– Большой Микиль Мак Конноли написал. А еще он написал “Песню Катрины” и “Песню…”
– …Но Нель-то по-прежнему жива. Она теперь и получит все по завещанию Баб. У нее не осталось ни братьев, ни сестер, одна она…
– Я бы не была так уверена, Муред. Баб была очень привязана к Катрине…
– А знаете, что мой старшой говаривал про семью Падинь? “Вертопрахи” – вот что он говорил. “Стоит кому-нибудь из них пойти на ярмарку покупать корову, так через полчаса вернется с ослом, а потом первому, кто спросит его про осла, скажет: «Экая жалость, что вместо этого дурацкого осла не купил я корову! От нее было бы больше пользы»”…
– …“«Пойдешь ли ты со мной домой?А под плащом я место дам.Клянусь я книгой, Джек Мужик,До смерти песен хватит нам»”…
– …Странное у него имя для мужчины, Доти… Да, Джек Мужик. Он живет там, наверху, в той же деревне, где мы с Катриной. Видала я и старого Мужика, тот был из семьи Фини, из тех, настоящих… И нечего тут смеяться, Доти… Доти! “Мужик” звучит ничуть не хуже “Доти”, если уж на то пошло… Хоть ты и родом с Дивных Лугов, мы тоже, знаешь, не из-под курицы вылезли.
– …De grâce, Marguerita…
– …“«За Джека выйду я», – собака выла у Катрины.«За Джека выйду я», – собака выла и у Нель…”
– Катрина многим мужчинам отказала. Среди них и Бриан Старший. У него был надел земли и полная мошна денег. Отец советовал Катрине с ним сойтись. Но, если верить ей, он был такой никчемный, что не стоил и воды из-под картошки.
– …Начни песню сначала, только спой правильно…
– “И вот поднялся Джек Мужик…”
– …А и не подумаешь, что Бог наделил Джека Мужика душой, пока тот не начинал петь. И вот если ты хоть раз услышишь его голос, он будет преследовать тебя до конца твоих дней. Я даже не знаю, как это назвать.
– Греза в музыке.
– Вот именно, Нора. Словно удивительный колдовской сон. Будто ты на краю скалы. Внизу под тобой разверзается тонь. Ты трепещешь от ужаса… А потом голос Джека Мужика доносится до тебя снизу, из глубины. Мелодия берет верх над твоим страхом. Ты словно отпускаешь себя на волю… И чувствуешь, как скользишь все дальше, дальше… В глубину, ближе к этому голосу…
– О Господи, Муред! Хоу триллин!
[31] Оныст…
– Никогда еще я не видела ни единой женщины, которая смогла бы вспомнить, что за песню пел Джек Мужик. Мы готовы были позабыть все, кроме того пыла сердечного, что он вкладывал в свои песни. В окрестных деревнях не нашлось бы ни одной молодой женщины, которая не сумела бы отыскать дорогу к дому Джека по его следам. Я часто замечала девушек на торфяных делянках, и стоило им только увидеть Джека Мужика за резкой торфа или за домашними делами, как они ползком готовы были ползти по ручейкам и болотцам, одержимые любовью к его песням, лишь бы услышать, как он поет. Я видела Катрину Падинь за этим делом – и сестру ее Нель тоже видела…
– Смашин, Муред. У культурных людей это называется “любовный треугольник”…
– …“И вот поднялся Джек МужикС рассветным пеньем птиц,И двинулся на ярмаркуИскать себе девиц…”
– …Был как раз день большой ярмарки свиней, когда Нель Падинь и Джек Мужик сбежали вдвоем. Ее семья была вне себя от ярости. Не знаю, есть ли у вас такой обычай в Дивных Лугах, Доти, но старшей дочери полагается выходить замуж первой…
– …“Она несла его сквозь хлябьЛугов, трясин, болот,Но лишь глядели им воследПтенцы, разинув рот”.
– Джек жил на том конце болот, где вокруг ничего, кроме топей и пустошей.
– Как же, Муред Френшис. Я в жизни не видал более запутанной тропинки, чем к дому Мужиков. Не я ли вывихнул лодыжку, когда возвращался оттуда в день свадьбы…
– …Конечно, ты, потому что налакался там, как это частенько с тобой бывало…
– …В ночь перед свадьбой в доме Падиня Катрина ревела в углу, в задней части дома, и рожа у нее была, как у полночного призрака. Мы, девушки, там сидели стайкой. Нель тоже была с нами. И вот она взялась вышучивать Катрину: “Так-растак, Катрина, по-моему, тебе стоит выйти за Бриана Старшего”, – говорит. А Катрина ему только перед этим отказала…
– Я там была, Муред. “Джек мой, – сказала Нель. – Старшего Бриана мы оставим тебе, Катрина”. Катрина просто ума лишилась. Рванулась прочь и больше не приближалась к комнате до утра. И в церковь на следующий день она тоже не пошла.
– Я как раз нареза́л в этот день охапку вереска, Муред, и видел, как она бродила по болотам у Желтого холмика. Даже когда свадьба уже была в полном разгаре в доме Мужиков…
– Ноги ее больше не было на участке Джека Мужика – ни в тот день, ни в какой другой после. А когда Катрина проходила мимо Нель, можно было подумать, будто та больна оспой. Сестра так и не простила ее за Джека…
– “ … Бриан удал, и скотом и землею богат,Только удачи ему не видать и здоровья, пока не женат”.
– …Несмотря на все свои богатства, Бриану так и не повезло найти себе жену. Черт его дернул пойти свататься к Катрине снова…
– “ … «Вот же дьявол, – Катрина сказала. – Поглядите, какая свинья,Так ошпарим его, ошпарим, подавайте-ка чайник с огня»”.
– Очажный крюк, вот чем пользовались для этого дела к востоку от Яркого города. Например, когда явился Патс Мак Кра…
– Такой способ отказа и к западу от него тоже был в ходу, Доти. Оныст. Взять хоть меня, например…
– А вы слыхали, что вытворила сестра Портного, когда к ней пришел свататься какой-то старый хрыч из Озерной Рощи? Взяла нож из ящика и начала его точить прямо посреди дома. “А вы пока его попридержите”, – говорит…
– О, эта бы могла, точно-точно. Эти, из рода Одноухих…
– И что же вы думаете, после всего этого Катрина возьми и выйди замуж за Шона, сына Томаса О’Лиданя, не сказавши ни да ни нет, когда тот явился просить ее руки…
– Бога ради, Муред, слишком хорош для нее был Томасов Шон…
– Он владел большим наделом песчаной земли…
– И работник был славный, обрабатывать ее умел…
– И дом у него был просторный и зажиточный…
– Этого она и жаждала, ясное дело. Заполучить больше добра и денег, чем у Нель. И жить при этом достаточно близко к Нель, чтобы каждый божий день мозолить ей глаза своим добром и деньгами, которых у самой Нель, конечно, не водилось.
