Просмотр фотографий ничего существенного нам не дал.

Я снова качнула головой:

– Этого я не видела. Он появился откуда-то сбоку и достаточно неожиданно… возможно, тоже спустился с веранды, а возможно, просто повернул из-за угла.

В половине одиннадцатого я пришел на конспиративную квартиру на улице генерала Ватутина. Проживающий в ней старик при моем появлении собрался и ушел. Отсутствовать он должен был не менее часа. Если бы старика не было дома, я открыл бы дверь своим ключом и задернул бы шторы в спальне, что для хозяина означало: «Вход запрещен». За пять минут до полудня на углу соседнего дома появился неброско одетый мужчина. Он остановился, закурил. Я открыл форточку на кухне: «Все в порядке, можешь заходить».

Снова и снова я прокручивала в памяти тот эпизод, но так и не могла понять, откуда именно он появился: все мое внимание занимала тогда фигура Эйвазовой.

Итальянцу было сорок девять лет, из них почти шесть он работал на меня. В наших отношениях было два перерыва: когда я отбывал ссылку в Верх-Иланске, и когда Итальянец сел на год по пустяковому делу. Завербовал я Итальянца в 1982 году, через пару месяцев после окончания Омской высшей школы милиции. В Заводском РОВД о его вербовке знал только Вьюгин.

– Так, говорите, это было в одиннадцать?

– Как тебе это удалось? – спросил изумленный Сергей Сергеевич. – Вербовка такого агента – это высший пилотаж.

– В половине двенадцатого, – поправила я, хотя наверняка Севастьянов ошибся нарочно, проверяя меня.

Я скромно отмолчался, рассказывать о вербовке было нечего. Итальянец сам предложил стать моим агентом.

– Ясненько… – Севастьянов вновь переглянулся с Кошкиным и, окончательно забывая о манерах, присел на край стола рядом со мной. – Лидия Гавриловна, а скажите-ка, какие у вас отношения сложились с Эйвазовыми и гостями дома? Были у вас с кем-то конфликты? Или, быть может, вам доводилось конфликты наблюдать?

– Пока ты молодой и мозги у тебя не замусорены, мы можем продуктивно поработать, – сказал он. – Мои условия – «свободный поиск», полная зарплата, контакт в одни руки. Кроме тебя, я ни с одним ментом разговаривать не стану.

– Эйвазовы, как и их родственники и гости, замечательные люди – я нашла в их лице множество друзей, и у меня со всеми ровные и теплые дружеские отношения.

За время нашего сотрудничества я дважды спасал Итальянца от тюрьмы. Помог бы и в третий раз, но он сам отказался: «Мне надо попасть в зону, должок одному фраеру отдать». Свою первую судимость в далеком 1957 году Итальянец получил за соучастие в убийстве, так что как он собирался отдавать долг, я спрашивать не стал.

Кажется, я чуть переусердствовала с патокой и два раза употребила слова с корнями «друг». Будь в этой комнате Ильицкий, он непременно бы ухмыльнулся и вставил какой-нибудь едкий комментарий.

Итальянец вошел в квартиру, крепко пожал мне руку.

– Да? – изумился в ответ Севастьянов. – А один… из свидетелей сказал, что у вас с господином Ильицким постоянно случались эти самые конфликты. Каждый день буквально.

– Что-то стряслось? – спросил я.

Пристав смотрел на меня испытующе, но на губах играла все та же неискренняя улыбка. В ответ и я улыбнулась как можно безобиднее:

– Взрыв во «Встрече» ты за событие не считаешь? – усмехнулся он.

– Так те конфликты были из-за политических убеждений. А разве знаете вы русскую семью, в которой не ссорились бы за столом из-за политики? Евгений Иванович замечательный человек, у него отличное чувство юмора, которое, правда, не все понимают…

У Итальянца была привычка часто и иногда невпопад усмехаться. Например: «Что ты куришь? «Родопи»? Ну, ну…» Вот и понимай, как знаешь, что означает это «ну-ну», сопровождаемое кривой ухмылкой.

– Ну да, ну да, – покивал Севастьянов. – А с остальными членами семьи у Евгения Ивановича какие отношения? Много таких, кто его чувство юмора не понимает?

– Я с этим взрывом спать ложусь и с ним встаю, – ответил я.

Да что ж он к нему прицепился, к Ильицкому?! Я уже начинала нервничать…

– Насколько мне известно, у него со всеми были ровные и теплые отношения, – осторожно сказала я.

– У нас то же самое, – Итальянец усмехнулся, закурил. – Вчера на поминках Тихона выступил Почемучка. В присутствии всех воров и авторитетов он говорит: «Я клянусь памятью Тихона, что все, повинные в его смерти, будут установлены и ликвидированы». Следом встает Муха и толкает такую речь: «Если к смерти Тихона причастны менты, всех на ножи поставим, никого не побоимся». Тут я воспользовался перерывом и позвонил тебе, стрелку забил. Вернулся, меня Муха к себе на кладбище потащил, кокаин нюхать. Я ему сто раз говорил: «Муха, я коксом не балуюсь», но он, сам знаешь, как привяжется, так не отстанет. Короче, приехали на участок, пришла эта сучка Стелла, принесла порошок. Муха нюхнул, дал всем по кругу по «дорожке» пройтись. Потом, смотрю, он похорошел, глаза заблестели, язык развязался. Я уже думал уходить, как Муха говорит: «Есть у нас в городе ментовская шайка, называется «Белая стрела». Если Тихон – это их рук дело, то я знаю, с кого начать». Муха думает с тебя начать, Андрей Николаевич.

– И дружеские еще, наверное? – уточнил Севастьянов.

– Да… – Надо мною, кажется, уже явно издевались.

– Вот дебил! – выругался я. – Был у меня с ним базар про «Белую стрелу», но совсем в другом русле. Скажи, Муха меня считает членом «Белой стрелы» или он думает через меня информацию о ней получить?

– А вот у нас имеются другие сведения… – Севастьянов выдержал паузу, поднявшись на ноги и пройдясь к противоположной стене. Мне в это время огромных усилий стоило не озираться испуганно на Кошкина, не впиваться ногтями в ладони и вообще вести себя так, словно мне дела нет до Ильицкого и до их сведений. Севастьянов продолжил: – Вы разве запамятовали, как однажды вошли в столовую и застали весьма пикантную сцену между господином Ильицким и убиенной Елизаветой Тихоновной?

– Муха считает тебя за темнилу, мол, ты в курсе «Белой стрелы», но всем лапшу на уши вешаешь, что ее вообще не существует.

