– Езжай домой и как следует выспись. Завтрашнюю встречу я проведу без тебя. Ни в коем случае не отвечай на звонки Козырева и жди от меня известий.

Глава 29

Тертый калач

Заснув только под утро, Надежда, как ни странно, хорошо выспалась. Вместе с первыми лучами холодного осеннего солнца в ней укоренились твердая уверенность в себе и спокойствие. Так было всегда: в трудные моменты жизни Надежда Раух брала себя в руки и проявляла стойкость бойца.

Лев Астраханский не пришел ночевать, и это было к лучшему – иначе она бы не сдержалась и рассказала ему о том, что произошло с ее коллекцией. Запланированное на одиннадцать часов оперативное мероприятие требовало от них решительных и слаженных действий. Надежда отложила на потом все остальное.

К девяти утра она приехала в ателье. Войдя в кабинет, проверила чашку и сунула ее в заранее приготовленный прозрачный пакет. Положив пакет на свой письменный стол, несколько раз передвигала его, прикидывая, куда посадить Тищенко, чтобы тот его увидел.

В половине одиннадцатого появился Астраханский. Он спросил:

– Готова? – и, увидев на столе пакет с чашкой, кивнул: – Давай начинать.

– Я приглашаю Тищенко?

– Приглашай. – Лев вышел за дверь.

Надежда сняла трубку и позвонила в закройную:

– Валентин Михайлович, пожалуйста, скажите Тищенко, чтобы он пришел в мой кабинет.

Через несколько минут к ней постучали. Надежда ответила, не вставая из-за стола:

– Войдите!

В кабинет вошел Тищенко:

– Надежда Алексеевна, вызывали?

– Присаживайтесь, Анастас Зенонович, – она указала на заранее приготовленный стул. – Хотела обсудить с вами расстановку мебели в новой закройной.

– Да-да, я с удовольствием… – начал Тищенко и, заметив чашку, вдруг замолчал.

Надежда дотронулась до пакета и, решив сымпровизировать, рассказала:

– Представьте, я нашла эту чашку в мешке с бумажными обрезками. Кажется, из нее пил Шимаханский. Сегодня чашку заберет следователь и отдаст на экспертизу.

Не отрывая глаз от пакета, Тищенко тяжело сглотнул и спросил:

– О чем хотели поговорить?

– Я же сказала – о расстановке мебели в закройной.

– Ах да! Простите, я что-то задумался.

– Вы здоровы, Анастас Зенонович? – забеспокоилась Надежда.

Он холодно улыбнулся:

– Нет, ничего. Я в полном порядке.

Надежда взяла карандаш и нарисовала на бумажном листе прямоугольник:

– Раскройный стол поставим ближе к окну или к двери?

– К окну, – сказал Тищенко. – Или ближе к двери.

– Я не поняла. Куда вы хотите?

– Мне все равно.

– Предположим, закройный стол поставим у окна. Тогда стеллаж с лекалами и кроем – к этой стене. Так хорошо?

– Что, простите?

– Да что с вами? – удивилась Надежда.

– Прошу прощения, я отвлекся.

Надежда разблокировала телефон, посмотрела на время и незаметно для Тищенко включила диктофон.

– Мне нужно зайти к Ираиде Самсоновне. Ждите меня здесь. Я скоро вернусь. – Она вышла в коридор, неплотно прикрыв дверь и остановилась, прислонившись спиной к стене. Ожидавший там Астраханский приник глазом к щели.

В кабинете было тихо, Надежда стояла и ждала первых слов Астраханского, которые могли не прозвучать. Но они все-таки прозвучали. Он рванул на себя дверь и громко сказал:

– Что вы делаете?! Сядьте на место! – после этого Лев вошел в кабинет.

Надежда ворвалась туда вслед за ним и увидела, что Тищенко держал в руках чашку. Анастаса Зеноновича била крупная дрожь.

– Зачем протирали чашку?! Отвечайте?! – громовым голосом спросил Астраханский.

