– И что теперь вы сделаете? – Андрей тяжело смотрел на меня. – Расскажете остальным? Впрочем, делайте что хотите, мне все равно.

Он отвернулся от меня к окну, давая понять, что ни говорить, ни каяться не намерен. Мы находились в библиотеке, дом пока выглядел тихим, но скоро сюда приедет полиция во главе с Платоном Алексеевичем, и я должна буду кратко пояснить им роль Андрея в этой истории. Суть этой роли я примерно представляла, но о деталях мог поведать лишь он сам. Мне нужно было его разговорить во что бы то ни стало.

– Через два часа здесь будет полиция, – сухо сообщила я, усаживаясь в кресло. – Когда я расскажу им о цели вашего пребывания в усадьбе, к вам возникнет уйма вопросов. И наверняка вы станете главным подозреваемым в убийстве вашей сестры.

Андрей все-таки обернулся.

– И в убийстве Григория, разумеется, – добавила я. – Да и по поводу такого своевременного самоубийства нотариуса Синявского вам обязательно станут задавать вопросы.

– Синявский выбросился из окна сам, – с заминкой ответил Андрей, – а дача взятки – это не преступление.

– Может быть, – согласилась я и отметила, что дача взятки с его стороны все же имела место быть. – Однако задавать вопросы вам все равно станут. И будут трепать имя – имя вашего отца. Я имею в виду Миллера, это ведь его вы зовете отцом, а не Тихона Самарина? Вы действительно хотите ославить подобным образом человека, который вырастил вас и который дал вам все?

Я видела теперь в глазах Андрея смятение, он рассеянно опустился на софу и снова поднял взгляд на меня.

– Лидия, я прошу вас… – выдохнул он, – не нужно им ничего говорить. Это действительно дойдет до отца, а он поймет все неправильно. Вся эта затея с наследством, с подделкой завещания – действительно моя идея, но я хотел всего лишь, чтобы Лиза жила в достатке. Это ее усадьба, в конце концов! Ее по праву рождения! То завещание, которое действительно составил Эйвазов, – по нему дом отходил Василию, а Лиза попадала бы полностью под его власть. Ей бы не было жизни здесь, они бы извели ее.

– Где вы взяли деньги на подкуп Синявского и лакеев? – спросила я, пока он не опомнился.

– Я нищий, по-вашему?! – возмутился Андрей. Впрочем, быстро опомнился и сник. – Синявский согласился подождать, покуда Лиза вступит в права наследования. Он много запросил, но все же это того стоило… Лиза не хотела в этом участвовать, не думайте – она не желала зла своему мужу и даже в ту избу ходила, чтобы… словом, чтобы вылечить его. Моя мать делала то же самое, когда я был болен, и Лиза решила, что это работает. И подделывать завещание она не хотела, но пошла у меня на поводу. Она всегда подчинялась…

Начало разговору было положено, и дальше Андрей, будто освободившись от запрета на молчание, говорил сам, а я лишь задавала изредка наводящие вопросы.

Андрей с рождения был болезненным и слабым ребенком. Такая болезнь, как астма, в годы его детства была еще совершенно не изучена – ее и именовали-то не астмой, а разновидностью одышки, считая лишь следствием различных заболеваний. Чудовищные приступы удушья настигали его то часто, то реже, совершенно не поддаваясь никакой системе. Хотя нет, Софья Самарина, его мать, систему видела, будучи уверенной, что на ее сына насылают порчу соседи и родственники, с которыми она и без того давно уже конфликтовала. К врачам Самарина не обращалась принципиально, считая, что от них один лишь вред, а лечила сына сама – травами, отварами, ведовством. Особенно действенным она считала заговор, который нужно было делать над кровью мыши или птицы, для этих целей и была сколочена изба в парке – подальше от любопытных глаз. Помогало ли это, или же Андрея хранили какие-то другие силы, но первый приступ, который действительно едва не стоил ему жизни, случился с ним только на седьмом году жизни. Начавшись вечером, приступ длился всю ночь, в течение которой Андрей так и не смог ни разу вдохнуть полной грудью – его спас доктор Миллер, вызванный кем-то из домашних вопреки воле Самариной.

Но после того случая Миллер стал чаще бывать в доме, хотя болезнь приобрела уже столь серьезные формы, что мальчик сох на глазах. С кошками, коих у Самариной никогда не бывало меньше пяти штук и которые бродили по дому где им вздумается, доктор все же это не связывал.

