Я уже не пыталась делать вид, что меня интересуют газеты.

— Так, говоришь, барынева коляска остановилась среди моста? Отчего же?

— Бог его знает. Извозчик остановил – с козел слез да стал удила на лошади поправлять.

— Среди моста?

Мальчик насупился:

— Как было, так и говорю, мамзель, истинную правду. Ваша воля не верить. Вы покупать-то что еще будете?

— Буду-буду, - торопливо кивнула я. – «Ведомости» давай. Да не одну газету, а на пять рублей сколько там выйдет, отсчитай. А потом с извозчиком что сталось? Тоже бомбой убило?

— Не… - мальчик мотнул головой, полностью занятый подсчетом. – Тьфу, сбился! Бомбой-то его не убило, швырнуло токмо в сторону – прямиком в воду. Вон, где перила поломаны, там он и стоял. Потоп, наверное. У меня, мамзель, токмо тридцать четыре штуки «Ведомостей» осталось, нету боле.

— Благодарствую… - я рассеянно приняла тяжелую кипу газет, не думая еще, что стану с нею делать.

После решительно отказалась от сдачи и вернулась к тому месту, где перила были сломаны. Перегнулась через перила, заглядывая в черные воды Невы. Утонул ли?.. Было здесь, прямо скажем, невысоко. И всюду плашкоуты, на которых держался мост – за них можно было бы зацепиться и по ним же взобраться обратно. Здесь, или чуть дальше, чтобы не привлекать внимания горожан.

Это, разумеется, ежели извозчик упал в воду, будучи еще живым. Меня чрезвычайно смущали бурые пятна, бывшие ничем иным, как кровью, которые перепачкали и торчащие обломки перил, и доски плашкоута внизу…

Но я не сдавалась. Не зная, куда деть скупленные газеты, я все-таки двинулась вдоль перил – медленно и тщательно высматривая внизу хоть что-то похожее на следы пребывания там раненого человека. И уже у самой набережной, там, где были береговые опоры моста со спускающимися в воду деревянными лестницами, вновь увидела бурые мазки крови. Значит, я права! Значит, извозчик, хоть и раненный, выбрался обратно на берег. Значит, он жив.

Воодушевленная сей догадкой, я теперь все силы решила бросить на то, чтобы пропавшего извозчика найти. У меня даже имелись кое-какие мысли, как это сделать – только нужна была помощь. Я выловила взглядом светловолосого мальчишку и поспешила обратно на середину моста.

— Еще газеток хотите, мамзель? – обрадовался он мне.

Я сходу присела возле мальчика, цепко ловя его взгляд.

— Тебя как звать? – спросила вместо ответа.

— Санькой, - признался тот.

— Ты не заметил ли, Санька, каков номерной знак был у барыневой коляски?

— Заметил… один-один-три-семь, - с готовностью назвал мальчик.

С такой готовностью, будто специально заучивал сей номер.

Я вздернула брови с удивлением, а мальчишка пристыжено опустил глаза. Возможно, это была та самая intuition[22], к которой настоятельно советовал прислушиваться мой дядюшка, но я поспорить была готова, что Санька уже называл кому-то этот номер. Или же его нарочно заставили вызубрить цифры…

— Извозчик из лихачей[23] был, - неохотно продолжил мальчик, ковыряя дощатую мостовую носком огромного, явно не по размеру ботинка. – И коляска у него лакированная, с дутиками. А вам зачем, мамзель?

Я не ответила, разумеется. Только посмотрела строго, а после вернула Саньке купленные газеты.

Глава X

Говорят, в Петербурге промышляют более десяти тысяч извозчиков. Зимою, когда крестьяне едут из деревень на заработки, и того больше. Впрочем, эти пришлые звались «ваньками», имели чуть живых лошаденок и скрипучие, норовившие развалиться на каждом повороте коляски. У почтенной публики «ваньки» спросом не пользовались – другое дело «лихачи». Те требовали за проезд никак не меньше трех рублей, но и лошади у них ухоженные, резвые, всегда сытые; коляски хоть и столь же плохи, как у «ванек», зато несут по улицам скоро, аж ветер свистит в ушах.

По утрам же, когда почтенная публика, их клиентура, еще пьет кофе, не помышляя выходить из дому, извозчикам на улицах тоже делать нечего – они вяло толкутся на вокзалах, у гостиниц, на крупных перекрестках. Главное, за каждым участком Петербурга негласно закреплялась своя гильдия извозчиков. Попасть в нее пришлым было не так уж просто – что весьма значительно сокращало масштабы моих поисков.

Ближайшая и самая крупная стоянка извозчиков располагалась на Синем мосту, что близь Исаакиевской площади. Обладала я этими бесценными сведениями исключительно благодаря дядюшке, а отчего те сведения до сих пор не выветрились из моей головы – одному Богу известно…

Шел одиннадцатый час утра, Исаакиевская площадь бурлила, кипела жизнью, а движение на мосту было таким, что стоит чуть зазеваться – затопчут насмерть. А обозрев длинную цепочку из экипажей извозчиков, выстроенную позади памятника императору Николаю, я действительно приуныла… несколько десятков только по самым грубым подсчетам. Впрочем, с их числом увеличивалась и вероятность, что хотя бы один дружен с тем, которого ищу я. Раненый, едва живой, ежели не достался полиции – должен же он был к кому-то пойти!

Первоначально я намеревалась прикинуться дочкой пропавшего извозчика, найти самого жалостливого его товарища и выспросить, куда бы «папенька» мог пойти, ежели попал бы в переделку. Однако после короткого разговора с Санькой мои планы изменились. Я теперь, спасаясь от студеного ветра за углом зубовского особняка[24], зорко высматривала неприметную закрытую карету, невзначай притаившуюся неподалеку от площади. И вскоре таковую увидела.

Она стояла на противоположной стороне площади так, чтобы не бросаться особенно в глаза, и при этом пассажиры ее отлично могли бы видеть из окна и саму площадь, и подъезды к ней, и забитый извозчиками Синий мост. Еще с минуту я буравила ее взглядом, пытаясь проникнуть за занавешенные окна и угадать – кто внутри. Хотя ответ я, кажется, знала.