– “«Просторно гумно мне, – сказал кот Катрины.Мне вдоволь и масла, и сливок теперь.Ухожен и счастлив, любим и обласкан,Ну разве так скажешь про котика Нель»…”
– Она давала Нель понять, что вытянула в жизни не худший жребий, и пусть теперь сестрица локти кусает да мается. Катрина сама мне так и сказала. Это была ее месть…
– О май
[32]! Какая интересная история! Пожалуй, я не буду сегодня донимать Старого Учителя уроком чтения… Эй, Мастер
[33] … Мы сегодня не будем возиться с новелет
[34] … У меня тут кое-что другое творится интеллектуальное. Оревуарь…
– В доме Шона Томаса О’Лиданя Катрина была работящей, бережливой, аккуратной хозяйкой. Уж я-то хорошо это знаю, я жила в соседнем с нею доме. Восход солнца никогда не заставал ее в постели. Трепальный станок и прялка Катрины стучали и шумели частенько ночь напролет…
– Хозяйству ее от этого сплошь польза, Муред. У нее и средства были, и возможности…
– …И вот заваливаюсь я в букмекерскую контору Барри в Ярком городе. И рука у меня в кармане – так, будто там куча денег. А был у меня всего один шиллинг. И вот я со страшным бряком швыряю его на прилавок. “На Золотое Яблоко”, – говорю. “Забег в три часа. Сто к одному… Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю…
– …Вот жалко, что не я там был, Пядар. Я бы ему этого не спустил. Негоже тебе, Пядар, позволять всякому прожженному еретику оскорблять так твою веру, да, Пядар.
“О вера наших Святых Отцов,верны тебе будем мы до конца.Верны тебе будем мы до конца…”
Нет в тебе горячей крови, Пядар. То-то ты его отпустил после таких речей. Ох, не я там был…
– Шли бы вы к дьяволу оба со своей религией. Вы же двое рта не закрываете уже пять лет, а только и знаете, что спорить о вере…
– …И все-таки говорят, Муред, будто после того как люто Катрина обходилась с Нель, та ее привечала, когда у Катрины умер муж. Было ей очень уж худо в ту пору, а Патрик совсем еще мал годами…
– Что меня привечала Нель! Что меня привечала Нель! Да чтоб я взяла хоть что-нибудь у Нель. Сыне Господа Всемогущего, будь мне свидетель сегодня. Чтоб я хоть что-нибудь приняла от этой заразы! Лопну я! Лопну…
7
– …“Поросшие крапивой пустоши Баледонахи”, так ты говоришь.
– Да на вшивых пригорках твоей деревни даже крапива не сдюжит вырасти, столько там блох…
– Я упал со стога овса…
– Клянусь душой, как говорится, что мы с человеком из Мэнло
[35] писали друг другу…
– “Ты имеешь в виду Войну двух иноземцев
[36], это та война?” – говорю я Патсу Шониню…
– Проснись, человече. Та война кончилась в 1918…
– Она еще шла, когда я умирал…
– Да проснись же, говорю тебе. Ты почти тридцать лет как умер. Сейчас уже вторая война идет…
– Я здесь уже тридцать один год и могу похвастаться тем, чем никто из вас не похвастает: я был первым покойником на этом кладбище. Неужто вы думаете, что старейшему обитателю этого кладбища нечего сказать? Дайте мне сказать. Дайте сказать…
– И правда, Муред, у Катрины были и средства, и возможности…
– Были. Но пусть место у нее было гораздо лучше, чем у сестры, та тоже никогда не сидела сложа руки…
– Помилуй Бог, Муред, да ни она сама, ни Джек ни разу пальцем не пошевелили, а знай глядели друг другу в глазки да пели песни – покуда Пядар, их сын, не вырос достаточно, чтоб обработать хоть немного болот и этих топей и расчистить дикие пустоши…
– У Нель ломаного гроша не было, пока в их дом не свалилось приданое Мэг, дочери Бриана Старшего.
– Как ты ни бранишь то место, а на самом-то деле они жили близко к реке и к озеру, где водились куропатки. И это не говоря уже о всех деньгах, что ей оставляли охотники и рыболовы из Англии. Я своими глазами видала графа, что положил ей бумажный фунт прямо в ладонь – новехонькую, чистенькую фунтовую бумажку…
– …“Топи”. Так у вас в Дивных Лугах называют болота. А еще я слыхала, что кота у вас зовут “крысолов”. А каминные щипцы называют “дети огня”… Ой, Доти, это не настоящий старый ирландский…
– Спаси нас, Господи, на веки вечные…
– “ … «Свиней шлем на рынок», – сказал кот Катрины.«Пошли свои сплетни», – ответил кот Нель”.
– …Ни словом не солгу, если скажу, что Катрина с особым рвением молилась, чтобы хозяйство у Нель пришло в упадок. Она прямо трепетала, если у сестры помирал теленок или сгнивала картошка…
– Я ж ни на кого наговаривать не стану, Муред, да не позволит мне Бог такое сделать! Но когда грузовик раздавил ногу Пядару, сыну Нель, Катрина сказала мне прямо в лицо: “Вот и прекрасно, что так случилось. Дорога ему узковата да коротковата оказалась, чтобы увернуться. Так Нель и надо, заразе!”…
– “Этот кон остался за Нель”, – сказала она, когда похоронили Шона Томаса О’Лиданя, мужа Катрининого…
– Его похоронили на Восточном кладбище. Уж я-то это хорошо помню, у меня и повод есть: я вывихнул лодыжку, когда поскользнулся на каменной плите…
– На том самом месте, где налакался, как это с тобой частенько бывало…
– …Чтоб у нее уродилось больше картошки, чем у Нель, больше свиней, кур, сена. Дом чище и уютнее, одежда у ее детей лучше: все это было частью ее мести. Всё месть…
– “ … Верну-у-улась в шелка-а-ах и с больши-и-ими деньга-а-ами:старуха реши-и-ила их ей завеща-а-ать…”
– Баб Падинь свалила в Америке какая-то болезнь и довела почти что до смертного одра. Мэг, дочь Бриана Старшего, за ней ходила. Вот Баб и притащила Мэг с собой обратно домой…
– …“И в доме Катрины осталась, ночуя…”
– Она редко добиралась до дома Нель. Та жила слишком далеко, дальше по дороге, и тропинка к ее дому вела слишком мудреная, чтоб туда ходить после болезни. Так что она больше времени проводила в доме Катрины – по своим причинам…
– …“Домик у Нель просто жалкая хатка,Всякий вам скажет, что это не ложь.В хатке, должно быть, у ней лихорадка, —Если подцепишь, то сразу помрешь…”
– …У Катрины в доме был только один сын – Патрик.
