Старенький «понтиак» высунул нос из чащи кустов и деревьев и развернулся к дому. Как видно, об убежище знал кто-то еще. Дрискилл постарался выровнять дыхание. Мотор продолжал работать, но человек вышел из машины, выпрямился во весь немалый рост, шагая по каменной дорожке. Голос окликнул:

Они шли вдоль берега, пока не добрались до устья фьорда, подняли парус, приблизились к рифу, и Гест, приказав трэлям табанить, прошел на нос.

– Эй, есть кто дома? Кто-нибудь? Хэйз, вы там?

— Ближе подойти не могу! — крикнул он одинокой фигуре, упорно цеплявшейся за гладко отшлифованный камень. — Бросай на борт свое оружие, легче будет одолеть буруны!

Дрискилл, сдерживая дыхание, показался в дверях.

Неугомонное море мотало Онунда туда-сюда; отчаявшийся, измученный, он медленно соскользнул в пенный прибой и передал на борт свое оружие — меч и топор, — которое Гест тотчас бросил в море. Онунд опешил:

— Что ж это за помощь такая?!

– Хэйза нет, – сказал он. – Он меня пустил на выходные.

— А та самая, что требуется покойнику! — гаркнул Гест, сдернув с головы капюшон. — Давай на борт или так тут и останешься!

– А вы кто такой?

Онунд вскарабкался в челн, и Гест велел ему сесть на весла, чтобы согреться, а сам зажал под мышкой рулевое весло и положил на колени топор, тот самый, с рыбьей головой.

– Боб Яновиц, – ответил Бен, вспомнив парня из команды в «Нотр-Дам». – Я из Огайо. Кантон. Приехал в город, а Хэйз сказал, мне надо посмотреть и окрестности – и вот я здесь. – Дрискилл понимал, что слишком усложняет объяснение, но не мог остановиться. – Должен сказать, он дьявольски хорошо запрятался.

— Поднимай парус! — крикнул он Эгилю, когда они отошли от опасного рифа. — Идем к южному берегу фьорда.

– Это уж точно. Стало быть, вы мистер Яновиц.

Только теперь Онунд узнал его. Или только теперь поверил своим глазам. Сам Онунд, по обыкновению, был одет как человек знатного рода, в светло-красную, порванную сейчас куртку, перехваченную широким ремнем с пряжкой, на бедре болтались пустые ножны от меча, он дрожал от холода, длинные светлые волосы облепили покрытое ссадинами лицо, из глубокой царапины на шее сочилась кровь. За минувшие годы он возмужал, заматерел, и сейчас они с Гестом являли еще более разительный контраст.

– А вы?

— Сдается мне, нынешняя наша встреча пройдет не лучше той последней, — прохрипел он, будто загнанный конь.

– Кирус. Я почтальон в поселке. Ему заказное пришло вчера к ночи – черт, с надклейкой двухдневной доставки, чертовски дорогое, вот я и решил доставить ему в свой выходной. Сколько могу судить, Хэйз его сам себе и отправил… Ну, думаю, вы вполне можете его принять и оставить на кухонном столе. – Кирусу на вид перевалило далеко за семьдесят, он был сухощав и тощ, как старая птица. Словно выскочил из «Шоу Энди Гриффита» или «Психо». Трудно сказать.

— Как надо, так и пройдет, — сказал Гест. — Однако я спас тебе жизнь, и ты, поди, не собирался забрать за это мою?

– С удовольствием. Я завтра уезжаю. Он получит его сразу, как войдет.

Онунд не ответил. Не мог.

— Греби, — сказал Гест. — Не то насмерть замерзнешь.

Онунд греб, хотя челн шел на всех парусах, греб изо всех сил, и приходилось ему очень нелегко, поскольку он повредил правое плечо.

– Вы бы расписались в получении. Вот тут, – он подал Бену блокнотик и ручку «Бик». – Вы, должно быть, добрый знакомый Хэйза, мистер Яновиц. Сколько помню, у него не бывало гостей.

— Не расскажешь, что нового в Исландии? — спросил Гест.

— Нет, не расскажу.

— Стало быть, ничего там не случилось. А давно ли ты в Норвегии?

– Правда? Тогда я польщен. Спокойное местечко. Если, конечно, вам по нраву жизнь отшельника. – Он вернул блокнот.

— С прошлого лета.

Кирус вручил ему конверт, почти полностью залепленный наклейками. Простой конверт для деловой переписки, и внутри на ощупь – всего один листок.

Кирус с благодарностью взглянул на него.

— То-то успел сыскать меня. Кто же навел тебя на след?

– Ну вот, надеюсь, все в порядке. Вообще-то, заказные положено вручать лично, но… а, черт, вы же расписались. На вид вы честный человек.