Приближаясь к карете, я по дуге обогнула ее, чтобы подойти сзади – не хотелось бы быть замеченной кучером. Потянула дверцу и не удержалась от улыбки, поняв, что увидеть меня господин Фустов никак не ожидал.

Но после миролюбиво протянула руку:

— Позволите к вам присоединиться?

К его чести Фустов оправился быстро – тоже изобразил улыбку и помог взобраться в карету. После сел напротив и поздоровался:

— Отчего-то я не сомневался, Лидия Гавриловна, что еще увижу вас.

Знает мое имя, хотя я совершенно точно не называлась…

Я прищурилась:

— Имели разговор со Степаном Егоровичем обо мне?

— Вчера поздним вечером.

Ох, Кошкин!.. А я полагала, что он мне друг и оставит давешнюю беседу в тайне!

— Жаль, что я не имею чести знать вашего имени-отчества.

— Глеб Викторович, - мой vis-à-vis поклонился. И поспешил добавить, будто догадавшись о моих мыслях: - Но, прошу вас, не корите Степана Егоровича, он говорил о вас только хорошее. Признаться, я немало удивлен вашим интересом к этому делу… Могу я спросить о причинах?

— Уверяю вас, причин нет, - не моргнув, солгала я. – Я ни разу в жизни не видела Ксению Хаткевич и до недавнего времени даже не слышала о ней. Но меня тронула весть о ее убийстве и особенно способ этого убийства… я считаю, что сумею помочь следствию, вот и все.

Фустов кивнул в крайней задумчивости.

— Я должен бы сейчас отправить вас домой, к мужу. И написать вашему прежнему опекуну… - очень негромко сказал он и замолчал надолго. - Однако я этого делать не стану. Убийство необыкновенно запутанное, непростое. Мотивы совершенно не ясны. Я считаю, что взгляд со стороны – свежий, незашоренный нашим полицейским видением взгляд толкового человека – и впрямь не помешает.

Мне бы обрадоваться такому благоразумию, но я насторожилась. Когда это благоразумие бывало отличительной чертой чиновничьего племя? Не может господин Фустов мыслить столь свободно – непременно есть еще что-то, что повлияло на его решение! И он, кажется, мои сомнения снова угадал.

— Кроме того, я не зря упомянул вашего опекуна, Лидия Гавриловна, - Фустов значительно понизил голос, вероятно, чтобы наш разговор не услышал кучер. – Я знаю, какую он занимает должность. И знаю о вашей роли в московской миссии в марте этого года.

Я невольно ахнула:

— Тоже Кошкин?!

Это уж было слишком. Он не имел права рассказывать о том кому ни попадя! Я даже Евгению поведала далеко не все!

— Нет, что вы, не от Кошкина. Но в Петербурге известно, что и ваш опекун, и Степан Егорович имеют к поимке того шпиона самое прямое отношения. А в Управлении, хочу вам заметить, легенды слагают о прекрасной и загадочной даме, тоже приложившей руку к поимке шпиона. Когда же Кошкин принялся уверять меня, как вы хороши, я сложил два плюс два… Если это и впрямь были вы, то примите мои восхищения.

Господин Фустов, не отпуская моего взгляда, чинно поклонился. А я, кажется, чуточку покраснела. От удовольствия. Неужто и впрямь обо мне слагают легенды?.. Интересно, что именно они говорят?

— Это была не я, вы ошиблись, - ответила я, тем не менее, и скромно опустила глаза. – Впрочем, не будем о том, лучше поговорим о деле. Так это вы научили мальчишку на мосту говорить про Клетчатого и номерной знак один-один-три-семь? Он что же – шпионит на вас?

— Санька? Он и впрямь газетами торгует – только в другом месте, не на Дворцовом. Про Клетчатого все истинная правда. Клетчатого прочие свидетели видели, оттого учить Саньку другому я не видел смысла. Про номерной знак, разумеется, ложь. Вы сами это поняли, или мальчишка сболтнул?

— Сама… - Признаться, у меня отлегло от сердца, когда я узнала, что мальчик не видел смерть Ксении Хаткевич. – И вы полагаете, что это правильно – заставлять ребенка заниматься подобным?

Фустов подивился моей наивности:

— Какой же он ребенок? Восемь лет. Это дворянские отпрыски, Лидия Гавриловна, будучи ровесниками Саньки, еще малые дети, которые и одеться самостоятельно не могут. А уличные ребятишки взрослеют рано. Давно пора матери помогать. Отца у него нет, сестер-братьев тоже – а мать больная, только по дому ходит. Прежде на фабрике ткачихой была, а в прошлом месяце выгнали ее, оттого что слаба совсем стала.

Я кивнула и нахмурилась – мне было не по себе. Но, вероятно, «шпионаж» мальчика на Фустова и впрямь единственный шанс для них с матерью держаться хоть как-то.

— Так вы отыскали извозчика? – сменила я тему.

Фустов меня охотно поддержал в этом стремлении:

— Нам повезло, что во время взрыва уцелела металлическая нашивка на коляске с номером экипажа. По нему из учетных книг выяснили, что числится она за неким Фёдором Харитоновым тридцати шести лет. На квартире у него засада, но он там не появлялся уже двое суток.

— А… вы уверены, что он жив?

— На береговых опорах есть свежие следы крови, так что, по крайней мере из воды, он выбрался живым.

Я кивнула, ведь сама видела эти следы. Из воды он действительно выбрался живым, но это не означает, что извозчик не умер от ран позже.

— Комнату Харитонова обыскали? – спросила я.

— Верно мыслите: обыскали. И нашли хорошо запрятанные – видимо от соседей – десять рублей ассигнациями и столько же серебром. – Он помолчал. - Есть основания полагать, что Харитонову заплатили. Он был в сговоре с убийцей, потому нарочно остановил коляску в должном месте.

— Право, двадцать рублей слишком малая плата за убийство жены генерала… - с сомнением ответила я.

— Сколько же, по-вашему, достаточно?! - Фустов будто вспыхнул – столько негодования было в его голосе. Впрочем, он быстро вернул свои прежние вежливо-безразличные интонации и меня упрекнул: - Вы необыкновенно циничны для столь молодой особы.