Лиза в отличие от Андрея росла совершенно беспроблемным ребенком. Она была на два года младше брата – тихая, мечтательная и какая-то совершенно незаметная на фоне бушующих в доме страстей. Воспитанная авторитарной матерью, которая в ежовых рукавицах держала весь дом, Лиза редко имела собственное мнение по какому-либо вопросу – она любила мать, потому что не любить было нельзя, любила брата, потому что он хоть и старший, но болезненный и ему нужно потакать во всем. Трудно сказать, что творилось на душе у этой девочки, но она казалась всегда всем довольной.

Когда Самарина покончила с собой, Лизе едва исполнилось шесть. Родственники у нее имелись лишь со стороны отца, и то очень дальние, даже фамилию они носили другую. Родственники эти сами имели пятерых детей, жили крайне бедно, но Лизу все же забрали к себе – приучили быть еще тише и еще незаметнее. Забрали бы они и Андрея, но доктор Миллер не позволил, однозначно заявив, что без должного ухода мальчик умрет. Он поселил восьмилетнего Андрея в своем доме, лечил и выхаживал как мог. У Фридриха Миллера и его жены не было детей – единственный сын умер в возрасте трех лет, а других Бог не дал. Быть может, поэтому доктор, как и его жена, очень быстро привязались к ласковому и доброму мальчику. А на поправку Андрей пошел довольно быстро, потому как постоянного раздражителя в виде кошачьей шерсти в доме Миллера не было, да к тому же именно в эти годы об астме стали много говорить и писать научные труды. Появились способы диагностики и лечения.

Что касается новых хозяев усадьбы, то вышло так, что Миллер очень быстро подружился с Максимом Петровичем. Он действительно был свидетелем ужасной сцены, что устроила Самарина в день приезда, да и после заглядывал часто, наблюдая здоровье беременной жены Эйвазова. Именно ее страх перед всем, что связано было с Самариной, помешал доктору Миллеру признаться, что мальчик, живущий в его доме, имеет к этой Самариной самое прямое отношение. Эйвазовы сами решили, что Андрей – сын Миллера. А тот не считал нужным переубеждать.

– Через год я был здоров полностью, однако отец… – Андрей запнулся и посмотрел на меня. Добавил твердо: – Я привык звать доктора Миллера отцом. Он меня вырастил и воспитал, как бы там ни было. Отец так и не отправил меня к родственникам и Лизе. Он все еще жил под Псковом, был дружен с Эйвазовыми и без конца говорил про Ильицкого, – Андрей криво улыбнулся, – так превозносил его ум, любознательность и силу воли, что временами я даже ревновал отца к нему. Наверное, чтобы познакомиться с этим загадочным Ильицким, я и предпочел военную карьеру медицине, поступив в Константиновское училище. Признаться, мне действительно было интересно, кто те люди, которые живут теперь в нашем доме, в нашей усадьбе, но на тот момент кроме банального любопытства мной ничего не двигало. С Ильицким мы сошлись легко, просто на удивление… Правда, и ссорились часто – не думайте, Лидия, что то, что вы наблюдали на заднем дворе усадьбы, единичный случай. Однажды у нас даже до дуэли дошло – давно позабыл, что именно нас поссорило, но отлично помню, как целился в него, как понял, что не смогу выстрелить, и как первым опустил оружие… Я всегда шел на перемирие первым. Даже до того, как вознамерился во что бы то ни стало познакомиться с родственниками Ильицкого и стать другом семьи.

– Так все же это была ваша идея, – констатировала я. – А Лизавету вы решили использовать, чтобы быть ближе к Эйвазовым, верно?

– Использовать… – глухо повторил Андрей. – Из ваших уст это звучит так, что я становлюсь сам себе противен.

– А прежде вы что же – не понимали, насколько это отвратительно? Ведь ваша сестра не любила никогда Эйвазова, она в дочери ему годилась, а не в жены!

Впрочем, я тут же пожалела о своем слишком эмоциональном выпаде – Андрей замолчал и, казалось, снова замкнулся.