– Две дочери у нее умерли…
– Три у нее умерли. Еще одна в Америке была… Кать…
– Уж я это хорошо помню, Муред. Я как раз вывихнул лодыжку в тот день, как она уезжала…
– Баб обещала Патрику Катрины, что тот никогда не узнает нужды, стоит ему жениться на Мэг, дочери Бриана Старшего. Катрина просто терпеть не могла Бриана Старшего, да и к его собаке или дочери она относилась точно так же. Но за дочкой давали солидное приданое, и Катрина думала, что Баб больше склоняется оставить свои деньги у нее в доме – благодаря Мэг. Хочет бросить Нель вызов…
– “ … И в до-о-оме Катрины оста-алась ночу-у-уя,но Патрик отве-е-ергнул Бриа-анову до-о-очь:Я дочь Норы Шо-о-онинь, красу неземну-у-ую люблю,и мне де-е-еньги не в си-и-и-илах помо-о-очь…”
– Да здравствует Паршивое Поле!..
– А дочь Норы Шонинь была прекрасная девушка. Вот вам мое слово.
– …Вот что с самого начала настроило Катрину против твоей дочери, Нора Шонинь. Все эти разговоры о приданом – только предлог. С того самого дня, как твоя дочь переступила порог дома женой ее сына, Катрина глядела на нее, словно щенок, что уже поставил лапу на добычу, и видит другого щенка, готового вырвать ее из пасти. Разве не часто случалось тебе приходить с Паршивого Поля, Нора…
– “ … Лишь утро забрезжит – идет Нора Шонинь…”
– О май! Мы приближаемся к самой волнующей части истории, Муред, правда же? Герой женится на своей возлюбленной. Но другая женщина все еще неподалеку, возможно, она отчаялась и отступила на время, но множество бед еще ждет нас в этой истории: анонимные письма, клевета на героя, убийство, быть может, развод наверняка… О! Май!
– “ … «Не пара нам Бриан»”, – сказал кот Катрины…”
Теперь сама добавь в эту песенку пару строчек…
– “ … «Решил сделать хуже?» – ответил кот Нель…”“«Сосватаем дочку», – сказал кот Катрины…”“«Не выйдет, поверь мне», – ответил кот Нель”.
– Я очень хорошо помню тот день, Муред, когда Пядар, сын Нель, женился на дочери Бриана Старшего. Я как раз вывихнул себе лодыжку…
– “ … И в до-о-оме Катрины оста-а-алась, ночу-у-уя,но Патрик отве-е-ергнул Бриа-а-анову до-о-очь…”
– Катрину гораздо больше задело то, что Баб перебралась в дом к Нель, чем то, что сын Нель получил в приданое деньги, обещанные Катрининому сыну Патрику…
– Я очень хорошо помню тот день, Муред, когда Баб Падинь уехала обратно в Америку. Я как раз косил сено на Рыжем торфянике, когда увидал, как они идут в мою сторону от дома Нель. Я побежал к ним, чтобы попрощаться. Дьявол дери мои потроха, но когда пришлось перепрыгивать через канавку, я как раз вывихнул себе…
– Как по-твоему, Муред, должно быть, прошло уже лет двадцать, с тех пор как Баб Падинь уехала обратно в Америку…
– Шестнадцать лет минуло, как она уехала. Но Катрина с того дня глаз не спускала с ее завещания. Кабы не это, Катрина уже давно лежала бы в земле. Уж такое она получала удовольствие от того, что собачилась с женой своего сына…
– Да, Муред. А еще от того, что завела себе манеру все время ходить на похороны.
– А еще земля Томаса Внутряха…
– …Послушай-ка, Куррин:
“Большой алтарь по смерти тоже вроде утешенья…”
– Не обращай внимания на этого мерзавца, Куррин. Конечно же, он никогда не умел слагать стихи…
– Что-то история становится скучной, Муред. Я думала, в ней будет куда больше душевного трепета…
– …Послушай, Куррин, а вот и вторая строчка:
“За добрый фунт могила моей гордости дана…”
– …Оныст, Муред. Я думала, там будет убийство или по крайней мере один развод. Но Доти может оценить, насколько я была пристрастна…
– …Вот оно! Господи, Куррин, послушай:
“Крест надо мною в сердце Нель зажжет изнеможенье,И мне в кладбищенской грязи победа суждена…”
8
– Эй, Муред! Ты меня слышишь, Муред? Как только стыда хватает у Норы Шонинь говорить со Школьным Учителем… Ну конечно, да, Муред. Каждому известно, что она моя сватья. Конечно, ничего особенного, но в таких местах, как это, все на виду и никому нет ни уединения, ни убежища. Боже всемогущий. Шалава! Шалава она! И сроду была шалава. Все то время, пока она была в услужении в Ярком городе и пока не вышла замуж – подумать только! – она якшалась с моряком…
Ну разумеется, Муред… Я ему это сказала. “Патрик, сердечко мое, – так прямо ему и говорю… Вот та штучка с Паршивого Поля, на которой ты так спешишь жениться, а ты слыхал, что ее мать якшалась с моряком в Ярком городе?”
“И что плохого?” – сказал он.
“Но Патрик, – говорю я. – Моряки…”
“Хе! Моряки, – говорит. – А чем моряк хуже кого другого? Я знаю, с кем мать этой девушки водилась в Ярком городе, но до Америки им далеко, и вот я уж не знаю, с кем там гуляла Мэг, дочь Бриана Старшего. С черными, поди…”
Разумеется, Муред. Вот она, единственная причина, с чего я просила сына привести дочь Бриана Старшего в мой дом: никак не хотела я доставить Нель радости от полученных денег. Видит Бог, Муред, мне было за что не любить дочь Бриана. В тот вечер, когда Нель выходила замуж, вот что эта зараза сказала мне в лицо: “Ой, Джек теперь мой, – говорит она, зараза, – а Бриана Старшего оставим тебе, Катрина”.
Чтоб ты знала, Муред, эти несколько слов задели меня больше, чем все обиды, какие она мне причинила, купно взятые. Эти слова, словно стая злобных хорьков, рыскали туда-сюда в моем мозгу и исходили ядовитой слюной. Не сумела я выбросить это из головы до дня моей смерти. Так и не сумела, Муред. Каждый раз, как видела Бриана Старшего, я вспоминала тот вечер, и комнату в доме, и эти шутки, и Нель в обнимку с Джеком Мужиком… Нель в обнимку с Джеком…
Бриан Старший ко мне сватался дважды, Муред. Я никогда тебе не говорила. Как там Нора Шонинь это называет? Любовный треугольник… любовный треугольник. Ей-богу, в точности как ее дурацкая ухмылка… Но, Муред, я тебе не рассказывала… Ты ошиблась. Не из такого я теста, Муред. Я не сплетница. Все, что меня касалось, все, что я видела или слышала, я унесла с собой в грязь кладбищенскую. А теперь уж никакого вреда в том, чтоб тебе это рассказать, раз уж мы все теперь на Пути истины
[37] … Он ко мне сватался дважды, ну да. В первый раз мне было не больше двадцати. Отец старался меня уговорить. “Бриан Старший – человек хороший, состоятельный. И земля у него есть, и тугая мошна”, – говорит. “Не пойду за него, – говорю, – хоть бы мне даже пришлось взять шаль у Нель и стоять в ней на ярмарочном помосте”. “А что так?” – спросил отец. “Потому что он мерзкий зудила, – говорю. – Ты посмотри, какая у него козлиная борода. Посмотри, как у него торчат зубы. Как он гундосит. Какой он косолапый. Посмотри, что за грязная лачуга у него, а не жилье, как он весь грязью зарос. Он же в три раза меня старше. Он мне в деды годится”.