– Я случайно… Я не знал… – отрывисто бормотал Тищенко.

– Вы стирали свои отпечатки пальцев!

– Я?! Нет! – Тищенко импульсивно вскочил со стула, но Лев вернул его на место, надавив рукой на плечо: – Врете!

Анастас Зенонович опустил голову:

– То есть да…

– Что?

– Вы правы…

– Что?! – прокричал Астраханский. – Не слышу!

– Я вытирал свои отпечатки пальцев, – раздельно проговорил Тищенко.

– Зачем?

– Чтобы никто не узнал, что чашку выбросил я.

Надежда подошла к своему креслу и, опустившись в него, сказала:

– Вы отравили Шимаханского?….

– Нет! Это не я! – закричал Тищенко. – Я только выбросил чашку!

– И вы не рассчитывали, что ее кто-то найдет?…. – ухмыльнулся Лев Астраханский.

– Кто знал, что Соколов спрячет мешок за стенд? Этот идиот все время лезет не в свое дело. Я был уверен, что уборщица вынесла мешок на помойку.

– А тут – нате вам!

– Что теперь со мной будет? – спросил Тищенко.

– Вы опытный человек. Знаете, что все зависит от того, какое содействие окажете следствию.

– Я дам нужные показания, – Тищенко согласно закивал головой. – В мои годы оказаться в тюрьме – верная смерть.

– Задаю первый вопрос: зачем вы выбросили чашку?

– Мне приказал он.

– Кто? – в разговор вмешалась Надежда, и Лев Астраханский буквально пришпилил ее к креслу осуждающим взглядом.

Но Тищенко ответил и на этот вопрос:

– Мне приказал Вадим Воронович, помощник Шимаханского.

– Он объяснил, зачем?

– Нет, не объяснил.

– Вы знали, что в кофе содержался препарат, убивший Шимаханского?

– Тогда еще нет. Но потом, сопоставив все факты, я понял, что Антона Геннадьевича убил Воронович.

– Но как? – удивилась Надежда. – Виктория приготовила кофе и принесла его в примерочную. Воронович все это время провел в гостиной и в фойе.

– Вы так считаете? – прищурился Тищенко.

– Говорите! – приказал ему Лев.

– Воронович заходил в тот вечер в примерочную и провел там не менее пятнадцати минут. Он присутствовал при нашем разговоре с Шимаханским.

– Постойте… – заговорила Надежда. – Когда туда заглянул Фридманович, Вороновича не было.

– Фридманович явился до того, как в примерочную пришел Воронович и Виктория принесла туда кофе.

– О чем вы говорили с Шимаханским в примерочной? – спросил Астраханский.

– Я уже рассказывал Надежде Алексеевне…

– Теперь расскажите мне.

– Шимаханский предложил мне возглавить собственное ателье по пошиву мужского костюма. Мы обсуждали специфические пункты контракта со шведской компанией. Антон Геннадьевич готовился к сделке.

– Значит, Воронович был в курсе? – спросила Надежда.

– В курсе чего? – не понял Тищенко.

– Что вы организуете свое ателье и собираетесь от меня уходить.

– Конечно, он знал.

– И вы считаете, что Воронович подсыпал амлодипин в кофе Шимаханского?

– У него было время, пока я и Шимаханский обсуждали контракт.

– Остается неясной одна деталь, – проговорил Астраханский. – Как Воронович заставил вас сделать то, чего вы не хотели делать?

– Что именно?

– Как он заставил вас забрать и выбросить кружку и чем это объяснил?

Помолчав, Тищенко сказал:

– После примерки Воронович зажал меня в темной гостиной и приказал избавиться от кружки, из которой пил Шимаханский. Он шантажировал меня тем, что все расскажет Надежде Алексеевне.

– Вам не показался странным его приказ?

– Я об этом не думал. Я просто хотел проработать у Надежды Алексеевны, по крайней мере, несколько ближайших месяцев и не знал, что было в кружке.

– Вас не удивило то, что Воронович пошел наперекор Шимаханскому?