А я глядела на него задумчиво – даже нить рассуждений потеряла. Кажется, я понимала теперь, что Кошкин имел в виду, говоря о высокомерности господина Фустова. С детства не терплю, когда мне читают нотации и пытаются указать, какою мне следует быть. Даже мелькнула мысль, что с Глебом Викторовичем мы все-таки не сработаемся.

— Полагаю, ежели я и должна извиниться за оговорку, то перед родными Ксении Тарасовны – но не перед вами. Видит Бог, я сочувствую им всем сердцем, однако я не плакальщица на похоронах, я веду расследование.

Чуть вздернув подбородок, я отвечала Фустову прямым взглядом.

— Расследование веду я, - напомнил тот, с успехом выдерживая мой взгляд. А потом как ни в чем не бывало, продолжил: - Таковая сумма в двадцать рублей могла быть лишь задатком. К тому же неизвестно, сколько Харитонов уже успел потратить.

И то правда… - согласилась я мысленно.

А после исподтишка начала наблюдать за красивым, холеным лицом моего нового знакомого. Сколько он уже в полиции? Ему не более тридцати, и несколько лет из своей молодости он провел на учебе во Франции – значит, на службе государевой не так чтоб очень давно. Лет пять или шесть. И все же сумел столь многого уже добиться… Интересно, как удалось ему взлететь наверх, не набравшись по пути того самого цинизма, за который он столь высокопарно меня осуждает? Я размышляла о том с полминуты, покуда меня не прервали, и пришла к простому выводу – никак. Он притворяется.

Всем известно, что лучший способ показать свою высоконравственность – обвинять всех кого ни попадя в отсутствии оной.

Вопрос – зачем Фустову притворяться?

Ответить на сей вопрос я не успела: увидела через стекло, что к карете спешит некий мужчина с бородою и желтым[25] кушаком. Но это был не извозчик – слишком расторопно выскочил ему навстречу Фустов.

— Кажется, что-то есть! – успел сообщить он мне. И попросил: - Останьтесь здесь – не хочу, чтобы мои люди пока знали о вас.

Я согласилась, забравшись в самый угол и затихнув. Говорили мужчины недолго: переодетый в извозчика жестикулируя и указывая на Синий мост, сказал что-то господину Фустову, тот коротко кивнул и вновь забрался в карету:

— Не сглазить бы, но, кажется, нашли. Один из извозчиков оговорился таки, что у Фёдора Харитонова имеется женщина, проживающая на Расстанной, у самого Волкова кладбища. – Фустов поднял на меня взбудораженный предстоящей поездкой взгляд. – О результатах я непременно вам сообщу. Так где вас высадить?

Я, взбудораженная не меньше, даже не сразу поняла вопрос. А когда поняла, то возмутилась:

— На Расстанной и высадите. Я с вами, разумеется! Велите ехать немедля.

Глава XI

Мчались так скоро, как только могли: высока была вероятность, что извозчик Харитонов и теперь оправляется от ран у своей любовницы на Расстанной. Но надолго ли он там?

Точный адрес знали, это был доходный дом – каменный, но старый, ветхий и практически нежилой. Картеж из жандармских карет, дабы не привлекать внимания, остановился в подворотне на противоположной улице, и Фустов, спрыгивая на землю, как будто всерьез поинтересовался:

— Идете?

— Нет уж, благодарю, я неважно стреляю, - отозвалась я тотчас, плотнее запахивая на груди свой тартановый платок.

Фустов отстраненно кивнул, сосредоточенный, должно быть, на предстоящем задержании, которое могло вылиться во что угодно. В ожесточенную перестрелку, например.

— Подмоги бы дождаться, Глеб Викторович, – обратился кто-то невидимый мне. – Не готовились нынче к такому – ежели что не так пойдет, не выдюжим…

Фустов его оборвал:

— Управимся.

От Фустова я уже знала, что расследование непосредственно осуществлял Дополнительный штат Губернского Жандармского Управления в составе двенадцати унтер-офицеров под его, Фустова, началом. Однако сейчас унтер-офицеров я насчитывала лишь пятеро – а в ближайшее время кого-то из них запросто могли убить... Оттого, должно быть, они и перешучивались излишне громко и скабрезно, пытаясь за смехом спрятаться от дурных мыслей.

Но Фустов был не таков. Он грубо прикрикнул на офицеров, дабы вели себя прилично, деловито оправил мундир, откинул крышку кобуры и взвел курок. А после, не взглянув больше на меня, повел людей к крыльцу нужного дома.

А я заперла дверцу изнутри и тихо устроилась в углу казенной кареты. Отчего-то было мне не по себе. Вспомнилось некстати, что Расстанной эта улица называется потому как возят по ней покойников на Волково кладбище – расстаются навсегда. Не было бы то название пророческим…

Впрочем, опасения оказались напрасными – не прошло и четверти часа, как Фустов вернулся и постучал ко мне в стекло:

— Опоздали, - сказал, когда я приоткрыла дверцу. - Может, и был он там, да ушел давно.

Глеб Викторович был бледен и внешне спокоен. Только по тому, как сильно сжал он кулак, упершись им в стенку кареты, следовало догадаться о истинных его чувствах.

— А женщина? – спросила я. – Женщина обязательно должна знать, куда он отправился. Надобно с нею поговорить.

— Отчего вы решили, что обязательно? Напротив, едва бы он стал делиться. Впрочем, если хотите, можете с нею поговорить.

Он подал мне руку, приглашая выйти – а я растерялась, не готовая к столь ответственным действиям. Но попыталась скрыть это и уверено сошла на тротуар.

Своим людям Фустов представил меня, как важную свидетельницу, к которой следует относиться с почтением. Должна заметить, что немногие обрадовались этой новости, да и мне сделалось неловко. Фустову же как будто было все равно, кто и что о его решениях думает. Времени, что мы шли к парадной, мне хватило для осознания, что подчиненные жандармы относятся к нему, скорее, настороженно и с оттенком недоверия, чем как к уважаемому патрону. О причинах оставалось лишь гадать…

Один из унтер-офицеров, впрочем, был со мною чрезмерно галантен и, завел разговор, пока его патрон отвернулся:

— Подумать только, я ведь при господине Фустове канцелярией заведую, а показания такой прелестной свидетельницы упустил. – Je suis charmé de vous connaître, mademoiselle[26].