И я была права. Ему тогда было почти полсотни лет. Сейчас ему почти сто, и он все еще топчет землю, не проболев ни дня, не считая редких приступов ревматизма. И ходил за пенсией каждую пятницу, пока я еще жила на этой земле, мерзкий зудила!..
“Своенравное дитя только своих советов и слушает”, – сказал мой отец и больше ни о чем уже со мной не заговаривал.
Вскоре, после того как Нель вышла замуж, он заявился снова. Я как раз собиралась поставить чай, когда смеркалось, я это хорошо помню. Поставила чайник на очаг и хлопотала над углями. И вот этот тип вошел ко мне и начал ни с того ни с сего, прежде чем я даже успела его распознать: “Выйдешь за меня, Катрина?” Вот прямо с порога. “Думаю, я тебя заслужил, второй раз сюда прихожу. А я уж потерял достаточно здоровья от жизни без такой красивой сильной женщины…” Клянусь своей душой, вот прямо такую речь и сказал.
“Не выйду за тебя, пень ты трухлявый, хоть бы я зеленой пеной изошла от жизни без мужчины”. Схватила каминные щипцы, а в руке у меня был чайник с кипятком. Я не стала терять ни минуты, Муред, выбежала к нему, на середину комнаты. Да только он выскочил в дверь. Чтоб ты знала, Муред: по части мужчин мне попробуй угоди. Я была хороша собой и приданое достойное… Еще чего, Муред, выходить за Бриана Старшего после всего, что сказала Нель…
– …“Может, она победит”, – говорю. И сую руку в карман, а затем достаю и говорю: “Теперь уж все или ничего”, – и беру билет у барышни. А она мне улыбается светлой улыбкой, от всей души, без всякого злого умысла. “Если Золотое Яблоко победит, – говорю, – я тебе конфет куплю и свожу на фильму. Или ты предпочитаешь немножко потанцевать… Или пропустить пару стаканчиков в укромном уголке в гостинице «Вестерн»”…
– …Qu’est ce que vous dites? Quelle drôle de langue! N’y a-t-il pas là quelque professeur ou étudiant qui parle français?
– Орывуарь. Орывуарь.
– Pardon! Pardon!
– Закрой пасть, зануда!
– Вот бы дотянуться до этого олуха, уж я бы его угомонил. Или так – или он бы у меня заговорил, как положено христианину. Каждый раз, как кругом говорят про Гитлера, он начинает лопотать что есть сил. Кабы кто-нибудь его понял, думаю, оказалось бы, что он вовсе не так уж благодарен Гитлеру…
– Ты разве не слышишь, всякий раз, когда рядом произносят “Гитлер”, он обзывает его “сучьей мордой”
[38]. Хорошо, хоть это по-ирландски выучил. Ух, если б я только мог до него дотянуться! Хай Гитлер! Хай Гитлер! Хай Гитлер!..
– Je ne vous comprends pas monsieur…
– Кто это, Муред?
– Да тот человек, что убился на летающей лодке, ты разве не помнишь? Ну, тот, что упал в Среднюю гавань. Ты еще была жива в то время.
– Ну конечно, я ли не видала, как его хоронили, Муред… У него были великолепные похороны. Говорили, он герой, совершил какой-то подвиг…
– Он все что-то лопочет, лопочет. Учитель говорит, что это Француз и что он его не понимает. Вроде как язык у него подпортился – из-за того, что он столько времени провел в соленой воде…
– И Учитель, значит, его не понимает, Муред?
– Ну вот ни черта не понимает, Катрина.
– А я ведь всегда знала, Муред, что у нашего Старого Учителя плоховато с образованием. Неудивительно, что он не понимает Француза! Мне самой давно надо было догадаться…
– Вот Нора Шонинь понимает его лучше всякого другого на кладбище. Ты слышала, как она ему недавно отвечала?
– Да у тебя ума ни капли, Муред Френшис. Это Норушка-то Грязные Ноги…
– Ils m’ennuient. On espère toujours trouver la paix dans la mort mais la tombe ne semble pas encore être la mort. On ne trouve ici en tout cas, que de l’ennui…
– Орывуарь. Орывуарь. Де гряс. Де гряс.
– …Шестью шесть – сорок шесть; шестью семь – пятьдесят два; шестью восемь – пятьдесят восемь… Ну разве я не молодец, Мастер! Выучила таблицу умножения до шести. Если б я ходила в школу еще ребенком, меня бы уж вовек было не унять. Теперь я расскажу таблицу с самого начала, Учитель. Дважды один – это… Что ж вы не хотите слушать, Учитель? Вы меня не замечаете с тех самых пор, как Катрина Падинь рассказала вам про вашу жену…
– …Клянусь дубом этого гроба, Куррин, я дала Катрине Падинь фунт, но так ни пенни и не увидала с того дня…
– Божечки, да врешь же, старая ведьма…
– …Оныст, Доти, ты не понимаешь: ты же пришлая, с Дивных Лугов. А это все истина, святая истина, Доти. Честное слово. Я собиралась сказать … “клянусь благословенным перстом”, но это все пустые слова. Так что вместо этого я лучше скажу “вот тебе святой крест на груди”, Доти. Муред рассказывала тебе и про себя, и про Нель, только она тебе не говорила, какое приданое я дала своей дочери, когда та вышла замуж в дом Катрины. А эту историю стоит послушать, Доти. Все остальные об этом уже знают. Шестью двадцать, Доти. Оныст! Сто двадцать фунтов, Доти. Оныст! Сто двадцать фунтов золотыми гинеями…
– Божечки! Муред! Муред! Ты слышишь? Я лопну! Я лопну, Муред! Лопну, Муред! Дочь Норы Шонинь… Сто двадцать фунтов… Приданого… В моем доме… Я лопну! Лопну! Ой, лопну! Лопн… я … лоп… я … лоп… я … ло…
Интерлюдия номер два
Грязь рассеянная
ТОМАС ВНУТРЯХ
1
Ты сам напросился. Не я, так кто другой тебя зарезал бы, что в лоб, что по лбу. И коли быть зарезанным, так лучше уж рукой соседа, чем чужака – чужака похоронят далеко-далеко, где-нибудь на Дивных Лугах или, быть может, в Дублине, а то и где-нибудь на Севере. И что тебе тогда делать? Ты глянь, какая тебе радость, что я здесь, рядом с тобою лежу, и можно меня чихвостить. А если бы рядом с тобой лежал чужеземец, ты бы даже не знал, как его обозвать, и не знал бы его роду-племени, и предков до седьмого колена. Прикинь сам, человече, тебе, может, и все равно, но я тебя чистенько зарезал…
– …Вы, Одноухое племя, известны тем, что людей режете чистенько…
– …Кобылка с белым пятном была хороша…
– …Клянусь дубом этого гроба, Джуан Лавочница, я дала Катрине Падинь фунт…
– …Вот так оно и получилось. Пришел я в контору к букмекеру около трех. “Золотое Яблоко, – говорю, – может и выиграть”. Сую руку в карман, а затем достаю… А у меня там и фартинга
[39] не было…
И вот пробило три. Забег пошел. Золотое Яблоко выиграла, сто к одному. Забираю свои пять фунтов. А девчонка опять мне улыбается, улыбка ясная, от души, без всякого злого умысла. И значит это для меня куда больше выигрыша: “Я тебе куплю конфет, или свожу тебя на фильму, или на танцы… или что тебе лучше?” Такое смущение меня проняло, я и не закончил, что хотел сказать.