– Это их дела, – неприязненно поморщился Тищенко. – Я в них не лезу.

– И все же вы влезли, – сказал Астраханский. – Причем по самые уши. Теперь вы сообщник.

– Я всего лишь забрал и выбросил кружку! – воскликнул Тищенко.

– Вы тертый калач, знаете, что это «всего лишь» тянет на пять лет. Скрыв информацию о том, что Воронович был в примерочной, вы преступили закон и ввели следствие в заблуждение.

– Но ведь сейчас-то я сотрудничаю со следствием!

– Кто вам сказал? – удивился Лев.

– Вы.

Астраханский широко улыбнулся:

– Я не веду следствие по этому делу и не имею к нему никакого отношения.

Тищенко вскочил с места, тщательно вытер Кузнецовскую чашку своим фартуком и поставил ее на стол.

– Мы ни о чем не говорили. Я вас не видел, – сказал он деловито и направился к двери.

– Это не та чашка… – сказал вслед ему Астраханский. – Та чашка найдена и уже прошла экспертизу. На ней нашли два превосходных пальчика. Они принадлежат вам.

Тищенко замер на месте и развернулся к Астраханскому:

– Чего еще вам от меня нужно?

Тот ответил:

– Вы должны повторить следователю Осташевскому все, что рассказали сейчас.

– Не дождетесь. Я не дурак совать голову в петлю.

Надежда взяла со стола телефон и включила запись диктофона. Прозвучал голос Тищенко:

– «После примерки Воронович зажал меня в темной гостиной и приказал избавиться от кружки, из которой пил Шимаханский. Он шантажировал меня, угрожал, что все расскажет Надежде Алексеевне».

– Значит, так?…. – Анастас Зенонович опустил голову. – Ваша взяла. Когда придет следователь? Или меня вызовут?

– С этим подождите, – сказал Астраханский. – Я скажу, когда будет нужно давать показания. Пока обо всем – молчок. И никаких контактов с Вороновичем. Если узнаю…

– Никаких! – заверил его Тищенко и вышел из кабинета.

Переглянувшись с Надеждой, Лев подошел к компьютеру:

– Мне нужно посмотреть фотографии. Где они?

– На рабочем столе – в папке «Фото с приема». – Надежда сама нашла эту папку и сказала: – Садись рядом со мной.

Лев придвинул свой стул, и они отсортировали фотографии по времени съемки. Результат был ожидаемым: с без десяти одиннадцать до десяти минут двенадцатого ни на одной фотографии Вадима Вороновича там не было.

Слова Тищенко подтвердились: в это время Воронович был в примерочной.

Глава 30

Жертва

Надежде позвонила Виктория и сообщила, что на примерку приехала Аделина Ермакова.

– Господи! – вырвалось у Надежды. – Ну почему я все время о ней забываю?

– Наверное, потому, что вы не любите ее, – позволила себе заметить Виктория.

– Сейчас я приду.

Надежда взяла сантиметровую ленту, надела на руку подушку с булавками и достала из ящика мыльце.

Она спустилась по лестнице и вошла в примерочную. Там царило веселье. Примадонна Ермакова надела панбархатный жакет наизнанку, чем развлекла своих прихлебательниц.

– Здравствуйте, – Надежда оглядела Аделину и тихо сказала: – Пожалуйста, наденьте жакет правильно. К вещам следует относиться с уважением.

– Боже мой, сколько пафоса, – Ермакова сняла жакет и, вывернув, снова его надела. – Тряпка – она и есть тряпка.

Надежда подсунула под жакет плечевые накладки и поправила швы. Прекрасно выкроенный жакет лег на груди певицы красивыми складками. Широкие рукава длиной «семь восьмых» придали ему законченный вид.

Глядя на Ермакову в зеркало, Надежда сказала:

– Только не говорите, что он – говно.

Глаза Аделины округлились. Впервые за несколько лет это слово в примерочной сказала не она.

– По-моему, хорошо…

– Вот и прекрасно. Следующую примерку назначит Виктория. А я с вами прощаюсь.