– Она не была против, – наконец отозвался он, глядя в сторону. – Я бы не настаивал, откажись она сразу. Я придумал, как познакомить их, а после Лиза сказала, что Эйвазов очень хороший человек и что когда-нибудь она, наверное, даже сможет полюбить его. Я встретил Лизу на второй год после поступления в академию Генштаба, Ильицкий тогда уже отбыл в армию. Встретил случайно и сперва даже не поверил, что это в самом деле она. Мой отец пытался разыскать ее раньше, но не нашел тех родственников по прежнему адресу. Они уехали, и мы совершенно потеряли с ними связь. Я уже и не думал, что найду когда-нибудь сестру. Выяснилось, что все эти годы Лиза жила в Петербурге. Образования она фактически никакого не получила – лишь окончила курсы телеграфисток и в шестнадцать лет пошла работать. Я подавал телеграмму и едва дара речи не лишился, когда узнал ее. Лизе трудно пришлось. Она снимала отвратительную маленькую комнату, зарабатывала на жизнь работой на телеграфе и шитьем. Самое ужасное, что и я ничего не мог ей дать – я был слушателем академии и сам жил на содержании у родителей. Разумеется, отец не отказал бы взять Лизу к себе, но… я был уверен, что Лиза заслуживает большего. Мне казалось, что она должна стать хозяйкой в усадьбе нашей матери. В этом была бы хоть какая-то справедливость, согласитесь?

Я не ответила и даже не смотрела теперь на Андрея, но была отчего-то уверена, что сама Лизавета, будь она хоть сколько-нибудь способной отстаивать собственное мнение, предпочла бы стать воспитанницей доктора Миллера или продолжать работать телеграфисткой. Мне казалось, что она была бы в этом случае гораздо счастливее. Мужчины едва ли поймут.

Вместо ответа я спросила снова:

– Этот перстень с монограммой «М» – он ведь принадлежал Лизавете? Как он оказался у Григория?

– Да, он принадлежал Лизе. Это кольцо досталось ей от нашей матери, а я и не знал о его существовании, пока не заметил его у нее случайно пару лет назад. И пришел в ужас, поняв, что через этот перстень кто-то может догадаться о ее отношении к роду Самариных-Масловых. Я велел ей избавиться от него любым способом – она подчинилась как обычно, но, кажется, это стало еще одной причиной нашего отчуждения. Мы не очень-то ладили с ней, как вы, наверное, заметили… Видимо, этим перстнем она заплатила цыгану – тот помогал ей с избой и выполнял какие-то другие поручения.

– Вы знаете что-то о смерти Максима Петровича? Что Лизавета сказала ему тогда?

– Толчком послужил, конечно, тот разговор о моей матери на веранде, – отозвался Андрей. А потом добавил едко: – Так что в этом есть и ваша вина – я едва ли стал бы рассказывать все сам, не спроси вы об этом. Лиза мне призналась позже, что, услышав эту историю целиком, увидев реакцию Натали и других, она не совладала с собой – поднялась к Эйвазову и призналась ему, что она дочь Самариной. А тот пришел в ярость. Он знал уже от Натали о Лизиных походах в избу и манипуляциях с грызунами и решил, что она в этом доме с целью извести его и его детей. Чем все кончилось, вы знаете.

Глава тридцатая

Настенные часы показывали уже десять минут четвертого, когда мы с Андреем заканчивали разговор. Платон Алексеевич не терпел отсутствия пунктуальности, мне нужно было скорее идти.

– Вы осуждаете меня? – спросил вдруг Андрей, когда я уже поднялась, чтобы выйти. Наверное, он понял мой ответ без слов, потому что сам отвел взгляд. – Она не должна была умереть. Не должна была. Вы ведь знаете, кто ее убил? Скажите мне, если знаете!

– Ищете виноватого? – спросила раздраженно. – Так знайте, что вы сами же ее и убили. Пусть не вы затянули на ее шее петлю, но убили ее вы.

Я хотела добавить еще, что не будь того поддельного завещания, Лизавета осталась бы жива, но сдержалась. Все же это чересчур жестоко. Кроме того, взгляд Андрея сделался сейчас очень решительным и недобрым – нельзя было называть ему имя убийцы. Потому я просто поскорее вышла.

Мне нужно было теперь разыскать Дашу, но долго искать и не пришлось. Она начищала настенный подсвечник у самой двери в библиотеку, усердно делая вид, что страшно занята работой, а вовсе не подслушивает. Надо сказать, что с момента объявления ее невестой Василия Максимовича никто в доме уже не смел обращаться к девушке как к горничной – она не занималась уборкой отныне, а лишь прогуливалась по дому и парку в собственноручно сшитых господских платьях. Платья были модных фасонов, дорогих материй, хотя могли бы быть чуть более аккуратно сшитыми и в чуть менее аляповатых расцветках. Так что сейчас Даша, чистящая подсвечник в вычурном платье с обилием рюша и искусственного жемчуга, смотрелась особенно нелепо.