“Встретимся с тобой возле «Плазы»”, – говорю. Иду домой. Бреюсь, моюсь, наряжаюсь, в порядок себя привожу. Даже ни капельки для храбрости не выпил. Слишком уж важна была для меня эта ясная улыбка юной непорочной души, без всякого злого умысла…
Прихожу к “Плазе” к семи. И вынимаю свои пять фунтов, чтоб купить ей коробку шоколадок. И шоколадки эти так тронули ее непорочную душу, что улыбка ее была, словно роза в первых лучах утреннего солнца. До чего же обидно, что сам я такой неотесанный!..
– Погоди-ка, я вот тебе зачитаю декларацию, с какой Эмон де Валера обратился к народу Ирландии:
“Народ Ирландии…”
– …Ты сам погоди, я тебе зачитаю воззвание, с которым Артур Гриффит обратился к народу Ирландии:
“Народ Ирландии…”
– …Я в тот вечер выпил дважды по двадцать да еще две пинты одну за другой. А потом пришел домой, прямой, как тростник испанский… Прямой, как испанский тростник, говорю тебе… Отогнал я от пестрой коровы теленка, что был при ней уже два часа, выгнал старого осла из овса у Куррина… И я же связал Томашина. Подвесил я ботинки над очагом и только собрался встать на колени, чтобы прочесть несколько молитв, как тут входит девочка. Сама почти не дышит: “Моя мама велит, чтоб ты шел сейчас же, – сказала она. – Папе опять родина в голову стукнула”.
“Дьявол его побери, нашел тоже время, – говорю. – Я как раз собрался помолиться. Теперь-то с ним какого черта приключилось?”
“Виски-самогонка”, – говорит.
Ну, я вышел. Он там уже ополоумел вконец, и никто в доме не мог его унять. Слабосильное племя, куда деваться. “Ну что, – говорю. – Давайте мне скорей веревку, покуда он не схватился за топор. Вы что, не видите, он уже на него косится…”
– Я это хорошо помню. Я как раз вывихнул себе лодыжку…
– …А игра была наша.
– Чего уж там ваша. Если бы мина не разворотила дом…
– “ … Я вымыл лицо туманом прохладным,Ветром волосы я расчесал…”
Нет, это все еще неправильно, Куррин. В этой строчке что-то не ложится в размер. Погоди-ка, погоди:
“Я вымыл лицо туманом прохладным…”
Это вот красиво, Куррин. Я уже использовал такой ход в “Золотых звездах”. Постой-постой… Теперь послушай, Куррин:
“Я вымыл лицо туманом прохладным,Ветрами волосы я расчесал…”
Вот так отлично. Я знал, что в конце у меня все сложится, Куррин… Ты еще слушаешь?
“Я вымыл лицо туманом прохладным,Ветрами волосы я расчесал,Шнурки были радуги светом отрадным…”
Постой, Куррин, постой… Эврика!..
“И пояс Плеяд штаны мне держал”.
Я знал, что у меня сложится, Куррин. Послушай еще раз всю строфу…
– Разрази тебя дьявол, кончай ты людей изводить. Уже год тянешь из меня душу своими бессмысленными стихами. У меня и без того забот полон рот, прости, Господи: старший сын завел дружбу с дочерью Придорожника, и жена моя, надо полагать, задумала отдать ему большой кусок земли. Вдобавок ко всему я даже не знаю, кто прямо сейчас топчет мой овес: старый осел Проглота или скотина Придорожника…
– Твоя правда, Куррин. Какого же черта они не похоронили этого грязного мерзавца на Восточном кладбище. Ведь там похоронен Майк О’Донелл, который написал “Песню репы” и “Спор цыплят из-за зернышка овса”…
– И Большой Микиль Мак Коннали, что написал “Песню Катрины” и “Песню Томаса Внутряха”…
– И “Песнь котов”. “Песнь котов” – это прекрасное стихотворение. Уж тебе-то никогда такого не сочинить, мерзавец…
– …Шестью восемь – сорок восемь; восемью семь – пятьдесят четыре… Вы меня совсем не слушаете, Учитель. Ум у вас теперь все где-то блуждает… А я нисколько не развиваюсь! Так вы сказали, Учитель? Ничего удивительного, Мастер, вы же совсем не обращаете на меня внимания… Ответьте мне лучше, сколько там этих таблиц, а, Учитель?.. Это уже всё? Вот бы так! Тогда – ух ты, тогда я могла бы считать до ста… до тысячи… до миллиона… до квадриллиона… В любом случае, у нас же куча времени, чтоб все их выучить, сколько б их там ни было, Учитель. Я всегда слышала, что на кладбище времени хватит. А Тот, Кто создал время, создал его достаточно…
– …Спаси нас, Господи, жаль, что они не отнесли мои бренные останки на восток от Яркого Города и не похоронили меня у храма Бреннана на Дивных Лугах с моими родичами… Там земля мягкая и гостеприимная; там земля уютная, словно шелковая; там земля добрая и ласковая. И смрад могилы там не смрад, и распад плоти не распад. Но там земля стремится к земле; там земля целует и обнимает землю; там земля сольется с землею…
– Опять у нее “сантименты”…
– Вряд ли встретишь женщину жизнерадостней, но вот как найдет на нее эта дурь…
– Вот уж правда, спаси нас, Господи! Да вот Катрина-то намного хуже. Как заведет про Нель и про Нору Шонинь…
– Ага. Тут Катрина совсем уже компас теряет. Прав был Бриан Старший, когда назвал ее женнет
[40]…
– Неправ был Бриан Старший. Оныст. Совсем неправ…
– Это еще что такое? И ты тоже, что ли, вдруг против этого брюзги, Нора?..