В довершение всего галантный (а, скорее, просто любопытный) унтер-офицер в лихо сдвинутой на бок фуражке протянул мне сорванный с чьей-то клумбы желтый георгин.

— Madame, - поправила я. Но цветок приняла.

— Ерохин! - Договорить не дали: Фустов, окинув нас, беседующих, неприязненным взглядом, подозвал подчиненного к себе.

Впрочем, мы уже поднимались в указанную квартиру.

Любовницей Харитонова была дама неопределенного возраста с ярко накрашенными губами и фиолетовым синяком у глаза. Простоволосая, босая и одетая лишь в нижнюю рубашку.

— Ушел он, ирод проклятый! Богом клянусь, ушел! – дрожала она губами и заламывала руки, не сводя с Фустова умоляющего взгляда. - Да и век не видела бы его, ирода, всю душу мне истрепал… Зачем же мне врать-то, ваше высокоблагородие?!

Врать ей и правда как будто незачем. Я осмотрелась. Холодная и сырая комната с низкими потолками, в углу за ширмой незаправленная постель. Над нею, наподобие ковра, грязная в дырах тряпица, в другом углу выпотрошенный то ли жандармами, то ли самой хозяйкой платяной шкаф. Рядом распахнутая дверь, за которой в темноте, подсвечивая себе спичками, пытались что-то найти двое жандармов.

Я поежилась – все-таки до чего же холодно! И тогда мне показалось странным, что, хотя ни печи, ни голландки, ни даже утермарковской[27] чугунной печки в комнате не имелось – дымоход тянулся по потолку и выходил в форточку. Начало же его росло из стенки… точнее, через грубо прорубленную дыру входило в эту комнату. Я задумчиво постучала костяшкой пальца по той стене: кажется, слишком тонкая для того, чтобы быть несущей. И на этой же стороне, над кроватью, висела тряпка-ковер, закрывая собою весь угол… Я выразительно посмотрела на Фустова.

Тот понял. Проследил за моим взглядом, куда уходит дымоход, и, перегнувшись через кровать, неслышно одернул тряпку.

За нею оказалась хлипкая дверь.

— Лестница там токма черная, лестница! Нету там никого! - Нарочито громкий с ноткой истерики голос женщины не оставлял уж сомнений, что с дверью что-то неладно.

— Ерохин! – чуть слышно окликнул Фустов и кивком головы указал, что делать.

Я безотчетно попятилась в дальний угол, пока не прижалась спиною к холодной стене.

Двое унтер-офицеров понятливо оттащили в сторону кровать, а после Ерохин и Фустов, вынув оружие, встали по обе стороны от двери. Ерохин, перекрестившись, с размаху толкнул ее ногою вглубь.

Не знаю, что произошло прежде: истошно завизжала женщина, или Ерохин вслед за яркой вспышкой света вылетел на середину комнаты. Заряд картечи разворотил ему грудную клетку, а извозчик Харитонов перезарядил ружье и выстрелил снова, задев еще кого-то.

— Врешь, сука, живым не дамся! – орал он, пьяный, с мутным взглядом и перекошенным от ярости лицом.

— Не стрелять! – пытался перекричать его Фустов. – Опустить револьверы к чертовой матери!

Кричал он, разумеется, своим людям – то и понятно. Харитонов нужен был живым и способным выдать подельников. Но извозчик вновь перезарядил ружье и, покачиваясь, выбирал следующего… Унтер-офицеры же – далеко не все из них были даже вооружены – растерялись не меньше меня.

Но не Фустов. Взгляд его был сейчас не менее мутным, чем у извозчика. Отбросив бесполезный револьвер, он, не глядя, схватил первое, что под руку подвернулось – это оказалась чугунная кочерга – и ожесточенно набросился на мужика, бывшего на полголовы выше и раза в два шире. Фустов повалил его на пол точным ударом под колени. Падая, извозчик выстрелил в третий раз. Я зажала себе рот обеими руками – уверена, картечь зацепила Фустова. Обязана была зацепить! Но тот, не видя и не чувствуя ничего, ударил кочергою снова – по пояснице. Каблуком припечатал к полу кисть руки, заставив Харитонова взвыть, и сильным пинком отшвырнул ружье проч.

Я не сразу поняла, что все кончено. И что Фустов даже не ранен. А когда обрела способность снова владеть своим телом, скорее опустилась на пол подле Ерохина. Поздно, мертв.

Фустов все еще тяжело дышал и обводил комнату страшными своими мутными глазами. Поторопил:

— Лидия Гавриловна, идемте, времени нет. - А на своих он прикрикнул куда менее деликатно. – Это всех касается! Ерохиным и без нас займутся – дел невпроворот!

Я, окинув быстрым взглядом лица жандармов, похолодела. Фустова здесь не просто недолюбливают. Его ненавидят. Кто-то открыто, кто-то исподтишка. Вероятно, считают, что в гибели Ерохина и ранении еще одного есть вина их патрона.

— И нечего на меня глазеть! – Фустов повысил голос, вины не признавая. - Нюни распустили хуже баб! Живо по местам!

…Позже, на время забытая всеми, я сидела в тиши кареты и дожидалась Фустова. Обхватила себя руками за плечи и, не мигая, глядела в темный угол. Думать ни о чем не хотелось. Да я и не смогла бы. Я лишь пыталась решить для себя – завидую ли толстокожести моего нового знакомого? Или она меня пугает? Кажется, ему все равно, кем жертвовать, чтобы добиться цели – другими или собой. Ведь он и сам вполне мог погибнуть, когда бросился на вооруженного Харитонова.

А потом я увидела ответ на многие свои вопросы.

Глеб Викторович обо мне, должно быть, забыл. Когда он укрылся от глаз товарищей между стенкой кареты и глухой стеною дома – холеное его лицо вдруг исказила гримаса такой невыносимой боли, что мне подумалось – тот заряд картечи все-таки задел его… А после он, сцепив зубы, ударил кулаком в каменную стену дома.

На камне остался кровавый след.

Я глядела на него через стекло – ни жива, ни мертва. Наверное, не стоит вмешиваться. Чем я могла помочь? Тем более, Фустов сам взял себя в руки. Оправил мундир, похлопал себя по карманам, ища что-то, и вынул на свет божий табакерку. Вот только высыпал он из табакерки на тыльную сторону ладони вовсе не табак, а белый порошок, вроде пудры… которую торопливо втянул через нос.