Он снова впился в мои глаза цепким взглядом, а я, по-прежнему не показывая волнения, думала о том, что если сейчас примусь выгораживать Ильицкого – мне все равно не поверят. Еще и друга в лице Кошкина потеряю. Но и «топить» его, разумеется, было нельзя: пристав и так невзлюбил Ильицкого.

– Итальянец, мы знакомы много лет. Клянусь тебе, я ничего конкретного о «Белой стреле» не знаю, так, слухи одни. Приезжал ко мне дружок из Новосибирска, у них, говорит, она есть, а у нас… У Мухи, что, ума не хватает сообразить, что по легенде «Белая стрела» первой кровь не проливает?

– Вы о поцелуе?.. – Я наклонила лицо, всем видом показывая, как смущена. – Право, я уже тысячу раз пожалела, что имела неосторожность рассказать об этом Андрею Федоровичу. Он домыслил бог знает что, а я всего-то видела, как они стояли рядом возле камина… Прошу вас, не будем больше об этом, мне ужасно стыдно, что я невольно оговорила Елизавету Тихоновну.

– Муха только обдолбанный понты пуляет, а как протрезвеет, осторожнее станет. Без разрешения Лучика он в пузырь не полезет, а вот на разговор тебя вызвать может.

– Нет уж, голубушка, придется нам на эту тему договаривать…

– Спасибо, что предупредил. Что по поводу Стеллы скажешь?

Сквозь напускную любезность Севастьянова чувствовались железные нотки, и я поняла, что мой маневр не удался: судебный пристав не собирался щадить чувства юной девицы. А возможно, и вовсе не поверил мне.

– Андрей Николаевич, мне кажется, что только мы с тобой вдвоем ее раскусили, для остальных она, как в детстве, – хрупкий безобидный ангелочек. Муха в последнее время орет на нее, но если кто на девчонку посмотрит, у него шерсть дыбом встает. Когда Стелла нам кокаин принесла, один бродяга улыбнулся ей, так Муха от ярости аж зарычал, затрясся, как припадочный.

– Так что же – не было никакого поцелуя? – спросил он прямо.

– Я думаю, дело будет так: еще пару лет Муха с ней поиграет и новую девчонку найдет. А Стеллу переведет в разряд домработниц или замуж выдаст. Если она уйдет от него в другую семью, Муха перекрестится и свечку в церкви поставит. А если она от него унижение примет, то Мухе – конец.

Первым моим порывом было применить все свои актерские таланты, чтобы пылко крикнуть: «Богом клянусь, не было!» – размашисто перекреститься и смотреть на Севастьянова честным взглядом. Уверена, у меня бы получилось. Но в этот момент я некстати вспомнила последний разговор с Андреем и его вопрос, такой простой и безыскусный – могла бы я за Ильицкого поручиться?

– Думаешь, она убьет его? – с сомнением спросил Итальянец.

Я смешалась, отвела взгляд и, не в силах больше разыгрывать хладнокровие, молвила едва слышно:

– Сто процентов! У Стеллы раздвоение личности: она прирежет Муху и будет искренне навзрыд плакать на его похоронах. Меня тут убеждали, что Стелла не сможет свою банду создать. Запросто! Сейчас перестройка, воровские понятия изменились, но не это главное. Плевала Стелла на все понятия! Она выросла среди воров, но воровской мир для нее чужой. Если она создаст свою банду, то это будет нечто совершенно нового типа.

– Я не знаю…

– Я бы к ней в подельники не пошел, – усмехнулся Итальянец.

Севастьянову этого хватило, он вновь бросил взгляд на Кошкина, и мне показалось, что он уже распоряжается об аресте. Потому заговорила пылко, понимая вместе с тем, что мои слова уже не будут услышаны:

С конспиративной квартиры я вернулся в управление и узнал неприятную новость: по приказанию заместителя прокурора области Шальнева задержали в качестве подозреваемого швейцара кафе «Встреча» Самошкина.

– Даже если этот поцелуй был – это всего лишь поцелуй, это ничего не значит. Я знаю, что Евгений Иванович очень хорошо относился к Елизавете Тихоновне, он любил ее… – выпалила я отчаянно.

– Зачем они это сделали, он ведь еще полторы недели должен был в ИВС сидеть по административному аресту? – спросил я у Клементьева.

– Любил?! – задрал брови на лоб Севастьянов, и я поняла, что опять сказала лишнее.

– Завтра из Москвы в прокуратуру проверяющие приезжают. Шальнев хочет им пыль в глаза пустить, мол, у нас есть реальный подозреваемый! Он ведь ничем не рискует. Не подтвердится участие Самошкина в групповом убийстве – освободит его из тюрьмы. Своя рука – владыка!

Хотя, собственно, почему лишнее?

– Да, любил, – повторила я уже спокойнее, – мне так казалось. Он всегда очень нежно к ней относился, я уверена, он не мог бы причинить ей зла. Я ручаюсь за это.

– Везде такая ерунда! – присовокупил я. – Воры хоронят своих лидеров на закрытых кладбищах, прокуроры – кого хотят, того арестовывают, а кого хотят – того освобождают. Не выживет Самошкин в следственном изоляторе. Вчера Почемучка поклялся убить всех причастных к взрыву в кафе, а тут такой случай, как не ответить делом на его призыв? Как только Самошкин заедет в общую камеру, тут же какой-нибудь прыткий арестант его грохнет и будет этим гордиться. За воровское дело на убийство пошел! Это не бытовуха, это престижно.

Последнюю фразу, к моему удивлению, я произнесла совершенно искренне и даже не задумываясь. И сразу я почувствовала, как легко мне стало – он ведь действительно не мог этого сделать.

– Я договорился с начальником тюрьмы, чтобы они содержали Самошкина в одиночке. Он вроде бы согласился.

Севастьянов, однако, меня уже и не слышал – я говорила в пустоту.

– Откуда в нашей тюрьме одиночные камеры? – удивился я.

– Да-да, хорошо, у вас есть еще какие-то сведения для нас?

– В карцере держать будут. Других одиночек нет.

– Нет…

– Если следствие затянется месяцев на пять-шесть, у Самошкина крыша съедет. Полгода в одиночке – он сам с собой разговаривать начнет.

– Тогда вы свободны, благодарю за помощь следствию.

– Тогда на него всех собак повесят и объявят организатором взрыва.

* * *

– Когда они опознание думают проводить?

– Что это было? – не прошло и пяти минут, как меня нашел в парке урядник Кошкин и, понизив голос до страшного шепота, задал вопрос. – То вы видели, как они целовались, то не видели! Вы шутить вздумали с Севастьяновым?!