– Оныст, он был неправ. Женнет – это очень культурное животное. Оныст, так и есть. У Верещаников в Баледонахи была женнет, когда я ходила в школу, давным-давно. И она ела хлеб с изюмом у меня с ладони…
– В школу ходила давным-давно! Нора Грязные Ноги ходила в школу! Хлеб с изюмом на Паршивом Поле! Божечки, горе горькое! Муред… Муред, ты слышишь, что тут рассказывает Нора Грязные Ноги, дочь Шона Малиновки? Ох, я лопну…
2
… Эй! Нора Шонинь!.. Нора Шонинь!.. Нора Грязные Ноги!.. Ты так и не бросила гнусную привычку сыпать вранье направо и налево и даже унесла ее с собой в могилу… Ну конечно, весь погост знает, что сам сатана – да отречемся мы от него! – дал тебе взаймы свой лживый язык, еще когда ты была грудным ребенком. А ты уж так научилась им пользоваться, что он его даже не стал и обратно просить…
А что до ста двадцати фунтов приданого за эту твою распустеху дочку – о, горе мне, горе… Женщина, у которой не нашлось и тряпки, чтобы прикрыть себя в день свадьбы, пока я не купила ей все, что полагается… Сто двадцать фунтов у Норы Грязные Ноги… Да отродясь не собрать было ста двадцати фунтов со всего вашего Паршивого Поля, пройди его вдоль и поперек, никогда. Паршивое Поле с лужами. Думается, вы теперь слишком хорошо зажили, чтоб уток доить… Шесть раз по двадцать фунтов… Шесть раз по двадцать блох! Да нет, шесть тысяч блох. Вот чего больше всего было в хозяйстве у Норы Грязные Ноги за всю жизнь. Святая правда, Норушка. Кабы блохи могли давать приданое, тогда тому дурачку, что женился на твоей дочери, Норушка, девять раз хватило бы на то, чтоб стать рыцарем. А уж блох-то она в мой дом принесла порядочно.
Воистину, день скорби настал для меня, Норушка, когда я впервые увидела тебя и твою дочь под крышей моего дома. Неряха косорукая, вот она кто. Так и есть, Нора, она же вся в тебя: женщина, что не умеет ни ребенка спеленать, ни застелить постель мужу, ни раз в неделю выгрести лишнюю золу, ни расчесать колтун у себя на голове… Это она вогнала меня в землю на сорок лет раньше срока. Она и сына моего тоже загонит, если, конечно, сама не явится сюда после следующих же родов, чтобы составить тебе компанию и сплетничать…
Ну и ехидный же у тебя клювик, Норушка … “У нас все будет…” как ты там сегодня это прочирикала?.. “Все теперь будет О-Кей”… О-Кей. В самый раз для тебя словечко, Норушка … “Мы будем О-Кей. У тебя сын, а у меня дочь, и под землей мы с тобой будем вместе, точно так же, как были на земле”. Вот такая у тебя сатанинская игрушка вместо языка, Норушка… А когда ты была в Ярком городе… Это я врушка, говоришь? Да это как раз ты врешь и не краснеешь, Нора Грязные Ноги…
– Карга!
– Шалава!
– Хабалка!
– Грязноногий ваш род… Доильщики уток…
– Ты помнишь тот вечер, когда Нель сидела в обнимку с Джеком Мужиком? “А Бриана Старшего мы оставим тебе, Катрина…”
– Зато я никогда не сидела в обнимку с моряками, слава тебе, Господи…
– Тебе просто возможности не представилось, Катрина… Я тебя ни капельки не боюсь. Бесконечные твои враки и злоба у меня на вороту не виснут. На всем этом кладбище меня знают и уважают гораздо больше, чем тебя. И у меня над могилой приличный крест, куда больше твоего, Катрина. Смашин! Оныст!
– Ой, ну конечно, если у тебя такой и есть, за него не твои деньги плачены. Благодари своего дурака братца, это он поставил тебе крест, как вернулся домой с Америки. Долгонько пришлось бы ждать, пока соберут денег на такой крест с Паршивого Поля, где уток доят… Что ты там говоришь, Нора? Ну, давай, давай, скажи. У тебя и смелости-то не хватает сказать мне. Нету у меня никакой культуры, Норушка? Культуры у меня нет, это да! Это ты верно подметила, Норушка. Зато у вашего вшивого, грязноногого рода всегда была культура – блох разводить да гнид…
Что ты там говоришь, Нора? Нет у тебя времени со мной препираться?.. Ты, значит, даром время теряешь, со мной препираючись? Божечки! Ну конечно, нет у тебя времени препираться со мной! У тебя же другие дела есть, да!.. Что ты там говоришь? Тебе надо послушать еще одну главу из… Как она там это называет, Учитель? Учитель… А он меня не слышит. Он, бедняга, совсем голову потерял с тех пор, как узнал про свою жену… Ну да, как же ее, душа моя пресветлая… Новелет… Сейчас как раз время, когда Учитель каждый день читает тебе немного новелет… Если бедный Учитель обратит на меня внимание… О, Мария, Матерь Божья! Новелет с Паршивого Поля… Новелет Вшивые Ноги… Муред… Эй, Муред, слышишь меня? Новелет у них, у грязноногого рода… Ой, я сейчас лопну! Лопну…
3
– …Клянусь дубом этого гроба, Проглот, я дала ей фунт, Катрине Падинь…
– …Сохрани и спаси нас, Господи, на веки вечные… И смерть моя там для меня вовсе не смерть, ибо земля тех лугов мягка и тепла; крепкая земля, что может быть нежна с силой собственных сил; гордая земля, чьи сокровища не сгниют, не распадутся и не увянут в ее утробе, дабы напитать ее; богатая земля, что позволяет себе быть щедрой со всеми своими дарами; плодородная земля, что способна менять и преображать все, что ест она и пьет, не поглощая, не портя, не искажая… Она распозна́ет свое…
Нежный лютик, мшистая, влажная муравая трава, прелестный первоцвет, милосердный болиголов и гордая полевица росли бы там над моей могилой… Ласковый щебет птиц раздавался бы над моей головой вместо разноголосицы морских волн, шума вод да крика чайки, что жадно рыщет, обжираясь мелкой рыбой… О земля равнины! Как же славно было бы укрыться под твоим плащом…
– Опять у нее “сантименты”…
– …Патрик Пирс говорил, и О’Донован Росса говорил, и Уолф Тон говорил, что Эмон де Валера был прав…
– Тордельбах Мак Суибне говорил, Джеймс Конноли говорил, Джон О’Лири говорил, Джон О’Махони, Джеймс Финтон Лэйлор, Девитт, Роберт Эммет, лорд Эдвард Фицджеральд и сам Сарсфилд – все говорили, что Артур Гриффит был прав…
– Рыжий Оуэн О’Нил сказал, что Эмон де Валера был прав…
– Рыжий Хью О’Доннел сказал, что Артур Гриффит был прав…
– Арт Макмуррох Каванах сказал, что Эмон де Валера был прав…
– Бриан Бору, Мэлсеахлан, Кормак Мак Арт, Нейл Девяти Заложников, оба Патрика, святая Бригитта и Кольм Килле, и все святые земли Ирландской, где б ни жили они – на суше, на море иль в небе, – все они; и все мученики земли Ирландской, от Дун Корка до Белграда; и Финн Мак Кумалл; Ошин, Конан, Кальте, Дейрдре, Грайне; и Великий Профессор земли Ирландской – Олам Фодла, и Гэл Зеленый – все сказали, что Артур Гриффит был прав
[41]…
– Врешь ты все, не говорили они…
– А я тебе говорю, что ты брешешь и что они так и сказали. Правда глаза колет…
– Ты подло зарезал меня, когда я сражался за Ирландскую Республику…
– Поделом тебе. Ни Закон Божий, ни Закон Церкви не позволяют свергать легитимное правительство насильственным путем… Сам я политикой не занимаюсь, но питаю уважение к старым “Ирландским Добровольцам”
[42]…
– Трус, ты же под кроватью сидел, когда Эмон де Валера сражался за Ирландскую Республику…
– Тряпка, сам ты под кроватью сидел, в то время как Артур Гриффит…
– “ … И двинулся на ярмарку искать себе девиц…”
– …Погоди немного, мил-человек, дай мне закончить мою историю:
“Мне Джона Джеймисона пришли,Теперь я от этого – сона вдали…”[43]
– Прекрасная дева из сидов похитила Джона Джеймисона и заточила его в волшебном замке, откуда ему не было выхода. И в тот же час все воды, окружающие Изумрудный Остров, включая и те, что омывают и его берега, и острова вокруг него самого, высохли. И ничего не осталось, кроме двух бутылок португальской газированной воды, что выбросило на остров Большой Бласкет
[44], да бочки воды испанской святой, которую рыболовный траулер обменял на полсотни с небольшим картофелин у ирландского рыбака близ острова Браннох
[45]…
В Дублине в это же время тоже жила красотка в русых локонах…
– Эту версию я сам слыхал от стариков в нашей деревне, Колли, и речь тут о медсестре, а жила она в Ярком городе…
– Женщина из букмекерской конторы – я такое слыхал…
– Ой, да как же так? Она жила в Дублине. Где же ей еще жить! “Есть у меня стрела, – говорит она, – что освободит Джона Джеймисона, если только тот пообещает мне в приданое сто одну большую бочку, сто одну среднюю бочку и сто один маленький бочонок лучшего самогонного виски…”
– И что, Проглот, как же твои дважды по двадцать пинт да еще две?..