Надежда вышла из примерочной в приподнятом настроении. Улыбнувшись Виктории, она распорядилась:

– Этот заказ последний. Мы больше не работаем с Ермаковой.

Поднимаясь по лестнице, Надежда услышала, что в кармане брюк звонит ее телефон, и взяла трубку:

– Слушаю.

– Надежда Алексеевна? Здравствуйте! Это Крымов.

– Здравствуйте, Кирилл Семенович! Приятно, что позвонили, но мне нечем вас порадовать: картина так и не нашлась.

– Она нашлась, – тихо сказал Крымов. – Только вы об этом еще не знаете.

– То есть как? – От удивления Надежда стала косноязычной.

– Два дня назад ее принесли в отдел научной экспертизы Третьяковской галереи. Мы можем с вами встретиться? Мне не вполне удобно сейчас говорить.

– Где?! – вгорячах выпалила Надежда. – Когда?!

– Кажется, вы говорили, что живете где-то поблизости?

– Мое ателье находится в двух шагах от Третьяковской галереи.

– Дайте адрес, и я приду к вам в обеденный перерыв.

– Пишите…



Кирилл Семенович Крымов пришел в ателье через полчаса. В кабинет Надежды его проводила Виктория.

Надежда бросилась навстречу:

– Я так вас ждала!

– Давайте присядем. В моем распоряжении всего сорок минут.

Они сели на диван.

– Рассказывайте! – Надежде не терпелось услышать подробности.

– Как я уже говорил, – начал Крымов, – два дня назад в отдел научной экспертизы на платной основе поступила картина. Клиент заказал всестороннее исследование. Я зашел в лабораторию совершенно случайно, по другому вопросу. Но, кода увидел картину, сразу понял, что она была украдена у вас.

– Это полуфигурный портрет? – уточнила Надежда.

Крымов подтвердил:

– Полуфигурный портрет. Грушенька Зотова держит в руках ларец с золотой змейкой на крышке. На ее правой ручке – браслет с большими драгоценными камнями.

– Это наша картина!

– Вы знаете, что в Третьяковке имеется разнообразное оборудование для исследования полотен самых сложных структур. Но даже при первичном осмотре и я, и специалисты сделали вывод, что эта картина является подлинником. Подпись абсолютно идентична подписи Василия Сомова.

– Просто удивительно…

– При более подробном осмотре мы обнаружили темные линии, похожие на порезы.

– Я видела их, – подтвердила Надежда.

– Так вот… – Крымов шумно вздохнул. – Дело в том, что картина состоит из нескольких составных авторских частей.

– Невероятно…

– Однако химическая лаборатория дала заключение, что все части холста однородны. Отсюда делаем вывод, что Сомов сам разрезал картину и собрал ее заново, словно мозаику.

Надежда удивилась:

– Зачем?

– Сейчас объясню, – отвлекся Крымов и тут же продолжил: – Сомов резал картину очень тонким и острым предметом. Из прежнего портрета он вырезал голову, руки и еще два фрагмента. Направление волокон холста указывает на то, что ранее голова и руки Грушеньки располагались под другими углами.

– О чем это говорит?

– Это говорит лишь об одном: прежний портрет был написан при жизни Грушеньки Зотовой и, скорей всего, не был закончен. Когда обезумевший от горя Зотов заказал Сомову полуфигурный портрет дочери в бальном платье с ларцом, художник вырезал из незаконченного портрета то, чем так дорожил: прижизненное изображение головы Грушеньки и ее руки. Эти фрагменты он врезал в новое полотно, что объясняет более позднюю датировку картины.

– Как же вы разглядели?

– Врезные фрагменты хорошо видны на рентгенограмме.

– Какая-то мистическая, нереальная история.