– Завтра все наши фотографии к Самошкину привезут. Сколько в нашем управлении народу работает? Человек триста, не меньше? Привязала нас какая-то сволочь к этому взрыву. Не могли они пульт от бомбы к областному УВД подкинуть! Пускай бы Самошкин областных боссов опознавал, а то с нас решили начать.

– Мне совершенно не до шуток, Степан Егорович, – ответила я мрачно.

– Никого он не опознает, – уверенно сказал я. – Ни один идиот в своей собственной форме на убийство не пойдет.

– Чего вы добиваетесь?

– Я так же думаю, – согласился Клементьев. – Скажу больше: если взрыв – дело рук настоящих ментов, то после убийства пятерых человек им сам бог велел в швейцара обрез разрядить. После такого дела оставлять в живых главного свидетеля как-то неразумно.

Я подумала, что это даже к лучшему, что он нашел меня, – оглянулась по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого нет, и ненавязчиво взяла Кошкина под руку, решив прогуляться с ним, а заодно поговорить.

Вечером появился Айдар. Весь день он проработал без обеда, оголодал. Докладывая мне о результатах работы с девчонкой, Далайханов жадно поедал «Майские» булочки с повидлом.

– Я добиваюсь прежде всего, чтобы следствие вычислило убийцу. – Волнение мое давно прошло, теперь я была спокойна и могла трезво рассуждать. – А Севастьянов, взявшись за Ильицкого, идет по ложному пути. Ведь он подозревает именно его?

– Подозревает, – подтвердил Кошкин, – но для этого и оснований полно: вы лучше меня знаете этого Ильицкого – это же ужас что за человек! А руки его вы видели? Расцарапаны в кровь!

– Лена эта, Майкова, она тоже с «гусями»! Прикинь, она меня на полном серьезе спрашивает: «Какой мазью надо грудь мазать, чтобы сиськи быстрее выросли?» Я вначале ничего не понял, стал осторожно интересоваться, зачем ей это? Она говорит: «Надоело плоскодонкой быть, хочу, чтобы со мной старшие мальчики дружили».

Видела… Я почувствовала, как к щекам приливает кровь, и стыдливо наклонила голову. К счастью, Кошкин этого, кажется, не заметил.

– В Верх-Иланске старухи советовали озабоченным девчонкам куриным пометом грудь мазать.

– …И с Эйвазовой у него определенно какие-то отношения были, – запальчиво продолжал он. – И не просто какие-то, а любовные! Уж извините, что так прямо говорю. И про драку его с Миллером нам все известно, и про то, какой он вспыльчивый и несдержанный. А самое главное, никто не может с точностью сказать, где он был в ночь убийства. Он исчез в то же самое время, когда вы видели этого загадочного мужчину рядом с потерпевшей. Ведь вы его видели, Ильицкого! Разве не очевидно?!

– Андрей, о чем ты говоришь! Если бы я ей про помет заикнулся, она бы попросила достать его. Она шуток не понимает. Прикинь, сидим мы втроем: девчонка, я и Кравцова, инспектор ИДН. Когда девчонка начала про грудь говорить, инспекторша покраснела, не знает, куда глаза спрятать, а Лена эта шпарит: «Хочу грудь, как у нашей учительницы Надежды Григорьевны».

– Не очевидно, – упрямо возразила я. – А… где был хотя бы Миллер в ту ночь – тоже ведь никто подтвердить не может! Наверняка он сказал вам, что спал, но…

– Весело у вас было.

Кошкин во время моего запальчивого монолога даже не смотрел на меня.

– Еще как! Она у инспекторши при мне спрашивает: «У вас лифчик какого размера?» Кравцова на меня смотрит, я ей показываю: «Отвечай, не скажешь – обидится».

– Что? – не выдержала я. – У него есть алиби?

– Как я понимаю, Лена Майкова – девочка, к фантазиям не склонная?

– Да, есть, – подтвердил неохотно Кошкин. Помялся и добавил: – Одна из дам сказала, что была с ним в ту ночь.

– Прямолинейная, как указка в школе… Короче, она видела «тренера».

Наверное, в этот момент у меня было очень глупое выражение лица.

– Да ты что?! А чего раньше молчал, лифчиками мне голову морочил? Где она его видела? Кто он такой?

– Какая дама?

– Дама, словам которой можно верить. В общем, Севастьянов в его алиби не сомневается.

– Не спеши, я обо всем сейчас расскажу. Лена и Боря Прохоренко стали общаться с начала учебного года, до этого он ее считал слишком маленькой. Лена первая пошла с ним на контакт, предложила поцеловать ее. Боря первый раз в жизни поцеловал девочку и раскрыл перед ней свою душу, а в душе этой нет ничего, кроме мечты любыми путями вырваться из интерната и стать великим хоккеистом. Лена поддерживала его в мечтаниях. Она ведь вполне серьезно считает, что если человек решил стать выдающимся спортсменом, то обязательно им станет. Для нее никаких проблем в выборе жизненного пути нет: захотел стать космонавтом – поезжай на Байконур, лезь в ракету и лети на Луну. Сама она, кстати, хочет быть билетершей в кинотеатре.

Я же лихорадочно соображала, о какой даме он говорит. Едва ли о ком-то из горничных или дворовых девушек – увы, дамами их Кошкин называть бы не стал, а Севастьянов не поверил бы их слову так безоговорочно. Разумеется, это и не Ильицкая. Кто тогда – Натали?..

– Поближе к «тренеру», не отвлекайся.

Я ахнула, поняв, что кроме нее действительно больше некому. Но зачем она так сказала – Андрей ее попросил солгать?

– Наступила зима, Боря с Леной стали вечерами сбегать из интерната и ходить в соседние дворы, смотреть, как пацаны в хоккей играют. Где-то в начале декабря Боря говорит, что познакомился с настоящим хоккейным тренером, и тот возьмет его в некую спортшколу с хоккейным уклоном. Лена, естественно, поверила и даже не стала спрашивать, кто этот тренер, где с ним Боря познакомился и в какую спортшколу он его переведет. Недели за две до Нового года, в субботу, Лена и Боря гуляли по городу и около спортобщества «Динамо» встретили этого тренера-хоккеиста. Рассказываю, как это было. Мальчик и девочка идут через дворы на стадион «Металлист» посмотреть тренировку хоккеистов. Проходят мимо спорткомплекса «Динамо». С крыльца «Динамо» спускается мужик, машет им рукой и кричит: «Боря, завтра жду тебя на нашем месте!» Пока Боря открывал рот, чтобы ответить, мужик сел в автомобиль и уехал. На этом все.

– А сам Андрей Федорович подтвердил ли… слова той дамы?

– Она запомнила «тренера»?

