшее никакого отношения к делу.

– Всё сделки составляете?

Впервые за все время я увидела дверь в кабинет хозяина распахнутой настежь. Стоя у порога, я наблюдала за тем, как он, склонившись над столом, что-то размашисто пишет на листе бумаги. Мистер Морнингсайд улыбнулся, не поднимая головы от работы.

Швейгорд докопался до 1844 года, а там – наконец-то!

– Не в этот раз, дорогая Луиза. Это очень важное письмо. Я надеюсь, что ты сможешь доставить его одному моему знакомому в Лондоне.

Королевским повелением после ужасного церковного пожара в местечке Сулёр в двадцатых годах назначено поставить новую дверь. Дверь высокая. Распахивается наружу. Четыре спесидалера за материал и еще один за работу. Старая дверь и рама от оной с различными языческими образами пожалованы столярам Бергли и Халлуму на истопку. Одна восьмая далера вычтена из их жалованья.

Мы не говорили открыто о моем отъезде, но понимание незбежности этого витало в воздухе. Казалось, все узнали о том, что я уезжаю, прежде, чем я успела об этом заикнуться. Возможно, Поппи заметила, как я складываю свои скудные пожитки и разбираю вещи отца. Этого было достаточно, чтобы по дому поползли слухи. Но я не возражала.

На истопку! Как можно было оказаться настолько близоруким?

– Вот так. – Мистер Морнингсайд быстро закончил письмо. Оно было совсем коротким, и он завершил его одной из своих цветистых подписей, после чего присыпал песком и сложил. – Я бы не назвал это дело срочным, но прошу тебя, займись им, как только доберешься до города. Меня уже довольно долго беспокоит один вопрос.

Швейгорд выглянул в окно. Уехать отсюда он сможет самое раннее через три, а то и четыре года. Какое-то незнакомое чувство шевельнулось в нем. Это что – сожаление? Нет. Но, возможно, предчувствие будущего сожаления. Мысль о том, что через сорок лет о Кае Швейгорде скажут: «На снос! Как можно было оказаться настолько близоруким?»

Когда я взяла сложенную записку, она была еще теплой от его руки.

* * *

– Кому его передать? – поинтересовалась я, пряча листок в складки юбки.

Мистер Морнингсайд небрежно присел на край стола и подманил одну из своих птиц, предлагая перебраться с жердочки к нему на руку. Изящный зяблик что-то тихонько прощебетал и перепрыгнул на его палец. Не знаю, что на меня нахлынуло, тревога или ностальгия, но мне вдруг стало грустно и немного страшно. Мне не хотелось верить, что я в последний раз стою в этом странном кабинете, вдыхаю запах его книг, чая и пыльный приятный аромат множества крылатых созданий.

В дверь постучали. Уже двенадцать, сказала старшая горничная. Из-за ее спины тянул руку, в которой лежали лапы с черными когтями, бойкий молодой парень.

– Два каркуна залетели вчерась! – сказал он. – Прям в капкан.

– Я хотел бы, чтобы ты зашла в лавку, где я приобрел дневник Бенну. Мне нужно больше информации о том, кто его туда принес.

Приготовившись записывать, Швейгорд спросил:

Я кивнула, борясь с новым приступом страха. Я считала, что, уехав, избавлюсь от пугающих тайн этого дома, но, похоже, тайнам не было конца.

– Карстен? Так тебя зовут?

Это последняя услуга, – пообещала я себе. После этого я буду свободна.

– Кнут, вообще-то.

– Я тоже об этом думала. Как вообще этот дневник оказался за пределами Первого Города? Кто-то должен был его вынести. Возможно, вор или…

Швейгорд кивнул, сделал запись в книге и поднял глаза на парня:

– Да, – мистер Морнингсайд рассеянно смотрел куда-то мне за спину, – будем надеяться, что это был вор. Все остальные варианты, которые приходят мне на ум, гораздо менее безобидны.

– Дай-ка когти, посмотрю поближе.

Я обернулась и увидела за своей спиной Чиджиоке и Поппи. Малышка с родимым пятном в пол-лица засунула руки глубоко в карманы платья и крутилась из стороны в сторону, глядя на меня снизу вверх и улыбаясь. Чиджиоке, напротив, избегал встречаться со мной взглядом.

Бросив на стол две пары лап с черными когтями, парень уставился в потолок.

Каркун, подумал Кай Швейгорд.

– Что ж, Луиза, наступило время разорвать их контракты, – произнес мистер Морнингсайд, стремительными шагами подходя к нам.