– Но далее случилось еще одно открытие, – с воодушевлением продолжал Крымов. – Когда рентгеновские снимки вывесили на экран негатоскопа, мы поняли, что высказанное ранее предположение, будто фрагменты полотна между собой сшиты, ошибочно. Никаких швов на рентгенограмме не обнаружили. На самом деле это была тонкая, ювелирная работа по соединению двух холстов – прежнего и нового портретов. Чтобы картина не рассыпалась, Сомов тщательным образом, без зазоров, соединил все фрагменты картины и потом склеил их мастикой со стороны подложки.

– В это трудно поверить, но, если вы говорите… – Надежда покачала головой и умолкла.

– И, представьте себе, тот самый символический прием, о котором мы с вами говорили, всего-навсего второй, более поздний слой.

– Заиндевелый зимний парк за спиной Грушеньки? – догадалась Надежда.

– Рентгенограмма показала, что ранее за ее спиной были деревья и кустарники с зелеными кронами.

– Все, как вы предполагали.

– И даже более того… – Сказав многозначительную фразу, Крымов вдруг замолчал.

– Там было что-то еще?

– Второй слой краски на стенке ларца.

– Вы говорили, что Сомову пришлось записать повреждения, которые нацарапал на ларце сошедший с ума Зотов.

– Рентгенограмма обнаружила эти царапины, – подтвердил Крымов.

– Мне даже не по себе…

– Мне – тоже, – откровенно признался он.

– Что там было? Какие-то знаки? Слова или буквы?

– Там было нацарапано всего одно слово.

– Какое?

– Одно слово: «жертва».

– Ух… – Надежда склонила голову и отвела от лица пряди волос. – Мне даже кровь в голову ударила. – Она посмотрела на Крымова: – Что подразумевал Зотов, выцарапывая это слово?

Крымов развел руками:

– Сошедшего с ума человека трудно понять.

– И нет никаких догадок?

– Никаких, – Крымов посмотрел на часы. – У меня осталось десять минут. Сейчас нужно согласовать наши дальнейшие действия. К сожалению, мне не удалось узнать имя заказчика, отдавшего картину на экспертизу. Персональная информация клиента хранится в тайне. Вы обращались в полицию по поводу кражи картины?

Надежда покачала головой:

– Нет, не обращались.

– И это зря! – рассердился Крымов. – Впрочем, я думаю, и сейчас это сделать не поздно. Изъять картину может только полиция. У вас есть какие-то документы, подтверждающие ее покупку?

– Конечно. Есть договор купли-продажи. Моя мать строго следит за этим.

– Прекрасно! – Крымов поднялся с дивана и направился к двери: – У вас есть только завтрашний день. Послезавтра заказчик заберет картину из отдела научной экспертизы. – Он попрощался: – Мое почтение!

После ухода Крымова Надежда сразу же позвонила Льву Астраханскому. Вкратце пересказав информацию, она спросила:

– Что мне теперь делать?

– Писать заявление в полицию! – быстро ответил Лев. – Мы с Протопоповым к тебе приедем. Приготовь заявление, а также документы, подтверждающие, что Ираида Самсоновна – владелица картины

В течение получаса заявление в полицию было написано Ираидой Самсоновной и подготовлен договор купли-продажи. Сама Ираида Самсоновна нервно ходила по кабинету:

– Не верится… Нет, в самом деле не верится. Неужели нам удастся вернуть картину?

– Сейчас приедут Астраханский и Протопопов. Они все тебе объяснят. – Надежда подошла к матери, обняла ее и усадила в кресло. – Пожалуйста, не волнуйся.

Вскоре они приехали. Протопопов забрал документы и сообщил:

– Я сам возьму это дело в производство. Сейчас мы со Львом поедем в управление, подпишем постановление о возбуждении уголовного дела и получим ордер на изъятие картины. Вы, – он поочередно поглядел на Надежду и на Ираиду Самсоновну, – ни с кем об этом не говорите. Не делитесь никакой информацией. Ясно?

Надежда и Ираида Самсоновна одновременно кивнули головами.

– Да.

– Конечно, будем молчать.

– Картину изымем завтра. Как только это случится, я вас извещу.