– Даша, оставьте это, прошу, – улыбнулась я, мягко вынимая из ее рук тряпку и беря под локоть, чтобы увести в гостиную.

– Что вы, Лидия Гавриловна, у меня еще дел полно! – Та пыталась сопротивляться, не желая входить в комнату, где, как уже она знала, ждут полицейские.

– Это ненадолго, – я раскрыла дверь, не давая уже ей возможности сбежать, – прошу…

Замешкавшись на пороге, Даша все-таки вошла.

Платон Алексеевич действительно был уже в гостиной и без выражения глядел на меня из-под бровей. Чуть дальше стоял Севастьянов, страшно недовольный, что главенство больше не принадлежит ему; и Кошкин, как всегда, настороженный.

– Прошу прощения, господа, что заставила ждать. – Легко поклонившись, я прошла и села в одно из кресел.

– Не понимаю… у вас появились какие-то новые сведения для следствия? – раздраженно спросил Севастьянов, тоже присаживаясь.

– Можно сказать и так, – пожала я плечами, а потом повернулась к Даше: – Как Митенька? Здоров ли?

– Вполне, Лидия Гавриловна… – с заминкой ответила девушка.

– Я рада, что та ночь, когда его кроватку вы неосмотрительно передвинули к окну, прошла для малыша без вреда. Кстати, зачем вы ее передвинули? Ведь прежде она всегда стояла у стены? Там ей самое место, а из окна ужасно дует.

Даша испуганно взглянула сперва на меня, потом на Платона Алексеевича, хмуро нас слушающего. Но пролепетала она лишь что-то невразумительное.

– Очевидно, это было проделано для того, чтобы я, качая люльку, села возле окна и просто не имела бы шанса не увидеть ваш спектакль.

– Вы, Лидия Гавриловна, хотите сказать, что увиденное вами той ночью было подстроено? – насторожился Платон Алексеевич. А потом перевел взгляд на Дашу: – Это правда?

Даша теперь вовсе молчала, только глаза ее начали испуганно бегать. Но потом все-таки губы ее задрожали, и она произнесла плаксиво:

– Я не виновата! Я не делала ничего, ей-богу, это он меня заставил! Это все он!..

– Кто? – в один голос спросили Севастьянов и Кошкин.

А Даша, закрыв лицо руками, громко разрыдалась.

– Тот, у кого имелся самый очевидный мотив, – ответила я за нее. – Вы знаете, господа, что иногда я… словом, интересуюсь тем, чем интересоваться мне совсем не следует. И должна признать, что это сыграло со мной злую шутку. Меня вынудили смотреть, как некий мужчина уводит в парк женщину в белом плаще – в том самом, в котором я прежде видела Эйвазову. Разумеется, увидев этот плащ снова, я и мысли не допустила, что это была уже не Эйвазова, и на этом заблуждении следствие построило целую теорию, будто убийцей является ее спутник. Спутник – а не тот, кто более всех подходил на роль убийцы. У Василия Максимовича был веский мотив, была личная неприязнь к Лизавете Тихоновне, но его неопровержимое алиби делало ничтожным все. Зато, если допустить, что Эйвазову убили не в ту ночь, когда решило следствие, а сутками раньше, когда Василий Максимович еще был в доме, – все встает на свои места.

Пока я говорила, Даша рыдала, не умолкая ни на секунду. Севастьянов смотрел на меня пораженно, а Кошкин с недоверием. О чем думал Платон Алексеевич, я, как обычно, понять не могла.

– Так это вы, Даша, изображали Елизавету Тихоновну в ту ночь? – спросил наконец Севастьянов. – А та, выходит, была уже мертва к этому времени?

