– Год? Два? Полтора?

– Чуть больше года.

– Катерина догадывалась?

– Представь себе – нет. Мы так удачно водили ее за нос.

– В то утро, когда Мишель сказал про развод, ты была с ним?

– Лежали в одной постели. Когда он с ней говорил, мне так и хотелось крикнуть Катерине: разуй глаза, дура!

– Как это вульгарно… – Сдерживая гнев, Лионелла опустила глаза. – И подло. Мне всегда казалось, что вы с ней подруги.

Теперь самой Марго захотелось уйти. Разговор не доставлял ей ни малейшего удовольствия.

– Пойду лягу спать.

– Спокойной ночи, – простилась Лионелла и с облегчением задвинула дверь.

Слова Марго Никодимцевой задели ее за живое. «Тебе виднее», – сказала та, когда речь зашла о взаимности. Кого она имела в виду? Льва? Но Лев ее любит. Любит ли она Льва? Сложный вопрос, как и само это чувство. Сколько в нем слагаемых? Влечение, благодарность, привычка, чувство долга и, в конце концов, лень или нежелание что-то менять. Чего больше в их отношениях? Скорее – привычки.

Лионелла нутром почувствовала, что Марго имела в виду Кирилла, и ей захотелось осмыслить, охватить взглядом каждый день их жизни. При этом в ней не было уже обиды брошенной женщины. Она перебирала событие за событием, ничему не удивляясь и не противясь вязкому эфиру утекающей мысли. Лионелла оказалась между явью и навью. Последней мыслью перед тем, как заснуть, была мысль о том, что по-настоящему она любила только Кирилла. Но эта любовь выжгла ее изнутри.

Под утро в каком-то больном полусне Лионелле приснилась зеленоглазая русалка. Она сидела на камне, смотрела на воду и расчесывала гребнем длинные волосы. Взмахнув хвостом, русалка дробно постучала им по воде и проговорила вежливым голосом:

– Просыпайтесь, поезд прибыл в Санкт-Петербург.

Первым, кого встретила Лионелла, ступив на питерскую землю, был Петр Терсков. На этот раз он был любезен:

– Вас подвезти?

– Спасибо, – сдержанно проговорила она. – Меня уже встречают.

Чуть поодаль ее поджидали водитель и носильщик с груженной ее багажом тележкой.

Эта встреча была не единственной – среди прибывших «Гранд Экспрессом» Лионелла заметила сразу несколько участников игры. Самой неожиданной была встреча с Мишелем Петуховым. Завидев ее, он поспешил объясниться:

– Не мог проигнорировать. Игра посвящена Катерине.

– Я понимаю, – проговорила она и отчего-то расстроилась. Все самые мрачные ожидания воплощались в действительность: ей предстояло участвовать в игре-панихиде, что нисколько не отличалось от визита на кладбище.

В здании вокзала к ней подошли две старушки:

– Лионелла Баландовская! Мы ваши поклонницы.

– Как приятно, что вы узнали меня… – Она изобразила на лице одну из своих улыбок, подумав, что и эти жалкие минуты былой славы скоро закончатся. Еще пара лет – и старые динозавры вымрут, а новый зритель ее не знает.

В машине пессимизм Лионеллы достиг полного апогея. Она подумала, не вернуться ли ей обратно в Москву. Внутри укоренилось предчувствие, что ничем хорошим путешествие не закончится. Затем последовала мигрень: у нее утяжелился затылок и виски стиснуло болезненным обручем.

«Могло быть хуже, да некуда», – думала Лионелла, заселяясь в гостиницу. Она поднялась на этаж, вышла из лифтовой кабины, и в тот же момент какая-то неведомая сила отбросила ее назад, к лифту.

Навстречу, по ковровой дорожке коридора, шагал Кира Ольшанский. Увидев ее, он поздоровался и как ни в чем не бывало прошел мимо. Лионелла оглянулась и посмотрела назад. Но его уже не было.

Кабина лифта заскользила вниз на первый этаж.