* * *

После, мерно покачивая в темной карете, я исподтишка разглядывала лицо господина Фустова, невозмутимое, как и пару часов назад, когда мы встретились. Хмурясь, он вчитывался в какие-то документы. Кровь с костяшек пальцев Глеб Викторович грубо оттер чем-то еще на Расстанной, но сейчас она выступила вновь – собиралась в тягучие капли и норовила запачкать белоснежный манжет сорочки.

Я не выдержала:

— Позвольте… у вас кровь… - отвлекая Фустова от чтения, я неловко взяла его за руку и аккуратно промокнула кровь собственным платком.

Дело было плохо: сустав над верхней фалангой среднего пальца раздулся и посинел – кажется, вывих. Дай Бог, чтобы хоть не перелом.

— Вам следует показаться доктору, - заметила я, туго перевязывая руку тем же платком. – Больно?

— Ничуть, - я почувствовала его дыхание на своей щеке.

А когда подняла голову, то обнаружила, что он смотрит на мое лицо не отрываясь. Впрочем, Фустов тотчас опомнился и улыбнулся, будто меж нами была какая-то тайна. Добавил с большой бравадой:

— Должно быть, поранился тогда, с Харитоновым. Но, право, даже не заметил, покуда вы не сказали.

— Заметите, когда вам отнимут палец. Покажитесь доктору! – ответила я строже и вернулась на свое место. Не удержалась и плотнее запахнула на груди платок.

Фустов за мною наблюдал:

— Хорошая повязка, - похвалил он. – Мастерская. Видна рука опытной сестры милосердия.

— Вы мне льстите? – бесстрастно уточнила я. – Зачем?

— Что вы – говорю чистую правду. Я восхищен вами, Лидия Гавриловна. Неужто вы сами не знаете, насколько хороши? Признаться, даже немного завидую вашему супругу. Чем он занимается?

— Преподает, - ответила я с заминкой. – Читает лекции о культуре балканских народов.

— Н-да… скука, должно быть, смертная. Теперь я гораздо лучше понял, отчего вы ввязались в расследование.

Он снова мне улыбнулся. Кажется, понял господин Фустов что-то не то, но разубеждать его я, разумеется, не стала. Вместо этого спросила:

— Глеб Викторович, а отчего вы предпочли службу в полиции? Ответьте, ежели у нас случился столь откровенный разговорю. Степан Егорович упоминал, что вы дворянин и учились юриспруденции во Франции, в Сорбонне. Перед вами все дороги были открыты после ее окончания. Так почему вы предпочли полицию?

Фустов хмыкнул свысока:

— Какие же, по-вашему, дороги мне были открыты?

— Право, много всего… адвокатская практика, нотариальное дело. Частный сыск, в конце концов, ежели вы мечтали бороться с преступностью. Все это куда более почитаемые занятия.

— Почитаемые кем?

Фустов меня удивляя. Я рассеянно пожала плечами:

— Обществом.

Спрашивая, я отчего-то сама чувствовала себя словно на допросе. Но желание докопаться до сущности господина Фустова не ослабевало: мне предстоит работать с ним бок о бок, я обязательно должна понять, что он за человек.

И Фустов, наконец, ответил без улыбок:

— Лидия Гавриловна, ежели вам хочется знать, то мне нет дела до общества и его мнения. У меня есть цель, для меня важно только это.

— Какова же ваша цель? Сделать карьеру? - Я еще внимательнее изучала его лицо.

И впрямь, занимаясь адвокатской практикой, можно обрести опыт, сделать себе имя, сколотить состояние даже при должном усердии… А зачем идут в полицию?

За властью.

— Я вас поняла...

— Осуждаете? – догадался Фустов. И улыбка его сделалась жестокой. - Вы – меня? Я, по крайней мере, не лгу, что меня трогает убийство вовсе незнакомого мне человека. Вы надеетесь, я поверю, что вы влезли в это расследование лишь потому, что вам жаль ее и ее детей? Вздор! Вам просто скучно, Лидия Гавриловна. Надеетесь тем спастись от домашней рутины и, очевидно, надоевшего вам мужа. Только мне и в голову не приходило осуждать вас. Вы мне нужны, а я нужен вам – вот и все. И говорить здесь более не о чем.

Говорить и впрямь не о чем… он прав. Не в том, разумеется, что Женя мне надоел – это полная чушь! Я люблю его более всего на свете!

Только я все равно почему-то сидела в этой карете, а не торопилась домой, чтобы встретить его после службы, как полагается любящей жене…

Глава XII

Право, ежели бы я была мистиком, то непременно узрела зловещий смысл в том, что особняк Санкт-Петербургского градоначальства, где и располагалось городское полицейское Управление, находился на Гороховой, 2 – за углом буквально от нашего дома на Малой Морской.

Господин Фустов имел в этом здании собственную приемную с секретарем, машинисткой и просторным светлым кабинетом, несколько превышающим в размерах нашу с Женей гостиную. Здесь, оставив меня рассматривать политическую карту мира – огромную, в полстены, с причудливо разбросанными по ней флажочками с гербами Российской Империи – Глеб Викторович внезапно исчез за боковой дверью.

Но вернулся очень скоро, я не успела даже понять назначение флажочков. И, надо сказать, вовсе о них забыла, потому как вышел господин Фустов не вполне одетым – застегивал на ходу пуговицы сорочки. А я, от неожиданности позабыв закрыть рот, с полминуты имела удовольствие разглядывать и его мускулистую голую грудь, и мягко поблескивающую золотом цепочку, на которой вместе с православным крестом покачивался узкий золотой ободок – кольцо. Потом я, конечно, спохватилась, опомнилась и поскорее сделала такое лицо, будто флажочки меня все еще интересуют.

— Простите, Лидия Гавриловна, - извинился, впрочем, тот, - тысячу раз простите за мой вид, но у меня совершенно нет времени.

И правда – едва застегнув пуговицы и не накинув даже сюртука, он торопился к выходу.

— Вы не позволите мне присутствовать на допросе? – удивилась тогда я.