Даша закивала, не прекращая плакать:

– Он меня заставил… я и плащ сшила такой же точно, как у Лизаветы Тихоновны, только под свой рост, и ссадину эту на щеке… румянами нарисовала. Я хотела сперва Наталью Максимовну к окошку позвать, а потом увидела вас, Лидия Гавриловна, в коридоре, и решила, что так даже лучше…

– Эйвазову убили на сутки раньше, чем мы все думали. Она отправилась в избу одна и ночью, как часто делала это, а Василий Максимович пошел следом, – сказала я, когда Даша снова замолчала. – Вскрытия не проводили, так как причина смерти была очевидной. Да и мнения доктора Берга никто не спрашивал. А он меж тем вполне допускает, что мы ошиблись с датой смерти.

Сомневался, казалось, один Кошкин:

– А кто же тогда изображал мужчину рядом с вами? – спросил он Дашу. – Ведь был же мужчина? А Василий Максимович совершенно точно находился в это время в Пскове.

– Мужчину изображал цыган Григорий, – снова ответила я, когда поняла, что ответа от рыдающей Даши мы не дождемся. – Едва ли он понимал, с какой целью Даша просила его это сделать. Или он все знал?

Я испытующе смотрела на девушку, и та сдалась:

– Нет, не знал он ничего. Васи не было – он перед отъездом наказал только найти какого-нибудь мужчину да разыграть все это. А кого я могла найти, кроме Гришки?! Он давно ко мне подкатывал… сразу и согласился. Плащ я взяла из избы, трость – Васину и шляпу тоже его.

– Но потом, когда стало известно об убийстве, Григорий все понял, так? Стал требовать денег за молчание – но поплатился жизнью.

– Доказательства есть? – мрачно спросил в повисшей тишине Платон Алексеевич. – И будете ли вы, Дарья Никитична, с нами сотрудничать? Вы ведь молодая мать, суд, возможно, это учтет.

Даша порывисто закивала:

– Буду, буду! Я все скажу! Я ведь не хотела, чтобы до убийства дошло – это он меня заставил! Я бы сама ни за что…

– И все же доказательства нужны, – прервал ее Платон Алексеевич. – Нож хотя бы. Куда Василий Максимович его дел?

– Не знаю…

– Нож он в колодец наверняка скинул, – отозвался Кошкин, – там, в Масловке, колодец стоит почти напротив дома Гришки. Не найдем.

– Чего уж не найдем? – возразил Севастьянов запальчиво, – у нас ребятки не хуже ваших, Платон Алексеич, питерских – слазить можно в колодец!

– Да там наверняка не один десяток таких ножей, – упорствовал Кошкин.

– Кто знает – может, повезет!

– Господа! Господа… – робко прервала я их спор. – Доказательства есть, уверяю вас. Вы можете сделать запрос на телеграф и получите дословный текст телеграммы, которую Дарья отправила Василию Максимовичу после того, как Григорий начал требовать у нее деньги. Ведь была такая телеграмма, Даша?

Та снова закивала, как будто только что вспомнив.

– И можно допросить кучера Никифора, который подтвердит, что в день приезда Василия Максимовича высадил его не в усадьбе, а в Масловке под предлогом, что тот хочет прогуляться пешком…

* * *

Вскоре следователи ушли, посчитав, что Васю нужно арестовать немедленно. Я же вместе с Дашей осталась в гостиной – нельзя было, чтобы она предупредила Василия Максимовича или вовсе сбежала. Даша не рыдала уже, но всхлипывала тихонько и то и дело надрывно вздыхала:

– Что будет?! Что теперь со мною будет… я ведь ни в чем не виновата, Лидия Гавриловна, вы скажите им!..

Она всячески настаивала, что смерти Лизавете не желала и что вообще не знала ни о чем – мол, Вася заставил ее устроить спектакль, не сообщив даже, что барыня уже мертва. Потом вдруг сбивалась, путалась и пыталась доказать, что отговаривала Васю от убийства, то есть фактически признала, что знала обо всем заранее. В общем, я не удивилась бы, узнав, что пока Эйвазов душил свою мачеху, девушка стояла рядом и наблюдала. А то и вовсе весь замысел принадлежал ей… Посему мне было практически все равно, что станет с Дашей. Вот только ребенка ее жаль: как жить с осознанием, что твои родители – убийцы.

Хоть бы эта история получила как можно меньше огласки…

А потом я вдруг отчетливо услышала выстрел. Даша вскинула голову, ахнула и медленно произнесла:

– Они убили его…

Она не рыдала теперь, однако слезы сплошным потоком хлынули из ее глаз.

Я же тотчас бросилась из комнаты, выбежала в холл и первым делом увидела Андрея, стоящего в проеме дверей в столовую спиною ко мне. В руке его был револьвер – еще даже немного дымившийся. Я не совладала с собой и вскрикнула, а он тотчас обернулся.