– Нет, он, напротив, все отрицал, – морщась, ответил Кошкин. – Кажется, Миллер не вполне понимает, что здесь произошло, раз предпочитает играть в благородство. Сказал, что всю ночь был в своей комнате, крепко спал и ничего не слышал.

– Божится, что опознает при встрече, а словесно описать не может.

Меня же это расстроило еще больше: раз Андрей ее об этом не просил, значит, это правда… Значит, Натали и правда совершила подобную глупость. Хотя… возможно, мне стоит только порадоваться за них. И у Андрея, по крайней мере, есть алиби.

– Что она о нем помнит?

– А князь Орлов? – через силу спросила я. Наверное, я бы уже не удивилась, узнав, что и у него есть алиби подобного рода.

– Мужчина, старше тридцати лет. У нее все мужики старше тридцати лет пребывают в одном возрасте – «взрослый дядька». Одет в куртку «аляска» и меховую шапку. Русский, усов и бороды нет. Андрей, под это описание хоть кто подходит. По машине тоже ничего не вычислить: «Жигули», то ли «пятерка», то ли «семерка», бордового цвета. За рулем сидел водитель, а «тренер» сел в автомобиль как пассажир на переднее сиденье.

– Его светлость были одни, но вы же понимаете, Михаил Александрович вхож в такие круги и является столь значимой личностью, что… словом, Севастьянов даже допрашивать его не хотел. Лишь когда его светлость сами пришли в библиотеку и буквально потребовали, чтобы их допросили, как и остальных, Севастьянов оформил показания.

– На другой день Боря пошел на встречу один?

Я отлично понимала пристава: тому хочется выслужиться, раскрыв громкое преступление, но он отлично знал, кого имело смысл держать в подозреваемых, а в сторону кого и дышать не стоило. Окажись Михаил Александрович и впрямь убийцей, боюсь, Севастьянов не решился бы его арестовать. Интересно, что бы сделал Кошкин?

– Ты очень догадлив, Андрей Николаевич! Боря сходил на встречу, и «тренер» его отругал, что он в мужские секреты девчонку посвящает. С этого момента Прохоренко замкнулся и больше со своей подружкой не общался.

– А что вы думаете по поводу князя? – спросила я прямо.

– Боря о чем-нибудь, кроме хоккея, с ней разговаривал?

Кошкин лишь пожал плечами довольно равнодушно и ответил:

– Ни-о-чем! – по слогам ответил Далайханов. – Она хотела целоваться-обниматься, а он думал только о клюшках и шайбах. Андрей, я вымотался за день, есть хочу, отпусти меня домой.

– Его светлость такой же подозреваемый, как и все остальные. Тем более никто не может подтвердить его алиби. Севастьянов на его арест никогда не пойдет, но есть чины и повыше Севастьянова.

– Иди.

– То есть вы подозреваете всех, – констатировала я. – Должно быть, и меня тоже?

Далайханов быстро собрался. В дверях я остановил его:

Кошкин даже не удивился вопросу – похоже, размышлял об этом не раз:

– Айдар, так у Татьяны Кравцовой какого размера бюст?

– У вас тоже нет алиби. Даша видела вас около полуночи, но потом вы ушли. Севастьянов не думает, что убийцей могла быть женщина, но… вы знали о прачечной и о веревке. И вы единственная, кто утверждает, что с Эйвазовой был некий мужчина. А был ли он вообще, этот мужчина?

– Да пошел ты!

Я же в ответ только улыбалась, но несколько натянуто. Сейчас и наши доверительные беседы с Кошкиным виделись мне в другом свете. Почему он взялся мне обо всем рассказывать? Уж не для того ли, чтобы быть поближе ко мне и иметь возможность присмотреться? Наверное, и все сказанное им стоило мне ставить под сомнение – едва ли он со мною полностью искренен. Я поежилась и очень захотела вернуться в дом.

Мой друг и коллега хотел со злости хлопнуть дверью, но вспомнил, что мы сидим в одном кабинете, и общую дверь ломать не стал – аккуратно прикрыл ее за собой и пошел домой.

Когда знаешь, что за тобой наблюдают и изучают исподтишка, чувствуешь себя неуютно, вынуждена была признать я.

Однако, как ни хотелось мне поскорее свернуть беседу, Кошкин был мне еще нужен, потому я продолжила разговор:

– Что ж, надеюсь, дальше подозрений ваши мысли относительно меня не продвинутся. Все же я хотела спросить вас об Ильицком – он хоть как-то объяснил, где был вчера и в ночь убийства?

Глава 18

Кошкин шумно выдохнул – по-видимому, эмоций к Ильицкому у него уже не осталось.

Вербовка

– Ну… для начала он спросил у Севастьянова, в каком он звании, что смеет его допрашивать, – звание, естественно, оказалось ниже, чем у Ильицкого, и тогда он заявил, что говорить будет только с начальством Севастьянова. Представьте себе реакцию Пал Палыча, который уже лет пять считает себя наместником Бога в Пскове. – Кошкин не без удовольствия хмыкнул.

Проверяющие из Москвы прилетели в пятницу поздно вечером. Для перестраховки суббота была объявлена в городском УВД рабочим днем. Проводив Малышева в областное управление знакомиться с членами московской комиссии, я отправил Айдара в Центральный РОВД и занялся текущими делами.

– А по делу-то он хоть что-то сказал? – поторопила я.

Маша Ивлева пришла к двенадцати часам. Одета она была по-студенчески демократично – в свитер и джинсы.

– Так говорю же – отказался давать показания Севастьянову.

Удивительное дело: в платье у Маши была соблазнительная девичья фигура, без платья она тоже была хороша, а в джинсах и свитере выглядела как манекен, на который напялили одежду на два размера больше. Куда только все округлости исчезают? Девушка та же, а смотреть не на что.

Плечи мои опустились: ну что за несносный человек?! Зачем он сам себя губит?

– Цени мое отношение! – сказал я, усаживая Ивлеву за стол Далайханова. – Я дал тебе выспаться в выходной день.

Кошкин, однако, продолжил:

– У меня с утра занятия в институте были, – безразличным тоном ответила Маша.

– Но, похоже, он с прошлой ночи в том трактире и сидел – хозяин заведения так сказал, когда Ильицкого забирали. И вроде как не один, а с неким Гришкой-цыганом. Цыган этот часто бывает в трактире, его там знают.

– Я вижу, ты не в духе. Что-то случилось?

– Так, выходит, у него есть алиби? – робко уточнила я.

– Да, так, свои проблемы, – нехотя ответила она.

Кошкин же покачал головой:

– Что же, поговорим о проблемах, – я взял стул, сел напротив нее. – Мы живем в динамичном мире, Маша. Все вокруг меняется, то, что было белым, вдруг становится черным, а тот, кто был тебе другом, может стать злейшим врагом. Перестройка! Надо учиться выживать в новых условиях.