Глава 25

1936 год Киностудия «MGM», Калвер-Сити, США

Режиссер назначил пересъемку испорченного дубля на послеобеденное время, после чего все разошлись. От съемочной площадки до своего бунгало Грета Гарбо вела Ольшанского за руку.

– Как ты сюда попал?

– Зайцем.

– Как? – Она остановилась и удивленно взглянула на Ефима. – Зайцем?

Он объяснил:

– Это значит – без пропуска.

– Ты не американец и не англичанин, – кивнула Гарбо и повела его дальше.

– Я – русский.

– Правильно говорить: «to crash the gate»[6].

– Спасибо, – сказал Ольшанский.

– Мне тоже пришлось учить английский язык, но я в этом преуспела намного больше тебя. И у меня почти нет акцента.

Они подошли к бунгало. Их встретила в дверях все та же сухопарая женщина с перманентом.

– Приготовить вам ванну, мисс Гарбо?

– Нет, не надо. – Она приподняла широкую юбку бального платья и, преобразовав ее в эллипс, впихнула в узкую дверь. – Принеси джентльмену выпить, потом поможешь мне снять это платье.

Поднявшись вслед за ней на пару ступеней, Ольшанский оказался в маленькой белой комнате с зеркальными шкафами.

Гарбо скрылась за дверью. Вручив ему стакан со спиртным, туда же ушла костюмерша.

Ефим прикрыл глаза и сделал глоток из бокала. Пришло время осознать, что он сейчас находится в гримерке Греты Гарбо. Для того чтобы ощутить реальность момента, впору было себя ущипнуть. Прислушиваясь к звукам за дверью, Ольшанский представлял себе, как падают на пол туфли с ее божественных ног, как расшнуровывает корсет ее костюмерша… От этих фантазий голова пошла кругом, он выпил виски и приложил стакан со льдом к воспаленному лбу.

– Прошу вас, – из смежной комнаты вышла костюмерша и замерла у распахнутой двери. Как только он вошел, дверь за ним беззвучно закрылась.

Завернутая в белоснежный махровый халат, Грета Гарбо царственно лежала на диване с бокалом виски. Она указала на стул:

– Садись.

Он сел.

– Как тебя зовут?

Едва ворочая языком, он прошептал:

– Ефим…

– Фил?

– Е-фим, – чуть громче произнес Ольшанский.

Она повторила:

– Эфим…

– Простите меня, пожалуйста.

– За что? – кажется, она удивилась.

– За то, что сорвал этот дубль.

Гарбо закинула голову назад и хрипло рассмеялась.

– Да я просто благодарна тебе за это, – проговорила она.

– Вот как? – теперь удивился он. – Почему же?

– Не тот угол съемки. Ни одного крупного плана. Зритель ходит в кино не для того, чтобы любоваться средними планами со спины. Что в них толку? С таким же успехом режиссер может снять вместо меня дублершу.

– Вам нужно сказать об этом, – несмело начал Ольшанский.

– Кому? – Глядя ему в глаза, Грета Гарбо медленно поднесла бокал ко рту и сделала долгий глоток.

– Режиссеру.

– Мне за это не платят. Впрочем, во всем Голливуде нет ни одного режиссера, на которого можно во всем положиться.

Ее прямолинейность обескуражила Ефима Ольшанского, однако он был далек от разочарования.

– Я видел все ваши фильмы.

– И как?

– Вы – удивительная.

– Злые люди говорят, что я задавака, что я «оголливудилась» и презираю остальную киношную братию. Но это неправда. Единственная причина, почему я предпочитаю уединение, заключается в том, что мне необходимо восстанавливать силы после напряженной работы. Иначе я не смогу больше сниматься. Моим друзьям известно, что я лучше почитаю интересную книгу, чем впустую потрачу время на вечеринке. Я всегда стремлюсь к внутренней гармонии. – Гарбо взглянула на стакан и выпила виски. – Знаете, ведь и у звезд бывают проблемы, пусть даже не материальные. Но разве у нас, как и у всех, нет души?