— Позже, - он замешкался у двери. И неловко объяснил: - Сперва мои люди немного… поговорят с Харитоновым. А потом я непременно позову за вами. Побудьте здесь. Машенька сию минуту принесет чаю, вы, наверное, голодны.

Когда я рассеянно кивнула, Фустов уже закрыл дверь.

Что ж, я была наслышана о некоторых методах ведения допроса в Отдельном корпусе жандармов. Вероятно, мне и правда незачем быть там сейчас. Этот извозчик убил одного из их товарищей и тяжело ранил второго – разумеется, допрашивать его станут иначе, чем описано в инструкциях…

И я покачала головой, удивляясь самой себе: кажется, я ничуть не осуждала жандармов. А после ужаснулась по-настоящему. Что же со мной стало? Одета черт знает как, платок, перчатки и волосы до сих пор пахнут порохом. Я ведь сегодня присутствовала при перестрелке… Видела, как умирает человек. И – подумать только – сама могла погибнуть! А теперь нахожусь в этом здании, среди совершенно незнакомых мне мужчин. Которые показываются мне полуголыми, будто в этом нет ничего особенного! А главное – я уже заранее знала, что ни за что не расскажу Евгению, как провела сегодняшний день. Никогда!

Все это было совершенно дико, неправильно и ненормально… Но одна-единственная мысль не позволяла мне сейчас же бежать прочь из этого здания. Я чувствовала себя на своем месте.

Толком свыкнуться с этим ощущением я не успела: вошла молодая женщина с подносом – должно быть, та самая Машенька. Хорошенькая, но очень строгая девица в очках. Возрастом она была немногим старше меня. А взгляд, которым Машенька окинула мою персону с головы до ног, хоть раз ловила на себе каждая женщина. Она как будто приценивалась, способна ли я покуситься на ее собственность? И отчего-то я именно тогда вспомнила о кольце, на мускулистой груди господина Фустова.

Гладкий тонкий ободок – по-видимому, это было обручальное кольцо. И на довольно крупный палец. То есть, не женское – мужское. Глеб Викторович женат, выходит? Впрочем, это более чем нормально, учитывая его возраст и статус. Вопрос, отчего он носит кольцо на цепочке, а не на пальце? Но я посмотрела на собственные руки и устыдилась. Только мое кольцо лежало дома, в шкатулке с прочими украшениями. Так неужто Фустов привязан к своей половине больше, чем я к Жене?..

— Мария… простите, не знаю вашего отчества, - окликнула я девушку, когда та, не собираясь задерживаться, уже удалилась к дверям. – Простите, вы не выпьете со мною чаю? Мне, право, неловко здесь одной.

Девушка остановилась. Снова поглядела изучающе и сухо ответила:

— Марья Игнатьевна. И у меня много работы, прошу простить.

— А меня называйте Лиди, - запросто сказала я. Сама подвинула к столику с подносом второй стул и только потом села. – Никогда не посмела бы отрывать вас от работы, но… - Я попыталась сделать так, чтобы чашка с блюдцем в моей руке звонко задрожали, - мне так нужно с кем-то поговорить…

— Вам нехорошо? – голос прозвучал значительно менее сухо, Марья Игнатьевна даже подошла, заботливо дотронувшись до моего плеча.

— На моих глазах сегодня убили человека… господина Ерохина. Вы, должно быть, его знали?

— Нет, я не знала Ерохина, он из другого ведомства… Но в вас что же – стреляли? И Глеб Викторович был там? Боже правый, я ничего не знала…

Девушка рассеянно опустилась на стул, а я, подняв глаза, отметила, как бледно ее лицо. На ресницах у нее заблестели слезы. А я устыдилась – расстраивать ее столь сильно мне не хотелось. И поспешила найти слова утешения:

— Вероятно, Глеб Викторович просто не хотел вас расстраивать. Я тоже была там, но и помыслить не могу, чтобы рассказать обо всем мужу – ведь знаю, что он с ума сойдет от беспокойства.

— Так вы замужем? – догадалась моя новая знакомая. И я почувствовала, что настороженности в отношении меня у Марьи Игнатьевны стало куда меньше. – Простите, что я так расчувствовалась… и не подумайте ничего дурного – просто я очень беспокоюсь за Глеба Викторовича. Я всегда за него беспокоюсь.

Я сочувственно пожала ее руку:

— Увы, небезосновательно. Глеб Викторович о себе совсем не думает. Он женат?

— Что вы, нет! Глеб Викторович все время проводит на службе.

— И не помолвлен? – изумилась я.

Машенька отрицательно качнула головой, а я поняла горькую правду. Вдовец. Это объясняло и кольцо на цепочке, и его бесстрашие, граничащее с безумством. И даже кокаин.

После Марья Игнатьевна позволила называть ее Машей, и мы долго пили с нею чай. На Гороховой девушка работала уже два года, сразу как окончила курсы машинисток. Из них третий месяц – а именно столько пребывал в этом здании господин Фустов – она числилась его подручной. Много лестного и восторженно я услышала за чаем о ее шефе. Смел, благороден, высоко образован, находчив и превосходно воспитан. Насчет воспитания: надо полагать, либо Глеб Викторович не показывался еще перед Машенькой с расстегнутой сорочкой, либо показывался, но ей понравился вид.

Последнее, впрочем, сомнительно. К красавцу-шефу Машенька, разумеется, питала симпатию, но, судя по ее рассказам, он на девушку внимания обращал немногим больше, чем на ее печатную машинку.

* * *

Самый страшный звук на свете – чуть слышный металлический лязг, с каким взводят курок револьвера. Щелчок, которым он оканчивается, заставляет сердце пропустить удар, а тело и мысли парализует. Всего на миг – но этого хватает.

Так я думала до сего дня. А нынче шла вслед за подручным господина Фустова в допросный кабинет и слышала, как плачет мужчина. Воет, причитает, потом торопливо, боязливо говорит что-то – и вновь вой переходит в страшные мужские рыдания. Я молилась про себя, чтобы звуки доносились из другого кабинета, не из того, где допрашивали извозчика Харитонова. Ибо не хотелось думать, что сделали с мужчиною его роста и комплекции, чтобы он так рыдал…

Но это был Харитонов. В темной сырой комнате с забитыми доской окнами его усадили на одинокий стул, а руки сковали за спиною наручниками. Разбитая губа сильно кровила, кровь смешивалась с водой, которая струйками стекала по мокрым волосам и рубахе на пол. Подле стула опрокинутыми валялись два пустых ведра. Впрочем, кажется, губу разбили еще при аресте, а водой не пытали, а лишь приводили в чувство – так как прежде Харитонов был мертвецки пьян.