Покидая кабинет, Лев Астраханский чуть задержался. Обняв Надежду, он прошептал:

– Все будет хорошо…

Глава 31

Разоблачение

В начале дня Надежду ждала примерка, унесшая немало жизненных сил.

Клиентка – чрезвычайно полная дама – примеряла блестящее вечернее платье на тонких бретельках.

– Было бы неплохо дополнить туалет жакетом болеро, – тактично предложила Надежда.

Заказчица Ирина Петровна простодушно спросила:

– Зачем?

Надежда поняла, что ее нисколько не смущают бугристые полные руки, и зашла с другой стороны:

– Представьте, что вы на открытом воздухе и подул ветерок. Вы сразу накинете жакетик. Станет жарко – снимете его.

– Я не мерзлячка, – парировала заказчица. Она подтянула бретельки мощного бюстгальтера и с ностальгической грустью припомнила: – Когда я была молоденькой девушкой, я всегда мечтала о таком платье. Но у меня не было на него денег.

– Теперь деньги есть, – сказала Надежда, собираясь вернуться к вопросу о жакете болеро.

– Теперь деньги есть, – подтвердила Ирина Петровна. – Так зачем же отказываться от своей давней мечты?

– С тех пор многое изменилось…

Ирина Петровна оглядела себя в зеркале:

– Нет. Пожалуй, мне не нужен жакет.

Предчувствуя катастрофу, Надежда расписала еще не названные преимущества жакета болеро без упоминания главного аргумента – чрезмерно полных рук заказчицы. Потом, потеряв всякую надежду, предложила:

– А не посмотреть ли нам журналы?

После того как они пересмотрели журналы, Надежда начала рисовать эскизы, но Ирине Петровне они не понравились.

Наконец, выбившись из сил, Надежда сказала напрямую:

– И все-таки жакет нужно сшить. Такие полные руки должны быть прикрыты.

– Хотите сказать, что платье мне не идет? – Ирина Петровна сделала обиженное лицо. – Ну, хорошо… Если вы так настаиваете, шейте свое болеро.



Когда заказчица ушла, измученная Надежда вышла в гостиную с ее необъятным платьем.

– Впишите в карточку Ирины Петровны ткань на короткий жакет болеро и передайте Соколову эскиз, – сказала она Виктории.

– Я думала, что это никогда не закончится, – вполголоса заметила та.

– Надеюсь, что мне удалось предупредить катастрофу и это не последняя вещь, которую она сошьет в нашем ателье.

– Куда она денется…

– Когда следующая примерка у Вороновича?

– Сегодня в двенадцать часов.

– Тищенко здесь?

– Он собирает вещи…

– Зачем? – насторожилась Надежда.

– Ираида Самсоновна приказала перевезти его в новую закройную – там все готово.

– Вот оно что… А где же сама Ираида Самсоновна?

– Она во второй примерочной. С утра они вместе с Соколовым помогали переносить вещи Тищенко.

– Не хватает рабочих?

– Они переносили лекала и крой.

– Теперь понятно… А что Ираида Самсоновна делает во второй примерочной?

Виктория понизила голос:

– Они там вдвоем с Соколовым…

– Зачем?

– Соколов снимает мерки, чтобы сшить для вашей мамы вечерний костюм.

– Ну слава богу. Наконец помирились. – Надежда направилась к лестнице и на ходу распорядилась: – Как только придет Воронович, пожалуйста, сообщите об этом мне.

– Хорошо. Я сразу же вам позвоню, – пообещала Виктория.

Надежда ждала звонка Астраханского и не представляла, как вынести грядущие часы ожидания. От Фридмановича тоже не было никаких новостей. Она специально не звонила ему, опасаясь что-нибудь испортить или переменить ситуацию в худшую сторону.

Надежда просто сидела за столом, ничего не делала и ждала…

Ее терпение было вознаграждено: в десять позвонил Астраханский и сообщил:

– Портрет девушки у нас. – Потом добавил: – Знаешь, кто сдавал его на экспертизу?

Надежда спросила:

– Кто?