– Погоди немного, Колли, я бы так закончил эту историю, кабы не преставился…
– …А вот если Гитлер дойдет до Англии, он их заставит жрать дохлых кошек…
– Вот уж правда, тогда дела в мире пойдут – хуже не придумаешь. Ни за корову, ни за теленка уж не дадут и пенни. Боже храни всех бедняков, если скотина подешевеет еще хоть немного. У меня в деревне остался надел земли, и прямо не знаю, стоит ли теперь откармливать скотину. Все прахом пойдет, боюсь, если цена на скот обвалится…
– “Стоит ли теперь откармливать скотину!” У тебя в деревне такая земля, что если там выпустить пару кроликов и оставить скакать самих по себе, то и через пять лет с нее ничего не получишь, кроме этих двух кроликов, – если, конечно, и эти два уцелеют.
– У тебя в жилах не кровь, а вода, Пядар. Вот если бы я там был. Клянусь Святым Писанием, я бы ему нашел подобающий ответ. Если бы у меня был постоялый двор, Пядар, и прожженные еретики явились бы туда, оскорбляя вот так мою веру…
– …Мы, Покойники За Полгинеи, также выдвигаем единого кандидата на этих выборах. Как и другим политическим группам – Покойникам За Фунт и Покойникам За Пятнадцать Шиллингов – нам нечего предложить нашим соупокойникам. Но мы принимаем участие в Выборах на этом Кладбище, поскольку у нас, у Партии За Полгинеи, тоже есть своя политика. Если выборы приносят пользу обществу на земле, принесут они пользу и нам. Без выборов нет демократии, а мы здесь, в грязи кладбищенской, являемся истинными демократами. Покойники За Фунт – это партия аристократов, партия консерваторов, партия больших шишек, партия реакционеров, партия власти и контроля. Покойники За Пятнадцать Шиллингов – это партия коммерсантов и торговцев, партия людей искусства, буржуазии, среднего класса, хозяев и собственников. Но мы, дорогие соупокойники, именно мы – партия рабочего класса, пролетариата, партия издольщиков и деревенских арендаторов, бедняков и угнетаемых. Партия всего притесненного люда, тех, кто занят тяжким трудом, “корчует лес и черпает воду”
[46]. Наша задача – неустанно и бесстрашно бороться за наши права, как подобает бывшим людям (стук черепов на Участках За Полгинеи)…
– …Единый кандидат, которого мы, Партия За Пятнадцать, выдвигаем на этих выборах – женщина. Пусть это не устрашит никого из вас, друзья. Ее муж никогда не был депутатом парламента. Эта женщина зарекомендовала себя на этом Кладбище покойницей большого ума и здравого смысла. Три года назад, когда погрузилась в грязь кладбищенскую, она знала столь же немного, как и те пустомели, что повторяют чепуху со своих Мест За Полгинеи. Но что бы ни говорила Партия За Полгинеи, у всякого на этом Кладбище равные права и равные возможности (продолжительный стук черепов). Наш общий кандидат тому доказательство. Ныне она культурна и образованна. Дорогие соупокойники, разрешите представить вам нашего единого кандидата… Нора Шонинь (долгий несмолкающий стук черепов).
– Нора Грязные Ноги! Шалава. Доярка утиная. Эй, Муред… Муред… Нора Шонинь… Я сейчас лопну!.. Ой, лопну!..
4
… Нора Грязные Ноги выдвигается на выборы! Господи Иисусе Христе! Никакого у них уважения даже к себе самим не осталось на этом погосте, если им больше некого выбрать, кроме вшивой Норы с Паршивого Поля… Она, конечно, не пройдет… Хотя кто знает?.. Кити, Доти и Муред – все с ней разговаривают, Пядар Трактирщик и Джуан Лавочница тоже иногда… А уж Старый Учитель – стыд и срам, что он там ей рассказывает каждый день… Он-то говорит, дескать, все это из книг, но разве найдется в ком столько непотребства, чтоб вставить такое в книгу…
Волос твоих яркий костер,Туман твоих серых глаз,Твой купол груди неземнойВлекут желания взор.