Не жандармы заставляли его выть, а те демоны, которые рвали душу на части. Ведь Харитонов нынче достаточно протрезвел, чтобы в полной мере осознать, что сделал.

— Не помню… ничего не помню… пьян же был – ничего не помню… - Причитания вновь перешли в нечленораздельные рыдания.

В кабинете двое унтер-офицеров стояли по сторонам двери; возле Харитонова, без мундира, всклокоченный, с закатанными по локоть рукавами выхаживал еще один – он-то и задавал вопросы. Фустов представил его, как господина Вильчинского. На Расстанную с нами Вильчинский не ездил – встретил уже на Гороховой.

Сам Глеб Викторович держался от происходящего от происходящего в стороне, я даже не сразу увидела его. Широко расставив ноги, будто боялся не устоять, и скрестив руки на груди. В допрос он не вмешивался, только, не мигая, смотрел на корчившегося Харитонова.

Заметив меня, молча выдвинул стул. Впрочем, сесть я отказалась – здесь никто не сидел, кроме арестованного.

— А теперь еще раз, Харитонов. С самого начала и как можно подробнее! – Вильчинский комплекцией и сам едва ли уступал допрашиваемому. Громкий его голос эхом отдавался от голых стен комнаты и терялся где-то под сводом потолка.

— Про… про барыню? – затравленно поднял на него глаза Харитонов.

— Про барыню. С самого начала. Откуда про нее узнал, кто велел разыскать?!

— Ни… ничего я про нее не знал… Богом клянусь!

— Врешь, собака! – Вильчинский гаркнул так резко, что я вздрогнула.

— Богом клянусь! Матерью Пресвятой Богородицей клянусь, что не вру, ваше высокоблагородие… Студент мне ее показал третьего дня. За… зазноба, говорит, она его сердечная, побалакать ему с нею надо о чувствах об их – да так, чтоб муж ейный не слыхал. Де… де… денег дал, чтобы я ее с Васильевского увез да на мосту в означенный час остановился… Таков уговор и был, ваше благородие…

Я скосила глаза на Фустова, слушавшего хмуро и внимательно. И, подойдя ближе, тихо спросила:

— Кто это – Студент?

— Наш Клетчатый, - столь же тихо ответил Глеб Викторович. – Говорит, на студента похож.

— …не знал я про бомбу… Богом клянусь, не знал… - Харитонов опустил голову ниже плеч, будто выдохся окончательно и затих.

С полминуты в кабинете слышно было только его тяжелое дыхание. Вильчинский же молча поднял глаза на Фустова, потом без удивления перевел их на меня – и снова на шефа. Глаза его – водянистые, будто рыбьи, отчего-то были мне крайне неприятны.

Фустов кивнул ему, наверное давая понять, что ответ его удовлетворил.

— Что же ты, сволочь, с места-то утек, когда Студент бомбу швырнул? – снова спросил Вильчинский. - Отчего полиции все как есть не рассказал?

С ответом Харитонов почему-то медлил – жандарму даже пришлось вновь прикрикнуть.

— Дык… испужался, ваше высокоблагородие… Вы ж разбираться не станете. А на виселицу-то, ваше высокоблагородие, не больно охота, - он уже гораздо осмысленнее поднял глаза на Вильчинского.

— Будет тебе теперь виселица. Дурак ты, Харитонов, - беззлобно, будто в пустоту, сказал Вильчинский и скоро вышел.

* * *

Чуть позже я поняла, что Вильчинский значился начальником Дополнительного штата жандармов – того самого, которое было отдано в распоряжение Фустова на время расследования.

Здание отдельного корпуса жандармов в Петербурге располагалось по адресу Фуршататская, 40, но на Гороховой Вильчинскому тоже выделили кабинет – правда, куда менее просторный, чем у Фустова. Здесь и без того было накурено сверх меры, но Вильчинский, едва войдя, полез за портсигаром. Предложил мне, Фустову – но оба мы отказались. И закурил сам. Руки его чуточку дрожали, роняя пепел с папиросы на затоптанный ковер.

— Его и впрямь повесят? – спросила я, исподтишка рассматривая нового знакомого.

— А вам его жаль? – тот сощурился.

Вильчинский был несколько старше Глеба Викторовича, но едва ли ему исполнилось больше сорока. Он совсем не являлся красавцем и, вдобавок, лицо сильно портили мешки под его рыбьими глазами. В темно-русых волосах то там, то здесь поблескивала ранняя седина.

Он говорил по-русски правильно, должно быть этот язык давно уже был его родным. Однако характерные для поляков шипящие нет-нет, да проскакивали вместо звонких русских букв.

Правильного ответа на вопрос Вильчинского я не знала, но мне действительно было жаль извозчика.

— Вы правы, он дурак, - ответила я, не отведя взгляда, - но страх его попасться вам в руки мне понятен.

Вильчинский затушил папиросу и шумно вздохнул, не потрудившись ответить. Вместо этого снова спросил:

— Лидия Гавриловна, если я не ошибаюсь? Вы действительно располагаете важными сведениями по поводу убийства госпожи Хаткевич?

— Действительно, - ровным голосом ответил за меня Фустов. – Более того, я как ваш руководитель, Осип Вильгельмович, настаиваю, что Лидия Гавриловна должна участвовать в тех следственных действиях, в которых я посчитаю нужным. Могу я надеяться на вашу поддержку?

Тот же взгляд с прищуром внимательно всмотрелся в глаза Фустова, потом надолго переключился на меня – и его губы растянулись в делано приветливой улыбке:

— К вашим услугам, Лидия Гавриловна, - он светски поклонился. – Мне привычнее имя Юзеф, так прошу ко мне и обращаться.

И я вежливо кивнула в ответ, заранее уже зная, что другом своим, подобно Степану Егоровичу, я и Вильчинского, и Фустова едва ли смогу когда-нибудь назвать.