– Вы – мистическая. Вы – неземная женщина.

– Не нужно мне льстить. Вы же не хотите, чтобы вся прелесть нашей случайной встречи пошла насмарку?

Ефим замотал головой:

– Нет! Не хочу.

– К сожалению, я не совсем здорова…

– Что с вами?

– Легкая простуда. Эти съемки совсем меня вымотали. Знаете, сколько весит платье, в котором я сегодня снималась?

– Мне трудно предположить…

– Оно очень тяжелое. Да еще этот корсет…

Упоминание о корсете ввергло Ольшанского в ступор. Предположив, что Гарбо сейчас без корсета, Ефим вытер лоб.

– Что с вами? Вы тоже больны? – Она медленно подняла голову, и ее большие глаза влажно блеснули.

– Нет-нет, я здоров.

Гарбо откинулась на подушку и смежила веки. Когда через мгновение она открыла глаза, Ольшанскому показалось, что ее длинные ресницы цепляются друг за друга и он слышит их шорох.

Она спросила:

– Давно в Голливуде?

– Всего неделю.

– Есть работа?

Он с гордостью сообщил:

– У меня заключен контракт с «Парамаунт».

– Вот бы не подумала! Такой молодой! – воскликнула она и с интересом спросила: – Вы режиссер?

– Всего лишь ассистент. В Голливуд приехал с Веденским.

– Что-то о нем слышала…

– Многие считают его великим.

– Меня не интересует мнение многих. – Она пошевелилась, пола ее халата съехала, и Ефим увидел ноги Гарбо. Ее кожа имела легкий золотистый оттенок. Нежнейшие волоски тоже были золотистыми.

– Еще виски? – спросила она.

– Нет, спасибо!

– Недавно я побывала в Стокгольме. Вам известно, что я шведка?

– Да, конечно!

– Это было изумительно. Давно не испытывала подобного удовольствия. Как-то вечером я пошла на собрание, организованное «Армией спасения». Моя мечта – сыграть в картине девушку из «Армии спасения». Есть много тем, из которых хороший сценарист может сделать конфетку. Вы так не думаете?

– Вы абсолютно правы, – Ефим старался не смотреть на ее ноги. – Ваша нынешняя роль… Она вам нравится?

– Не могу сказать, что моя героиня вызывает у меня особые симпатии. Вы только задумайтесь, какую профессию она себе избрала…

– Какую?

– Она – куртизанка. Не читали Дюма?

– Конечно же, читал.

Грета Гарбо отняла голову от подушки, посмотрела на него снизу вверх синими прозрачными глазами и медленно поцеловала в губы. Ее сильная рука легла на его затылок, и в следующий момент они бесшумно рухнули на диван.

Глава 26

Никто не спасется без смирения

Лионелла Баландовская собиралась на обед с тем же тщанием, с каким прима столичного театра собирается на свой бенефис.

Перебрав все свои платья, она не нашла того, что ей нужно. С ужасом вспомнила, что в самый последний момент вытащила его из чемодана и повесила в шкаф.

«Все кончено», – думала Лионелла. Кирилл здесь, а я, словно прачка, пойду в чем попало. Схватив телефон, она позвонила в знакомый магазин дорогой одежды, но там не приняли заказ с доставкой в течение получаса.

– Минимум два часа, – ответил ей менеджер.

Она потребовала старшего менеджера, пообещав заплатить вдвое больше. Но все было тщетно.

Осталось только два варианта: или не ходить на обед, или выйти в том, что имелось.

С тяжелым сердцем Лионелла выбрала подходящее платье цвета «hot pink», которое удачно облегало фигуру, сплетенные из ремешков перламутрового цвета туфли. Взглянув на себя в зеркало, осталась недовольна и даже всплакнула. Умылась и снова нанесла макияж. Потом размочила челку и уложила ее по-новому, ругая себя за то, что подстриглась.