… Хорошенькие речи для школьного учителя! Учительша и Билли Почтальон, видно, совсем свели его с ума. Останься у него хоть капля мозгов, он бы, конечно, не стал хвалить Нору Шонинь: “Ум у нее определенно развивается, – говорит. – Теперь у Норы есть некий уровень культуры…”
Быстро же она мне напомнила про крест над ее могилой. “И у меня над могилой приличный крест, – говорит, – а над тобой такого нет, Катрина”. Ее могила и вовсе бы осталась без креста, кабы ее дурак братец за него не заплатил. Я ей так и сказала. Лежала бы она здесь на Участке За Полгинеи без камня, без ограды, среди сброда из Сайвиной Обители или Озерной Рощи, там ей и самое место, правду сказать. За нее почти и не молились, пока она не померла. Когда кто-нибудь похвалил хоть кого из ее рода. Да никогда. Никогда в жизни. Не видали мы такого. Они же из-под щавеля вылезли…
Но поставить здесь крест – все равно что большой дом на земле отстроить, да так, чтоб на двери название: “Барсучий вид”. “Райские кущи”. “Приют банши”. “Путь влюбленных”. “Солнечный зайчик”. “Дворец святых”. “Лужайка лепрекона”. А кругом еще цементная оградка, деревья, цветы по всей клумбе, железная калиточка – сверху арка в завитушках, красота и деньги в банке… Оградка на погосте – все равно что высокие стены вокруг графского дома. Всякий раз, как ни посмотрю на ограду графского участка – не бывало случая, чтоб у меня сердце не встрепенулось. Всегда думала, того и гляди увижу какое-то чудо: вот граф и его супруга, оба с крыльями, только что приземлились после ужина на небесах. Или вот святой Петр – и граф с женой рядом с ним, сопровождают его к столу под сенью деревьев. А в руке у него сеть, потому как он только что рыбачил в графском озере, и в ней – золотой лосось. Здоровенные ключи у него звякают. Открывает святой Петр свою книгу и советуется с графом насчет его земляков, кому из них дозволить войти в Царствие Небесное. Я тогда думала, что если про тебя все чисто написано в книге у графа, то, значит, все хорошо и в райской книге…
… Там, наверху, люди очень наивно думают: “Ну что мертвым толку от того, что им на могиле поставят крест?” Вот как они говорят. “Да ничегошеньки! Ничего в этих крестах нет, тщеславие одно да деньги на ветер”. Если б они только знали! Но до них не доходит, пока их самих в церковь не снесут, а вот тогда уже бывает поздно. Если бы они понимали там, наверху, что здесь крест на могиле даже грязноногому роду может добавить уважения, то не были бы к нам так невнимательны, как обычно…
А когда же надо мной поставят крест? Конечно, Патрик меня не подведет, он же честно обещал: “Будет до конца года и даже раньше того, – говорит. – Как же не поставить, это же неблагодарность с нашей стороны – после всего, что ты сделала…”
Крест из Островного мрамора, а на нем надпись по-ирландски… Ирландский язык – это самое возвышенное, что только может быть на крестах… Ну и красивые цветы…
А я Патрика часто предупреждала: “Я тебя растила в ласке, всегда содержала дом в чистоте и порядке. Хоть видит Дева Мария, что это было совсем непросто. Я никогда не рассказывала тебе о невзгодах, что вытерпела после смерти твоего отца, и никогда ничем не попрекала. Частенько хотелось мне прикупить немного свинины, чтоб добавить вкуса кочану капусты, или изюму добавить в пирог. Или зайти к Пядару Трактирщику, когда у меня в горле пересыхало от пыли из-за постоянных уборок, да и заказать у него полстаканчика из тех золотых бутылок, что подмигивали мне с витрины всякий раз, что я проходила мимо… Но, Патрик, кровиночка, я ни-ни. Откладывала каждый пенни… И мне бы не хотелось потешить Нель или Мэг, дочку Бриана Старшего, тем, что меня плохо похоронят. Найди мне Участок За Фунт и воздвигни надо мною крест из Островного мрамора. Поставь его самое большее через год после моих похорон. Я знаю, что это не бесплатно, но Бог тебя вознаградит…
И не иди на поводу у своей жены, если она станет брюзжать насчет расходов. Она тебе жена, а я родила тебя на свет, Патрик. Никогда я тебе не доставляла хлопот, разве что в этот раз. Придется тебе со мной повозиться. Прошу тебя, уж ты не доставь Нель удовольствия…”
И после всего этого он не похоронил меня на Месте За Фунт. Жена… Или жена и еще одна паршивая гадина – Нель. Но Патрик тоже умеет упрямиться, если ему надо. Этот крест он мне обещал…
Интересно, а что за похороны у меня получились? Так и не узнаю, покуда следующий знакомый покойник не явится. Пора бы уже кому-нибудь помереть. Бидь, Сорхина дочь, была совсем плоха, но вроде еще не при смерти. Есть еще Мартин Ряба, Бертла Черноног и Бридь Терри, ну и, разумеется, сам мерзкий зудила Бриан Старший, пронеси мимо, Господи, его мешок с костями… Томас Внутрях тоже, по-хорошему, мог бы и преставиться от дождя, что поливает его сверху. Если Патрик последует моим советам, на Томаса скоро обвалится собственная хижина…
Жена моего сына пожалует к нам после следующих же родов, как пить дать. Нель сильно страдает после того, как Пядар покалечился, и ревматизм у нее, у заразы, но пусть даже так, он ее не убьет. Ее-то саму послушать, она что ни день одной ногой в могиле, только вот некоторых не убьют и семь казней египетских. Чтоб ни одно тело на кладбище вперед нее не оказалось… Уж не знаю, приходили ли еще с тех пор письма с Америки. Опасаюсь я, что Нель летит теперь к завещанию Баб на всех парусах. Если бы мне только прожить еще хоть несколько лет…
Баб всегда была привязана ко мне больше, чем ко всем прочим, еще когда мы давным-давно скотину пасли на Выгоне, маленькими девочками… Вот бы она ненароком подумала поставить крест над моей могилой, как брат Норы Шонинь поставил над Норой…
– …Ты думаешь, это Война двух иноземцев?..
– …Эти трепачи вечно заводят свое всякий раз, как человеку хочется тишины и покоя. Что за дурацкие речи у них там, наверху: “Теперь она дома, будут ей отныне мир и покой, и сможет она выбросить из головы все, что тревожило ее в этом мире, теперь, в грязи кладбищенской”… Покоя! Покоя! Покоя!..
– …Если вы изберете меня депутатом, обещаю вам, что направлю все усилия, какие может приложить всякая мужчина – то есть я хотела сказать, всякая женщина – на благо культуры и развития просвещенного общественного мнения…
– Муред! Муред! Эй, Муред!.. Слыхала, что сейчас сказала Нора Шонинь?.. “Если вы меня изберете”… Я лопну! Я лопну!..
5
– …“Как-то Томас Внутрях вдруг удумал жениться.Может всяко случиться, если выпить чуть-чуть…”
– …Разве не смешно, Доти… Томас Внутрях. Его так всякий называет. Он вечно сидел внутри, в своей хижине у нас в деревне, да так никогда и не женился. Теперь он уже совсем старик. Из живых-то у него никаких родственников нет, кроме вот Катрины и Нель Падинь. Дьявол меня побери, чтоб я знала, как бы тебе покороче ответить, дорогая, в каком именно родстве он с Нель и Катриной, хотя я об этом часто слышала, понимаешь ли…
– Двоюродные племянницы, Муред. Падди Меньшой, отец Катрины, и Томас Внутрях были двоюродные братья…
– “ … У меня есть землица и тепленький домик…”
– Полоса Томаса Внутряха лежала на границе с Нель, и для нее это значило куда больше, чем для Катрины, потому что у той земля была гораздо дальше и надел большой, ведь она…