Глава XIII

Над Петербургом начинали сгущаться сумерки – я обнаружила это случайно, но тотчас вернулась мыслями к насущному делу. Дома Катюше было наказано отвечать, ежели что, будто я уехала подыскивать хрустальную люстру в столовую…

С господами Фустовым и Вильчинским мы еще раз оговорили положение дел. Ставить под сомнения показания извозчика Харитонова мужчины не собирались: вероятнее всего, он и правда не подозревал о готовящемся убийстве, а Клетчатый, он же Студент, рассчитывал, что бомбой непременно убьет и свидетеля, способного его опознать. Не подумал, что извозчик проявит деликатность, и, чтобы не мешать влюбленным, сойдет с коляски вовсе.

— Все же – почему Студент? – решилась уточнить я. – Он молод? Или был с учебниками? Почему?

Вильчинский поморщился, приняв мои слова за глупость, а Фустов терпеливо объяснил:

— Харитонов хорошо рассмотрел его лицо и запомнил – штатный художник уже делает портрет с его слов. Говорит, Клетчатый не так уж молод, ему около двадцати пяти. Худощав, высок, кучерявые волосы и глубоко посаженные глаза. Нос прямой, чуть длинноватый. На шею намотан большой клетчатый шарф – вся нижняя половина лица скрыта. Одет в длинное бесформенное пальто, руки все время держит в карманах. Да, и на голове у него студенческая фуражка с синим околышем[28].

— Едва ли он в самом деле студент, - вслух подумала я. – Ведь это след. Должно быть, фуражку надел, чтобы сбить полицию с толку.

Вильчинский, поджигая новую папиросу, вкрадчиво мне ответил:

— Как-никак практически каждый из задержанных «народовольцев» в прошлые года бывал либо студентом, либо отчисленным студентом. И возраст здесь не показатель: ежели платить нечем, то они и по десять лет, бывает, учатся.

Мне показалось, или Вильчинскому я действительно пришлась не по душе? Что касается меня, то, хоть рассуждения Вильчинского и были логичны, я все-таки не согласилась с тем, что это был студент.

К семи часам все насущные темы себя исчерпали. Кроме, разве что одной – Незнакомки, что потревожила мой дом. Я ведь изначально и связывалась с господином Фустовым только для того, чтобы о ней рассказать – но теперь медлила. Женя утверждал, что она человек случайный и никакого отношения к убийству генеральши не имеет. Вдруг это правда? Вдруг, выдав ее этим людям, я погублю ее? Я рассчитывала прежде, что смогу полностью довериться Фустову, поговорить с ним откровенно и открыто. Как со Степаном Егоровичем. Что мы лишь вдвоем отыщем ее и осторожно, без протоколов, все выясним. Теперь же для меня очевидным стало, что «осторожно» сделать ничего не получится. Либо я с ними и выдаю им Незнакомку с потрохами, либо – не стоит даже заикаться о ней.

Вильчинский затушил в пепельнице очередную, уже пятую, папиросу, отряхнул руки и деловито поднялся над столом:

— Ну так что – на сегодня все? Неужто я в кои веки успею к ужину в кругу семьи?

Я едва себя не выдала… потому как все еще не знала, стоит ли заводить разговор о незнакомке. Ведь если смолчать сейчас, но открыться им завтра или через неделю, то будет еще хуже. Я вовсе потеряю их доверие.

Должно быть, вихрь этих мыслей отразился таки на моем лице – потому что господин Вильчинский вопросительно на меня посмотрел:

— Хотите чем-то поделиться, Лидия Гавриловна?

— Нет, что вы… - невольно вырвалось у меня.

И я ясно осознала, что о Незнакомке благоразумнее все-таки умолчать.

Вильчинский же настороженно прищурился. Да и Фустов поглядел вопросительно – сыщики, одно слово. Пришлось выкручиваться.

— Я лишь хотела спросить, разве мы не посетим сегодня дом генерала на Миллионной? Не поговорим с господином Хаткевичем, не осмотрим комнаты погибшей? Ведь мы ничего о ней не знаем – отчего столь категорично отметаем убийство по личным мотивам?

— Сегодня? – поморщился Вильчинский, и я почувствовала, что стала ему еще неприятней.

— Дом уже обыскивали, а вот с генералом и впрямь поговорить до сих пор не удалось, - с сомнением произнес Фустов. – Он все время на службе.

— Сейчас уже семь – Хаткевич должен был вернуться в любом случае! – воодушевилась я, серьезней подумав о том, что это и впрямь важно. – Кроме того, напомню, что завтра похороны – завтра поговорить снова не удастся.

— Решено, едем тотчас, - Фустов поднялся на ноги. – Лидия, Юзеф, жду вас в экипаже.

И энергично направился к дверям.

— Время позднее… - господин Вильчинский тяжело проехал ножками стула по паркету. Я торопливо крепила шляпку. - Вас маменька-то не потеряет, Лидия Гавриловна?

Любопытно, что бы ответил этот грубиян, если бы знал, что мою маму убили много лет назад. Устыдился бы хоть немного? Но говорить этого я, конечно, не стала – не закончив со шляпкой, покинула его кабинет, гордо неся голову.

* * *

Генерал Антон Несторович Хаткевич нынче и правда был дома. Грузный мужчина лет пятидесяти с аккуратно остриженными бородой и усами на манеру императора Александра. Одетый в алый бархатный шлафрок, съехавший с одного плеча, и домашние туфли. Одна туфля была на ноге, вторая валялась у самого порога.

Я почти наяву увидела, как его превосходительство, ленясь подняться с дивана, швырял этой туфлей в дверь, дабы подозвать слугу.

Едва ли Хаткевич ждал визитов в такой час, однако появлению полиции как будто не удивился. Или же он не мог чему-то удивиться в силу определенных причин: генерал был пьян.

Он принял нас не в той милой голубой гостиной с роялем, где я подслушивала разговор горничных, а в кабинете, больше похожем на захламленную спальную. Сам возлежал на продавленном кожаном диване, чуть прикрытый измятым пледом.

Едва вошли, взгляд мой уперся в опустошенную бутылку виски, живописно лежащую на полу в лужице из того же напитка. Зато на резном столике подле дивана стояла початая бутылка простой русской водки с названием «Хлъбное столовое вино».