Вконец измучившись, решила, что пора прекратить мучения, и, как партизанка из лесу, вышла из номера. Она была готова лицом к лицу встретить любую опасность, равно как и Кирилла.

Спустившись в кабине лифта на первый этаж, она пересекла холл. Заметив боковым зрением Терскова, не удостоила его взглядом.

Обед был в самом разгаре, и свободных мест оставалось немного. Пришлось сесть за столик, где уже обедала Марго Никодимцева.

– Как настроение? – это был формальный вопрос, но Лионелла решила ответить:

– Мерзейшее.

– Как спалось?

– Как никогда плохо.

– Что так? – Марго подняла на Лионеллу красивые карие глаза, которые выражали явное превосходство. Так же она смотрела вчера, когда заговорили про любовь без взаимности.

Лионелле до дрожи в коленях захотелось влепить Марго пощечину, но она с улыбкой ответила:

– Одеяло было кусачим.

– В «Гранд Экспрессе»? – Марго округлила глаза, но тут же рассмеялась: – Это как в мультике. Увидела Маша собаку Тявку и пожаловалась ей: «Кровать у меня неудобная, подушка – душная, одеяло – кусачее, никак не уснуть!» – Марго вдруг замолчала, сообразив, что в сложившейся ситуации она выступает в роли собаки Тявки, а Лионелла – девочки Маши. Ощущение превосходства вмиг испарилось, а с ним – хорошее настроение. Она проронила: – Как видишь, здесь много наших.

– Где сам Шмельцов?

– Пока не видела. Возможно, готовится к игре.

– Насколько я его знаю, к игре он всегда готов.

Марго с пониманием кивнула:

– Иносказание?

Лионелла согласилась:

– Можно сказать и так.

Между тем ее преследовала и мучила мысль: почему Кирилл равнодушно прошел мимо? Казалось, после того, что испытал, он должен был броситься к ней или, по крайней мере, остановиться и все обсудить. Объяснить, как он оказался на свободе и что с ним теперь происходит. С мстительным чувством Лионелла вспомнила Фирсова. Он-то знал, что они с Кириллом встретятся в Питере. Но не предупредил, сказав только, чтобы Лионелла ничему не удивлялась. Женская интуиция, о которой говорил Фирсов, подсказывала Лионелле только одно – встретить следователя и задать ему хорошую трепку. Или, по крайней мере, попробовать это сделать.

– Видела бы ты себя сейчас, – проговорила Марго.

– Что такое?

– Официант ждет, а ты не реагируешь. Что с тобой?

– Погоди. – Лионелла заказала чашечку кофе и круассан с грушевым вареньем.

– О фигуре не думаешь… У тебя стандартная элька?

Лионелла не раздумывая выпалила:

– Эмка!

– Да ну… – Было очевидно, что Марго хотела реванша за собаку Тявку.

– У меня такой же размер, как и у тебя.

– У меня – эска, потому что я не ем круассанов.

– Это зря, – заметила Лионелла. – Читай прессу: сладкое улучшает характер. Толстые люди добрее худых.

– То-то я и вижу. – Марго сдержанно хрюкнула.

Ни та, ни другая не видели, как к ним подошел Порфирий. Заметив его, Марго вздрогнула:

– Господи!

Старец сел и, опустив глаза, тихо сказал:

– Никто не спасется без смирения…

– О чем это он? – Марго перевела взгляд на Лионеллу, но та промолчала.

– Чем тут гордиться, если ежедневно грешишь и ближнего обижаешь, – продолжил Порфирий. – До конца жизни будешь гневаться, лгать и блудить…

– Уберите его… – испуганно проговорила Марго.

Но старец напомнил:

– Сама встречи искала. Я и пришел.

– Теперь не ищу!

– Упомни, голубица, грешных страстей никогда не удовлетворишь. Чем больше их кормишь, тем больше им нужно пищи. Не тот пьяница, кто раз напился, а тот, кто всегда пьет, и не тот блудник, кто раз соблудил, а тот, кто всегда блудит.