– Ильицкий явился в трактир ночью, но кто знает – до убийства или после? А цыган к нему присоединился уже на следующий день, в полдень примерно. Вместе они и сидели, что-то обсуждая, и даже, как говорят, ссорились. Цыган пару раз за день куда-то отлучался… впрочем, и Ильицкий отлучался. Потом, под вечер, они ушли уже вместе, а вернулся Ильицкий один, снял комнату и ушел спать. Да, еще любопытная деталь! Говорят, видели, как цыган возле трактира к девчонке какой-то деревенской приставал – звал с собой. Мол, у него скоро много денег будет, уедет в Петербург и заживет там как барин. Но сочинял, наверное, – цыган этот вообще большой сочинитель, как я понял.

Ивлева с интересом посмотрела на меня. Я, приободряя девушку, по-товарищески улыбнулся. Она кончиками губ улыбнулась в ответ. Обычная этика – нельзя сидеть, как бука, если тебе участливо улыбаются. Это невежливо.

– Ну… а что, если допросить этого цыгана? – еще не теряла надежды я. – Может, он расскажет что-то?

«Время! – решил я. – Норматив – двадцать минут. Энергетически Маша на спаде, я сломаю ее в одно касание».

– Его и так ищут с самого утра, но пока найти не могут, – устало развел руками Кошкин.

– Маша, – продолжая улыбаться, сказал я. – У меня к тебе есть одно не совсем обычное предложение: я хочу, чтобы ты стала моим секретным агентом.

Григория нашли вечером того же дня – в погребе дома его любовницы в Масловке, зарезанного и уже остывшего.

Она открыла рот, чтобы запротестовать, но я опередил девушку.

* * *

Было за полночь, когда меня, едва забывшуюся сном, разбудил шум в коридоре – кто-то громко разговаривал, рыдала Ильицкая, и, кажется, я различала голос ее сына. Я тотчас вскочила на ноги, понимая, что снова что-то случилось; набросила поверх рубашки шаль и выглянула за дверь.

– Слушай меня внимательно, – стальным голосом я вдавил Машу в кресло, – и запомни: когда я говорю о деле, принято молчать. Потом выскажешься, а сейчас помолчи и послушай. Секретный агент – это не стукач, а разведчик в тылу врага. Мы живем в эпоху небывалого роста преступности. На смену мелким шайкам и бандам приходят целые корпорации преступников. Из-за непродуманных действий правительства в развитии преступности в нашей стране произошел опаснейший регресс. До перестройки «американская» преступность появлялась в нашей стране с отставанием на двадцать лет. Пример: всплеск наркомании в США пришелся на конец 1960-х годов, у нас наркомания начинает развиваться только сейчас. «Беловоротничковая» преступность в США стала явлением год-два назад, значит, у нас она появится где-то после двухтысячного года. Вроде бы все понятно: смотри на тенденции развития преступности в Америке и готовься к их появлению в СССР. Но Горбачев со своим «сухим» законом отбросил все назад. Он вверг нас в американский 1930 год – во времена расцвета бутлегерства и рэкета. В эти годы в Америке происходит становление организованной преступности, общенациональную известность получают мафиози: Аль Капоне, Лаки Лучано, Альберто Анастазия. Посмотри вокруг – мы живем во времена становления нашей, отечественной мафии. Вместо Аль Капоне у нас – Лучик, а роль отморозка Анастазия готов играть Муха-Цокотуха. Что ты так смотришь на меня, Машенька, имена знакомые услышала? Запомни, девочка, если мы не сломим хребет организованной преступности или хотя бы не будем держать их в узде, то скоро они захватят власть, везде рассадят своих ставленников, и тогда все мы будем жить, соблюдая воровские законы и понятия. Поверь мне, я в мире, где правит мафия, выживу, а ты – вряд ли.

Так и есть, в коридоре вдоль стен стояли полицейские урядники и увещевали домочадцев, чтобы те оставались у себя – не спал, кажется, весь дом. Голоса же доносились из дальнего конца коридора – оттуда, где была спальня Ильицкого, там горел свет и говорили на повышенных тонах. Однако не успела я сделать и шагу, как путь мне перегородил Кошкин.

Я достал сигареты, закурил. В вербовке между патетическим началом и разговором по существу должен быть небольшой временной перерыв. Будущий агент должен осознать, что ему предлагают заниматься делом государственной важности, а не ябедничать на хулиганистых соседей.

– Лидия Гавриловна, ступайте спать, вам нечего здесь делать! – совершенно неделикатно он пытался втолкнуть меня обратно в комнату.

– Уберите руки!

– Существует несколько методов вербовки, – продолжил я. – Первый: угрозы и шантаж. Делается он так. Представь, Маша, что я напишу официальное письмо в твой институт, где укажу, что гражданка Ивлева не только сама занимается проституцией, но и втягивает в это позорное дело других студенток. Даю гарантию: после письма тебя отчислят, и ты потеряешь место в общежитии. Родни в нашем городе у тебя нет, Ковалик твоей судьбой заниматься не станет, и тебе придется вернуться в далекий поселок Горняк. Что такое жить в поселке, я знаю. Одна асфальтированная улица, коровы под окнами, туалет во дворе. Если в дом проведена холодная вода, то это счастье, на колонку трижды в день бегать не надо. Ты не забыла, Маша, как с коромыслом за водой ходить? Корову доить не разучилась?

То ли от негодования, то ли от волнения у меня взялись откуда-то силы, и я толкнула Кошкина – да так, что он отшатнулся. А я, не дожидаясь, пока меня остановят другие урядники, бросилась бежать на голоса.

Второй метод: я предлагаю тебе защиту и покровительство. Всегда и везде ты будешь ощущать за своей спиной мощь и силу МВД. Есть глупые люди, которые считают, что за последние год-два милицию превратили в половую тряпку, о которую кто хочет, тот и вытирает ноги. Это не так. Мы как были могущественной организацией, так ею и остались. Мы всегда в трудную минуту сможем прийти на помощь, и если кто-то из мафиози будет принуждать тебя работать на себя, то я знаю, как любому бандиту можно ударить по рукам.

Там, в другом конце коридора, было куда больше света. Дверь в комнату Ильицкого оказалась раскрытой настежь, а внутри шныряли полицейские и учиняли, подняв шум, самый настоящий обыск. Евгений сидел в углу и вяло огрызался на какой-то вопрос Севастьянова, еще не замечая меня.