– Это то же, что ворон? Что-то маленькие они, а? – спросил он.

Лицо Поппи вытянулось, и она закрыла глаза ладошками с растопыренными пальцами.

– Ну, молодые, – сказал Эвенсен.

– Вы… Вы хотите нас прогнать? Но почему?

– Молодые птицы так рано по весне? А перьев из крыла ты не принес?

– Не-а, лапы отрезал тока, а остальную дребедень всю повыбросил, – сказал охотник.

– Мы что-то сделали не так? – быстро добавил Чиджиоке.

Кай Швейгорд встал.

– Не так? Нет, вовсе нет. Вы оба превосходные работники, – ответил мистер Морнингсайд.

– И каркун, и волк, и росомаха – создания Божьи. Но из-за таких, как они, происходит путаница при толковании Закона Моисея. Слышал о таком?

– Тогда почему мы должны уйти? – заныла Поппи. Ее голос срывался от подступающих слез. – Меня больше никто к себе не возьмет.

Парень наклонил голову – то ли да, то ли нет, не разберешь.

Я откашлялась и опустилась на колени, но она не подошла ко мне.

– Ты ведь конфирмован? – спросил Кай Швейгорд.

Эвенсен кивнул.

– Почему никто? Я возьму тебя к себе. Поппи, у меня появились деньги, и я хотела бы, чтобы вы все уехали со мной. Вам больше незачем оставаться в этом про`клятом доме, вам незачем убивать людей или быть на побегушках у миссис Хайлам. А тебе, Чиджиоке, разве не хотелось бы иметь собственный дом?

– Плодитесь и размножайтесь и населяйте землю, – сказал Кай Швейгорд. – Это про людей сказано. Не про воронов.

Он усмехнулся и скрестил мощные руки на груди.

Проконсультировавшись с таблицей ленсмана, он заплатил сыну арендатора за двух воронов. Лапы с когтями он убрал в нижний ящик письменного стола.

– Погоди, девушка… Ты считаешь это подарком?

Следующим оказался взрослый мужчина. Этот принес пару лап с желтоватыми когтями.

– И ничего он не про`клятый! – Поппи подбежала к Чиджиоке и ухватилась за его ногу. – Это мой дом. Мне тут хорошо, и я должна тут быть.

– Орел, – только и произнес он. Порылся в мешке и вытащил здоровенную голову хищной птицы с мощным клювом и бурое крыло.

– Это не так, – возразила я, уже понимая, что проигрываю этот спор. – То, что ты больше ничего не видела, не означает, что это самое лучшее место в мире.

Кай Швейгорд взял крыло большим и указательным пальцами. Оно было поломано, перья взъерошены. Должно быть, прежде чем испустить дух, орел часами висел головой вниз и бил крыльями, не одну сотню раз хлопнув ими. Теперь убийца принес его останки сюда, к представителю Господа в Бутангене, чтобы получить вознаграждение. Швейгорду с самого начала принятые здесь способы умерщвления казались отвратительными. Обычно использовались ловушки, в которых звери и птицы погибали от голода еще до того, как придет охотник. Орлов и ястребов ловили, поставив в горах высокие столбы с захлопывающейся ловушкой наверху; хищные птицы садились туда, поскольку сверху было далеко видно.

– Луиза, нам тут нравится. Мне тут нравится. – Чиджиоке покачал головой и сочувственно улыбнулся. Потом ободряюще обнял Поппи за узкие плечики. – У меня нет ни малейшего желания жить в городе. Мне там и дышать-то нечем будет.

Швейгорд закрывал на это глаза. Люди здесь умирали такой же мучительной и медленной смертью, как и животные. Швейгорд собрался было заплатить, но вдруг сообразил: что-то когти подозрительно малы. Да и голова орла сильно усохла. Вроде другой охотник показывал ему похожую голову пару недель назад?

Я стояла, не произнося ни слова, пока мистер Морнингсайд выпроваживал Поппи:

Швейгорд окинул мужика взглядом. Рукава куртки коротки; двух передних зубов не хватает.

– Ладно, – сказал Кай Швейгорд, швырнул когти в ящик и открыл шкатулку с деньгами.

– Поппи, тебе не о чем волноваться. Я тебя не прогоняю. Я всего лишь выполнял свою часть договора с Луизой.

Следующий добытчик явился из Рёэна со шкурой волчонка.

Чиджиоке взял девочку за руку и потянул к лестнице, напоследок покосившись на меня через плечо.