– Он что? Проповеди мне будет читать? – Марго огляделась, ища глазами Полторацкую.

– Терпи все злострадания, клевету, но больше всего бойся отчаяния – это самый тяжелый грех, – на этот раз Порфирий обратился к Лионелле.

– Порфирий! – К ним подошла Полторацкая. Кивнув Лионелле и Марго, она взяла старца за руку и заставила подняться со стула. – Идем, нам пора.

– Подождите, – попросила Лионелла, но Милена сказала:

– Мы уезжаем.

– Куда?

– Обратно в Москву.

– Разве ты не пойдешь на игру?

– Старец сказал, что нужно уехать.

– Почему? – Лионелла взглянула на старца и переадресовала ему вопрос: – Почему?

– В Евангелии говорится: «Вера твоя спасет тебя», – сказал старец Порфирий.

– Не понимаю, – внутри у Лионеллы всколыхнулась тревога.

– Иные люди ищут любви к себе, но правильно, когда любишь сам. Только так наполняется душа.

– Что мне делать? – взмолилась Лионелла, не обращая внимания ни на кого кроме старца.

Но тот вдруг сказал:

– Поменьше играть в игры.

– Что? – Она растерянно огляделась.

– Идем, старец, идем! – Милена потащила Порфирия к выходу.

– Чертов проходимец… – Марго одернула платье и восстановила осанку.

– Заткнись! – Лионелла не понимала, откуда у нее взялось это слово. Оно было не из ее лексикона.

В ответ на это Марго встала и быстрыми шагами вышла из зала.

После ее ухода у Лионеллы были разные мысли. Ее удивила последняя фраза старца, которая не соответствовала ему так же, как ей слово «заткнись». Он в точности воспроизвел слова Фирсова. На мгновение ей показалось, что они со старцем знакомы. Она тут же отказалась от этой идеи, списав ее на совпадение или случайность. В конце концов, все они собрались здесь, чтобы играть в игры.

Однако в душу запали слова старца Порфирия: правильно, когда любишь сам. А кого любит Лионелла? Льва или Кирилла? Или, может быть, кого-то еще? Ответ пришел сам: она любит только себя и, поигрывая в любовь, желает усидеть одновременно на двух стульях. Но так не бывает, пришла пора разобраться в себе и найти ответы на больные вопросы. Она закрыла глаза и повторила про себя: «Прошлого не вернешь, а то, что имеешь, легко потерять». Но когда она их снова открыла, то увидела Кирилла, который сидел напротив.

– Привет…

Она проронила:

– Виделись.

– Как ты?

– Хорошо. А ты?

– Послушай, – он взял ее за руку. – Спасибо, Фирсов мне все рассказал.

– Я не смогла помочь.

– По крайней мере, пыталась.

– Как тебе удалось выйти из СИЗО? – спросила Лионелла.

– Это все Фирсов.

– Что ему надо?

– Точно не знаю. Просто велел приехать сюда и действовать по обстановке.

– Так же как мне… – Она опустила глаза. – Будешь играть?

– Придется.

– Фирсов просил?

– Действую по обстановке. Если я здесь – что же еще?

– Послушай, – Лионелла решилась на вопрос, – кто такая Криволуцкая?

Кирилл покачал головой:

– Не знаю.

– Фирсов тебе сказал?

– Сказал, – он кивнул.

– Что-то я не пойму… Ты продал дом. Тогда зачем…

Кирилл остановил ее жестом:

– Чтобы ты не зашла слишком далеко, скажу лишь одно: мой дом продан, но об этом я узнал позднее тебя и твоего мужа.

– Значит, ты ни при чем?

Он снова покачал головой:

– Повторяю тебе – я не знал.

– Послушай, надо же что-то делать! Нанять юристов, оспорить сделку, отсудить дом.

– У меня нет таких денег. Придется действовать самому. Подозреваю, что дом переоформили по липовым документам или по фальшивой доверенности.

– В прокуратуру писал?

– Нет.