Еще один ход – нестандартный. У нас с тобой, Маша, сложились определенные личные отношения. Ты нравишься мне как девушка, как к человеку я испытываю к тебе симпатию. Мне не хочется, чтобы ты в один прекрасный момент попала в дерьмовую ситуацию и встала перед выбором: быть профессиональной проституткой или лишиться своей природной красоты и привлекательности. Знаешь, как бандиты делают? Если ты отказываешься от их предложения, они бритвой по щекам чирк-чирк, и ходи с лицом Квазимодо.

– Что… что здесь происходит? – вырвалось у меня от отчаяния, потому что я догадывалась, что за обыском неминуемо последует арест. – Вы же хотели прежде допросить цыгана, вы не имеете права вот так просто…

Я взял со своего стола чистый лист бумаги, положил перед Ивлевой.

Я произнесла все это скороговоркой и лишь после поняла, что выдала Кошкина – про цыгана я, как и все остальные, не должна была бы знать.

– Выбор за тобой, Маша. Я ни к чему тебя не принуждаю. Я предлагаю сотрудничество на конфиденциальной основе.

– Если я откажусь, ты напишешь мне в институт? – глядя мне в глаза, спросила Маша.

Севастьянов же, прекратив разговор с Ильицким, внимательно на меня посмотрел. Разумеется, заметил мою оплошность и сделал выводы.

– Нет. Мало того, если ты откажешься на меня работать, то я не перестану к тебе хорошо относиться и всегда приду на помощь в трудной ситуации. Таковы, Маша, мои странные жизненные принципы.

Она глубоко выдохнула, взяла авторучку.

– Мы не смогли допросить цыгана, Лидия Гавриловна, – отозвался он на удивление спокойно и даже сделал знак Кошкину не трогать меня, а затем поднялся с кресла и медленно, продолжая со вниманием смотреть мне в глаза, подошел ближе. – А знаете почему? Потому что его нашли мертвым в погребе дома его любовницы. Ножом со спины закололи, знаете ли.

– Что нужно написать?

Я продиктовал Маше текст обязательства, взял с нее подписку о неразглашении данных, полученных ею при выполнении секретных заданий. Вся вербовка, от первой до последней детали, заняла семнадцать минут.

Я невольно ахнула и отшатнулась от него.

– Теперь, Маша, напишем первое агентурное сообщение. Что ты рассказывала про гомосексуалиста из горкома ВЛКСМ? Я думаю, у нас получится привязать его к взрыву во «Встрече».

– Ну, не при дамах хотя бы! – поморщился Ильицкий в адрес Севастьянова. – Даже мне от этих подробностей не по себе…

– Как мы его привяжем? – удивилась Ивлева.

– Прошу прощения. – Пристав не к месту улыбнулся. – Но согласитесь, что совпадение забавное: только цыган и мог подтвердить ваше алиби, Евгений Иванович, а его так не вовремя убили. Или наоборот – вовремя? – въедливо уточнил он.

– Ты, Маша, пиши, а я потом подумаю, как гомика пристегнуть к взрыву. Он ведь сидел в одном кабинете с Яковлевым? В этом что-то есть… Муть, конечно, но иногда из мути прорастают здравые ростки. Пиши: «Из разговора со знакомыми мне стало известно, что бывший работник городского комитета ВЛКСМ Лаберт является скрытым гомосексуалистом. Во время работы в горкоме он неоднократно предлагал совершить акт мужеложства…»

Но тут же отвлекся, потому что один из урядников, проводивших обыск, воскликнул вдруг с воодушевлением:

Я заглянул в текст сообщения, присмотрелся.

– Пал Палыч! Мы нашли! Мы нашли…

– Маша, ты что пишешь! Какое еще мужеловство? Я разве так продиктовал?

Он бросился к начальнику, подобострастно показал ему некий очень мелкий предмет, извлеченный, кажется, из кармана сюртука Ильицкого, что висел на стуле. Желая рассмотреть предмет, я сделала шаг вглубь комнаты и остановилась у письменного стола.

– А как еще? Он же мужиков ловит, себя предлагает. Это и есть мужеловство, – она обиженно посмотрела на меня. – Переписывать?

– Да ладно, так оставь! Давай дальше.

По окончании работы с документами Маша кивнула на стол с бумагами:

Это было золотое украшение – громоздкий перстень без камня, но с вензелем в виде буквы «М», насколько я сумела разглядеть.

– Кто еще будет знать об этом?

Поняв, что это означает, я вновь вскинула испуганный взгляд на Ильицкого – как этот перстень оказался в его вещах? Почему? Его подкинули ему, не иначе…

– Считай, что никто. Для моего начальства ты будешь обезличенным агентом. Кстати, тебе надо выбрать псевдоним, которым ты будешь подписывать сообщения.

– Вот, Лидия Гавриловна, полюбуйтесь. – Севастьянов, взяв перстень двумя пальцами, показал его мне, давая убедиться, что на нем действительно выгравирована буква «М». – Приятели цыгана Гришки говорят, что у того из всех ценностей был один-единственный перстенек с буквой «М», а после Гришкиной смерти он, видите ли, пропал. Я-то подумал сперва, что спер кто-то из его же дружков – обычное дело, а потом думаю, дай-ка у Евгения Иваныча спрошу: вдруг чего знает? И очень, скажу я вам, некрасиво получилось, когда Евгений Иванович сперва отрицал, что перстень этот трогал, а потом его нашли в его же вещичках. Может, теперь хотите что-то сказать, господин Ильицкий?

Впервые за все время разговора в глазах Ивлевой появился неподдельный интерес:

Я отметила, что особенно удивленным Евгений не выглядел – скорее, ему было досадно. На вопрос следовало что-то отвечать, и Ильицкий, нахмурившись, через силу признался:

– Какой я могу выбрать псевдоним?

– Выкупил я этот перстень у Гришки. Неужели ты, любезный, думаешь, что стал бы я руки марать из-за побрякушки?

– Любой, но желательно не очень вычурный. Подписываться «королева Марго» я бы не советовал.

Смотреть на меня Ильицкий старательно избегал.

– Можно, я буду «стрекозой»?

– Выкупили, Евгений Иванович, или хотели выкупить, да Гришка не отдал? – Севастьянов снова улыбнулся, будто подловил его. – Думается мне, что все же второе.

– Без проблем! В конце всех документов, что мы сегодня составили, напиши «агент Стрекоза».

– Да мне… – Евгений поднял на меня короткий взгляд и проглотил последнее слово, а вместо этого сказал: – Мне все равно, что ты думал, любезный. Сомневаюсь, что тебе вообще есть чем думать.

– Как мне теперь к тебе обращаться? – спросила Ивлева, поставив автографы.

– Если мы вдвоем, то по имени и на «ты». В присутствии посторонних будем соблюдать дистанцию. Естественно, при наших общих знакомых, например, при Альбине или при Айдаре, шифроваться не надо. Это будет выглядеть неестественно и подозрительно.