– Жаль, что мы не встретились в другой раз, Лиди… – Андрей криво улыбнулся, а у меня от той улыбки обмерло сердце.

Целую вечность, казалось, я смотрела на то, как Андрей подносит дымящееся дуло револьвера к своему виску. Я не шевелилась, не вскрикнула, не попыталась его остановить. Я, наверное, уже смирилась с неизбежным, когда руку Андрея с револьвером перехватил Ильицкий, вылетевший из столовой.

– Ты что?! Ты что!.. – кричал он, пытаясь отобрать оружие, а в глазах Евгения стоял неподдельный страх.

Мне же сделалось по-настоящему дурно. Я устояла на ногах, однако происходящее теперь воспринимала как-то отрывочно, будто во сне.

Андрей, выпустив из рук револьвер, скрежетал зубами от бессилия, упершись лбом в плечо Ильицкого, а тот, страшно взволнованный, что-то ему говорил. Пройдя мимо них в столовую, я сразу увидела Васю, лежащего на полу в разливающейся под ним луже крови. Глаза его смотрели в потолок, и совершенно точно, что он был мертв. Над ним рыдала Натали, пытаясь дозваться до уже мертвого брата. Я хотела было подойти к ней, протянула руку, но Натали неожиданно зло меня оттолкнула:

– Не подходи! Ты добилась своего, Лиди, добилась! Уходи, я не желаю видеть тебя, уходи!

И разрыдалась пуще прежнего, бросившись уже не к брату, а к Мише.

Эти ее слова я слышала отчетливее, чем увещевания всех остальных. Они долго еще звучали в моей голове. Меньше чем через час я покинула усадьбу.

Что касается Даши, то, воспользовавшись суетой в доме, она исчезла в тот день – больше никто из домочадцев ее не видел. Митенька же остался на попечении родственников, и можно было только надеяться, что судьба убережет его, не позволив никогда узнать правду о родителях.

* * *

Мне же нечего было больше делать в этом доме – право, я разрушила здесь все, что могла. Через полчаса я уложила свои вещи и спустилась во двор, где в коляске уже дожидался меня Платон Алексеевич. Однако дядюшка смотрел не на меня, а куда-то в сторону, поверх кустов сирени.

– Что это там? – спросил он. – Никак горит что-то?

Я живо обернулась и действительно увидела столб черного дыма в лесу за парком. И тотчас поняла, что это горит изба Лизаветы. О причинах думать не хотелось.

– Платон Алексеевич, давайте поскорее уедем, прошу вас, – попросила я.

Коляска уже выезжала за ворота, когда я услышала окрик:

– Никифор! Стой!

Это был Ильицкий.

Кучер остановил ненадолго, и он догнал нас. Без приглашения забрался внутрь и уселся напротив нас с дядюшкой. Потом только спросил:

– Вы на вокзал? Дозвольте я провожу, я ведь даже не поблагодарил вас… и вас, Лида.

– Не утруждайтесь, – резко ответила я, стараясь не смотреть на него.

– Что уж ты, Лиди, пускай молодой человек проводит. Не груби. – Платон Алексеевич глядел на меня строго, хотя именно в этот момент мне казалось, что глаза его улыбаются.

Впрочем, я готова была спорить, что Ильицкий не собирался покидать коляску вне зависимости от позволения дядюшки. Коляска тронулась.

– Натали так и не вышла вас проводить? – спросил Евгений зачем-то.

– Натали ненавидит меня.

– Она не умеет ненавидеть. Скоро она все поймет и простит вас, вот увидите.

Я почувствовала, что к горлу снова подступают слезы. Лучше бы он вовсе не поднимал эту тему! Не знаю, когда я смогу думать о Натали спокойно.

– Может быть, поймет, но не простит. Я бы не простила.

– К счастью, она – не вы.

Более мы не разговаривали. Платон Алексеевич пытался поддерживать беседу – до вокзала как-никак путь неблизкий, – но Ильицкий отвечал ему сухо и невпопад, а я делала вид, что и не слушаю их, отвернувшись в сторону.

Однако признаюсь, что тогда в сердце моем с новой силой вспыхнула надежда. Он так бежал за коляской – зачем? Может быть, чтобы сказать те самые слова, которые я так хочу услышать?