– Ну, так что же ты?

– Послушай, – Кирилл в упор смотрел на нее. – Еще вчера я был в камере следственного изолятора. Вечером меня выпустили, я заехал в московскую квартиру, переоделся – и сразу на поезд.

– Ты говоришь, что у тебя нет денег на юристов?

– Ну…

– Где те, что тебе дал Шмельцов?

– Их уже нет.

– Долги?

– Что же еще? Приют для брошенных жен – шутка.

– Уму непостижимо, промотать такое наследство! – воскликнула Лионелла.

– Вылитая бабка Марфуша! Все те же слова. Повторяю: никаких особых ценностей не было. Все это сказки. Когда после смерти Инессы я вернулся в Москву, нянька отдала мне два кольца – одно с сапфиром, другое с рубинами, три цепочки и брошь с аквамарином. Пока я учился, все ушло в скупку. Какие там деньги…

– Вспомни… Когда Инесса и Ефим Аркадьевич уезжали на съемки, мы перебирали ее драгоценности. Теперь даже странно – она хранила их в обычной шкатулке.

– Время было другое.

– Помнишь колье с изумрудами? Два яруса с бриллиантовым замочком.

– Дед спустил на него всю Ленинскую премию, – заметил Кирилл. – А еще была диадема – ее привезли с фестиваля из Южной Америки. Какой-то миллионер подарил Инессе после показа.

– Кольцо с голубым бриллиантом, жемчужный воротник и браслет из сапфиров. – Лионелла мечтательно улыбнулась. – Но особенно мне нравился ее гарнитур из бриллиантовых серег и кольца…

– Надевая его на палец, Инесса говорила: двадцать два карата – это не шутка. Как будто не было других слов. Ну, сказала бы: красиво, нравится, горжусь… Странной она была…

– И все это досталось ее родственникам. Скажи, почему не тебе?

Кирилл равнодушно пожал плечами:

– Возможно, потому, что тогда мне было на это плевать.

– А теперь?

– Я не думал.

– Послушай… – заговорила Лионелла, и ее голос сорвался на шепот. – Почему ты поверил ей, а не мне?

– Вечный вопрос, – Кирилл усмехнулся.

– Скажи.

– Не хочу об этом говорить.

– Ты не представляешь, как было больно…

– Если не замолчишь, я уйду.

– Ну хорошо, – Лионелла опустила глаза. – Чем я могу помочь?

– Не приставай с глупыми разговорами. Это – уже помощь.

– Нет, я серьезно.

– Если серьезно, не знаю.

– В каком номере ты живешь?

Кирилл показал брелок:

– В двести втором.

– Я – в двести четвертом. Соседи.

Услышав телефонный звонок, Лионелла взглянула на экран телефона и сделала предупреждающий знак Кириллу:

– Это Фирсов. – Затем встала и вышла из-за стола. Отойдя в сторону, зло прошептала: – Что это значит?

– Что именно вы имеете в виду? – голос следователя звучал на редкость доброжелательно.

– Здесь Кирилл Ольшанский.

– Вы сами этого хотели.

– Но почему не предупредили заранее?

– А разве я должен?

Ей нечего было ответить, и она задала вопрос, который пришел в голову:

– Что мне делать?

– А почему шепотом?

– Разве? – Она заговорила в полный голос: – Не заметила.

Наконец следователь догадался:

– Он рядом?

– Он? – Лионелла оглянулась, Кирилла за столиком не было. – Уже нет.

– О чем вы говорили?

– О том, что ему нужен юрист, чтобы вернуть дом. Надеюсь, вы уже в курсе, что его обокрали. И, кстати, вы нашли Криволуцкую?

– Кое-какие соображения на этот счет есть.

– Кое-какие? Чем же вы занимаетесь?

– Жду вас.

– Где? – Лионелла стала оглядываться. – Я вас не вижу.

– Для этого нужно выйти из отеля, свернуть направо, пройти два квартала и снова – направо. Там есть кафе-бистро…