Я все это время без выражения смотрела на Ильицкого. Он продолжал топить себя, но, право, для меня было очевидным, что вне зависимости от того, насколько экспрессивными и обидными будут его слова в адрес Севастьянова, его выведут отсюда в наручниках. По-видимому, это понимал и он сам. Мне хотелось только одного, чтобы он просто посмотрел на меня. И спустя еще минуту, когда Севастьянов уже распорядился увести Ильицкого в казенную карету для доставки в Псков, я этого все же дождалась. Только не было в его глазах ни нежности, на которую я так рассчитывала, ни попытки хоть что-то объяснить мне.

– Откуда ты знаешь, что я приехала из поселка Горняк?

Молясь только о том, чтобы он подольше не отводил взгляда, я изо всех сил пыталась внушить ему, что верю и что буду с ним до конца. А потом медленно повернула голову назад, оглядываясь на стол, прижавшись к которому я стояла. В верхний ящик этого стола пару дней назад Ильицкий при мне убирал заряженный револьвер. И он все еще лежал здесь, как я смогла убедиться, прямо сейчас приоткрыв ящик за своей спиной и нащупав пальцами холодную рукоятку. Сама я, разумеется, воспользоваться револьвером не смогла бы, но я передам его Ильицкому. А тому, я уверена, даже стрелять не придется: ни один из урядников, находящихся в комнате, не вооружен – они выпустят его с револьвером сразу…

– Я занимаюсь работой с людьми. Человек – это прежде всего его биография. Теперь, Маша, я преподам тебе азы скрытой связи. Вот лист, на нем указаны пять точек в городе, где мы сможем встретиться один на один. В конце листа расшифровка телефонного номера. На практике связь через телефонный номер выглядит так: ты звонишь ко мне в кабинет и спрашиваешь некое учреждение, в которое обычно звонят очень редко. Что предложишь?

Я очень надеялась, что Евгений понял меня правильно, и когда снова подняла взгляд – тот действительно смотрел на ящик. А потом мрачно и свысока усмехнулся, как будто найдя в происходящем что-то забавное. Вновь поднял взгляд на мое лицо и отрицательно покачал головой, всем видом давая понять, чтобы я и думать забыла о своей затее.

– Балетную школу.

Еще мгновение спустя один из урядников, не зная толком, как теперь обращаться к Ильицкому, и так и не решившись надеть на него наручники, попросил его пройти с ним. Я же заставляла себя молчать, что было сил вцепилась пальцами в столешницу и едва сдерживалась, чтобы не воспользоваться этим револьвером самой… Удерживала меня лишь робкая надежда, что он придумал какой-то другой, более удачный способ побега. Ведь не может же быть, чтобы Ильицкий просто позволил этим людям обращаться с собой как с преступником!..

– Отлично! Ты позвонила мне в кабинет и спрашиваешь: «Это балетная школа?» Тебе отвечают: «Нет. Позвоните по телефону 3-21-15». Расшифровываем.

Маша посмотрела в листок с инструкцией по расшифровке.

Но его уводили дальше и дальше по коридору, а я все надеялась на что-то. Лишь когда я вновь услышала рыдания его матери, то очнулась и скорым шагом направилась к ней. Безобразные сцены с истериками матери – это самое меньшее, что ему сейчас нужно. Людмиле Петровне было совсем худо: простоволосая, в одной сорочке, она цеплялась за рукав Севастьянова и сквозь рыдания умоляла отпустить ее сына. Ильицкий же шел, ровно держа спину, будто не слышал ничего – право, мог хоть слово сказать матери… Не дожидаясь, пока Ильицкую с присущей им деликатностью начнут успокаивать урядники, я сама бросилась к ней – уговорами, мольбами увела все же в комнату. Успокоительный укол Андрея был бы сейчас очень кстати, но Миллер был единственным, кто даже не выглянул, будто его совершенно не волновало, что происходит в доме.

– «3» – это отдел политической литературы в центральном книжном магазине. «2» – день недели. «11» – время встречи, «5» – минуты, исчисляемые в десятках.

Я врала Ильицкой с три короба, обещала, что ее сына вовсе не арестовали, а лишь увезли для выяснения каких-то подробностей и он скоро вернется. Это действовало плохо, так что я послала горничную к Аксинье в надежде, что та приготовит успокоительный отвар или хоть что-то, что остановит ее истерику…

– Молодец! – похвалил я. – Теперь все словами.

– По телефонному номеру 3-21-15 мне назначена встреча в условном месте № 3, во вторник, в одиннадцать часов пятьдесят минут.

Глава двадцать четвертая

– Встреча в книжном магазине – транзитная. Пока ты будешь стоять у книжных полок, у нас будет буквально пара минут для общения. Обычно транзитную встречу назначают, чтобы узнать, все ли в порядке, и передать короткое письменное сообщение. Делается это так. Я прихожу заранее и проверяю обстановку. Если все в порядке, то выставляю условный знак. Сейчас зима. Условным знаком будет отсутствие у меня шапки на голове. Убедившись, что препятствий для встречи нет, ты подходишь к моим полкам и рассматриваешь выставленную литературу. Вполголоса я передаю тебе сообщение, а ты, так же тихо, информируешь меня о своих делах. У тебя на глазах я вкладываю в книгу лист с зашифрованным заданием и ухожу. Ты, выждав несколько минут, берешь ту же книгу и забираешь сообщение.

Стоит ли говорить, что той ночью я больше не уснула. Когда удалось все-таки успокоить Ильицкую, я заперлась у себя, потому как совершенно не хотела никого видеть, отвечать на вопросы и делиться мыслями. А в мыслях был сумбур.

– А если кто-то другой захочет взять эту же книгу?

Однако бездействовать я все же не собиралась: на моем бюро уже лежало несколько начатых писем к Платону Алексеевичу. Я пыталась найти слова, чтобы просить его, умолять приехать сюда и вытащить Ильицкого – у моего попечителя были для этого возможности, и, вероятно, я имела право просить. Потому что он уничтожил когда-то моих родителей и, должно быть, чувствовал свою вину – ведь должна же быть причина, по которой он всегда так ласков и предупредителен со мной?! Значит, вину он действительно чувствует. И я не имею права этим не воспользоваться сейчас, как бы цинично это ни выглядело!

– Маша, в отдел политической литературы заходят или психи, или студенты. Психа я сразу же вычислю, а студент в брошюрках копаться не станет, он точно знает, что ему задали конспектировать.