Уже на перроне в Пскове, когда денщик Платона Алексеевича давно унес багаж, а большинство пассажиров устроились на своих местах, мы все еще стояли втроем, и мужчины говорили о вещах, неинтересных им обоим.

Когда раздался первый гудок, Платон Алексеевич демонстративно поглядел на часы и заметил:

– Что ж… нам, Лиди, пора бы идти.

– Да, вам пора, Платон Алексеевич, всего доброго! – В голосе Ильицкого чувствовалось нетерпение. Он и сам тотчас понял неуместность своего тона и поспешил добавить с совершенно фальшивой учтивостью: – Еще раз от души благодарю вас за все, Платон Алексеевич.

– Н-да… так пойдем, Лиди? – Платон Алексеевич выжидающе посмотрел на меня. Лишь убедившись, что сейчас я никуда идти не намерена, снова произнес: – Н-да… тогда я пойду один. Найду места. Жду тебя самое большее через три минуты.

Он без слов приподнял шляпу, прощаясь с Ильицким, и направился к вагону, оставив нас наедине. Можно ли на вокзале быть наедине? Пожалуй. В любом случае другим встречающим-провожающим не было до нас никакого дела.

Я нервничала все сильнее, буквально слыша, как тикают часы, отсчитывающие те три минуты. И в конце концов заговорила первая, понимая, что иначе мы так и будем молчать.

– Это ты поджег избу?

– Я, – неохотно признал Ильицкий, – давно нужно было это сделать.

И снова повисло молчание. Я то стягивала, то надевала перчатку и безотчетно посматривала на поезд. Молила машиниста подождать. Сколько ждать?.. Боже, да чтоб произнести те слова, которые я мечтала услышать, достаточно половины минуты! Да одного взгляда достаточно!

Но Ильицкий на меня не смотрел. Он барабанил пальцами по рукоятке трости и ни разу не поднял глаза на мое лицо. Беспокоился отчего-то, и иногда мне казалось, что он мучительно подыскивает слова. Слова для прощания или те самые слова? Все-таки мы решительно не умеем разговаривать друг с другом… Наверно, у нас и впрямь нет будущего.

Раздался протяжный гудок – уже второй. Мне просто надоело ждать. Я не могла так больше.

– Знаешь, – резче, чем нужно, заговорила тогда я, – оказывается, Лизавета ходила в ту избу, надеясь вылечить Максима Петровича. Я вот только гадала все, чего ради она пошла туда в последний раз, когда Максим Петрович был уж мертв. Точно теперь никто не ответит, но сама я все больше убеждаюсь, что она попробовала повысить свои умения – выучиться делать привороты. Или как это у них, у ведьм, называется?! – Я злилась на него. Как же я злилась! – И видимо, у нее вполне неплохо все вышло. Я пойду, пожалуй, Евгений Иванович…

– Лида, постой! – Он дернулся ко мне и даже позволил себе схватить меня за руку. – Не работают ее привороты. Плохая из Лизы ведьма.

Он произнес это, цепко глядя мне в глаза. И теперь я внезапно поняла: он не подыскивает слова. Он борется с собою, чтобы не сказать те слова случайно. Борется, чтобы смолчать.

И в итоге вымолвил лишь:

– Прощай.

Однако руку мою так и не отпустил. Как будто его «Прощай» было вопросом. Возможно, мне и стоило что-то сказать. Возможно, это даже изменило бы исход того незабываемого майского дня. Но я все еще была слишком зла на Ильицкого – за его глупую неуместную нерешительность, причины которой я не понимала. Потому я с силой выдернула руку и, не попрощавшись, бегом направилась к вагону.

* * *

На той же неделе Ильицкий отбыл в свою часть, расквартированную сейчас в Асхабаде[35], а чуть позже был командирован южнее, на границу с Афганистаном. Граница та считалась весьма условной из-за постоянных неконтролируемых набегов афганцев: русские солдаты и офицеры гибли там почти ежедневно. Андрей, осужденный за убийство, был направлен туда же – и многие сочли это слишком суровой мерой.

Но я этого пока не знала, а только смотрела из окна тамбура на Евгения Ильицкого – видела, как беспокойно метался его взгляд по перрону, видела даже, что он едва сдерживается, чтобы не войти в вагон следом. А потом прозвучал третий гудок, и поезд медленно тронулся, увозя меня обратно в Петербург.