И все же… это было бесчестно по отношению к родителям, к памяти о них… Предать их и унижаться, прося помощи у их убийцы. Возвращаясь к этой мысли, всякий раз я мяла начатое письмо и швыряла его в сторону, задыхаясь от душивших меня слез. Я ненавидела себя за это письмо. Но садилась, брала чистый лист и начинала заново, зная, что дописать все равно придется. По-другому нельзя. Адреса Платона Алексеевича я, разумеется, не знала: даже когда писала ему из Смольного, то отправляла письма через Ольгу Александровну. Также я собиралась поступить и на этот раз.

– Мне надо все это выучить? – спросила Ивлева, показывая листок с инструкциями.

Когда рассвело, я запечатала переписанное раз десять письмо в конверт, переоделась в уличный наряд, а после озаботилась поиском плотной вуали для шляпки. Дело в том, что после посещения почты я намеревалась заехать в место, где совершенно не нужно, чтобы лицо мое видели.

– Только основное, я подчеркнул его красной пастой.

* * *

– Андрей, мне все это напоминает игры в шпионов.

В город меня отвез Никифор, благо полиции в усадьбе уже не было и никто нас не удерживал. На почте выведала адрес полицейского управления и, покинув здание через черный ход, решила добраться туда на извозчике – не для того я прятала лицо под вуалью, чтобы появляться в полиции с домашним кучером Эйвазовых.

– Осторожность – мать безнаказанности. Чем тщательнее ты продумываешь каждый свой шаг, тем меньше шансов, что тебя разоблачат. Я предпочту усложнить условия встречи, лишь бы на тебя не пала тень подозрения.

Мне необходимо было поговорить с Ильицким – узнать, зачем ему нужен был этот проклятый перстень, и заставить его вспомнить хоть кого-то, кто мог бы подтвердить его алиби. Я очень рассчитывала на помощь Платона Алексеевича, но и он при всех своих связях не волшебник. В любом случае мне нужно было сперва убедить моего попечителя, что Евгений невиновен.

Она спрятала инструкции в карман джинсов.

Но мне категорически не везло: в управлении я застала одного только Кошкина. Если бы не моя опрометчивость сегодня ночью, то лучше бы и быть не могло, но теперь, когда отношения с Кошкиным испорчены… у меня и так было крайне мало шансов, что меня, не родственницу, вообще пустят к Ильицкому, теперь же шансов не осталось вовсе.

– Андрей, сейчас, когда я все подписала, почему ты не спрашиваешь, какие у меня отношения с Евгением Викторовичем?

Я замешкалась в дверях, когда увидела Кошкина, а тот порывисто поднялся из-за стола, одергивая полы мундира:

– Зачем? Я не собираюсь вмешиваться в твою личную жизнь. Я умею разделять служебный интерес и праздное любопытство.

– Утро доброе, сударыня, чем могу… – В этот момент я убрала вуаль от лица, и Кошкин сразу поник. – Ах, это вы, Лидия Гавриловна, ну, доброе утро.

– Я еще вот что хотела спросить… – она собралась с духом, посмотрела мне в глаза, но как задать вертевшийся на языке вопрос, не знала.

Он глядел на меня хмуро и, наверное, недоумевал, зачем я пришла. А впрочем, может, как раз отлично понимал – умственные способности Степана Егоровича я уже имела возможность оценить.

Я улыбнулся моему новому агенту как старший, более опытный товарищ.

– Здравствуйте… – машинально ответила я, но так и не решилась подойти ближе и даже посмотреть ему в глаза. Я и впрямь чувствовала себя виноватой.

– А это уж как пожелаешь! Тайная работа никаких дополнительных обязательств на тебя не накладывает.

– К слову, спасибо, что с потрохами выдали меня Севастьянову – я о цыгане. По вашей милости вот… в воскресное утро работаю. – Он обвел рукой заваленный бумагами и папками стол.

После ее ухода я стал заполнять вводную часть личного дела агента «Стрекоза» и на первых же строках встал в тупик.

– Простите… я не хотела, чтобы вас наказывали. – Я все же подошла к нему и без приглашения села напротив. – Степан Егорович, мне нужно увидеться с одним из ваших заключенных. С Ильицким.

«По какой линии у меня будет работать «Стрекоза»? По уму, ее профиль, – это хищения социалистической собственности. Но мне-то линия БХСС даром не нужна, меня ни торгаши, ни кооператоры не интересуют. Линия «проституция» не существует, так как у нас в стране нет проституток. Организованной преступности тоже нет. Чем же заняться моей Стрекозке?»

Тот нахмурился и замотал головой:

Я закурил, подошел к окну. На дереве напротив моего кабинета сидела большая серая ворона. Вдоль подъездов соседней пятиэтажки мужик в тулупе тащил санки с мешком картошки. Шустрые мальчишки, один за другим, залезли на гаражи и стали подыскивать место для прыжков в сугроб. Ворона, подпрыгнув на ветке, расправила крылья и улетела.

– Это исключено! Не подумайте, что я из мести, но… не положено.

Я вернулся к столу и уверенно написал:

– Я понимаю. – Я с готовностью кивнула и полезла в ридикюль.

«Агент «Стрекоза». Линия работы – организованная преступность во всех ее проявлениях. Прикрытие агента – занятие проституцией. Задание первое: установить связь между погибшими во время взрыва в кафе «Встреча» Якушевым и Демушкиным».

Внутри лежала специально приготовленная для этого мамина брошка – русские называют это «взятка». Я отлично понимала, что за все в этом мире нужно платить, но больших денег у меня, разумеется, никогда не водилось, а из всех ценностей только брошь и была. Мне нелегко далось решение расстаться с нею, но увидеться с Евгением сейчас казалось важнее. В конце концов, память о маме у меня все равно отобрать никто не в силах, а брошка… брошка – это всего лишь вещь. Мама сама же меня и учила, что не следует сильно привязываться к вещам.

Телефон на моем столе зазвонил.

Потому я, уже не колеблясь, вынула брошь и аккуратно положила ее перед Кошкиным.

– Анечка, привет! – прощебетала Альбина. – Дорогая, я завтра ну никак не смогу! Не обижайся, увидимся в другой раз, когда у меня со временем посвободнее станет. Ты не ходила в новую парикмахерскую? Я там вчера маникюр делала, зря деньги отдала.

– Что это?.. – насторожился он.

Минуты три Альбина рассказывала мне про маникюр, лак и полировку ногтей. Трещала она без умолку, лишь изредка давая мне возможность вставить «да» или «нет».

Я не нашлась что ответить, но Кошкин, кажется, и сам догадался:

– Чмоки-чмоки, дорогая, увидимся! – попрощалась она.

– Лидия Гавриловна, ну что вы, право слово… Нас за это наказывают! Возьмите себя в руки немедленно!