Онунд не ответил, и Гест спросил о Снорри Годи, о нем-то говорить было куда проще, хёвдинг занимался большой тяжбой после пожара на юге страны, старался примирить враждующие семейства.

– Да, стараюсь, как могу.

— А ты хочешь замириться? — спросил Гест.

— Я виру за родного отца не возьму, — сказал Онунд.

– Тогда доброй ночи. Жена меня убьет за то, что работаю в выходной. А вы наслаждайтесь своей… как вы сказали? Жизнью отшельника?

– Вот именно.

— Твой отец не платил виру ни за отцов, ни за сыновей. Но что ты скажешь, коли я дам клятву никогда не возвращаться в Исландию, а вдобавок заплачу тебе двойную виру серебром?

Онунд сложил весла, схватился за правое плечо и некоторое время, скривившись от боли, покачивался взад-вперед.

Дрискилл с улыбкой встал в дверях и помахал вслед старому автомобилю, разворачивающемуся к туннелю под ветвями. Он надеялся, что Кирус не обратил внимание на номер его машины. Все проклятый Вашингтон. Только пальчиком пощупай, не холодна ли вода, и тут же здоровенное чудище сцапает тебя за ногу и затянет с головой, ты и понять не успеешь, что и почему с тобой творится. Меньше сорока восьми часов назад он еще не видел тела Саммерхэйза. И вот уже опасается, не приметил бы кто его номер.

— Скажу, что это смехотворное предложение, — простонал он. И, помолчав, добавил: — Я знал, что Тейтр не убил тебя. Так люди сказывали: мол, дикарю этому заплатили, чтоб он убил тебя. А он не убил. И я это знал.

Когда «понтиак» скрылся, Дрискилл распечатал конверт. Чего бы он ни ждал, одинокий листок, выпорхнувший наружу, обманул его ожидания.

— Кто тебе это говорил?

Ни единого слова, никакого сообщения.

— Все. У тебя нет друзей. Ни здесь, ни в Исландии.



К южному берегу они подошли уже хмурым вечером, ветер поутих, но дождь моросил по-прежнему. Гест высмотрел проход меж скалами и направил челн к белопесчаному берегу. Минуту-другую он сидел, глядя на дрожащего пленника и размышляя, не стоит ли хорошенько выспросить его, например, об Аслауг и других людях, о которых ему бы хотелось что-то узнать, но в конце концов отбросил эту мысль, словно не желал слишком много знать про Онунда, про то, как он думает.

Всего одна проведенная от руки линия змеилась через весь лист. Похожа на карту речного русла. Или, может быть, проселочной дороги. Просто неровная линия восьми дюймов в длину, от верхнего левого угла к нижнему правому. Если он не держал листок вверх ногами. Дрискилл изучил обе стороны листка, потом отложил его и до последнего дюйма исследовал конверт. Отправлен из Сентс-Реста, Айова. Что-то, что получил или нашел в Сентс-Ресте Хэйз. И достаточно важное, чтобы отослать в свое убежище: стало быть, слишком важное, чтобы держать при себе. Вместо обратного адреса – небрежный росчерк, в котором, присмотревшись, можно узнать «ХТ». «Заказное» напечатано крупным шрифтом, как и адрес. Штемпель, марки. Больше ничего.

Выпрыгнув на песок, Гест велел Онунду следовать за ним, и оба зашагали в гору, прочь от моря — Онунд шел впереди. Когда челн скрылся из виду, Гест приказал пленнику лечь навзничь.

И листок простой белой бумаги, сложенный втрое. Одинокая линия.

Да, это было важно. Важно для Хэйза Тарлоу. Возможно, достаточно важно, чтобы за это умереть.

Но для Бена Дрискилла не значило ни черта.



Он прошел осмотреться в спальне. Включил свет и остолбенел, упершись взглядом в то, что висело на противоположной стене, над кроватью. Пришпилено к бревенчатой стене спальни, как видно, пристроенной позже к готовому дому.

Это был большущий плакат, который использовал Шерм Тейлор в гонке за второй срок, в которой его побил Чарли Боннер. Лучший политический плакат всех времен и народов, триумф самых высокооплачиваемых творческих умов с Мэдисон-авеню.

Два весьма героических, чуть развернутых к зрителю профиля Тейлора. Один – героический морской пехотинец в парадной форме, очевидно, снимок времен его командования в Персидском заливе – роскошный вербовочный плакат, лицо словно высеченное резцом в граните, развернуто ровно настолько, чтобы виден был стальной блеск прищуренного глаза, устремленного на врага. Второй Тейлор, обращенный под тем же углом к середине листа, являл собой волевого, но одухотворенного лидера мирных времен, прекрасного и худощавого, как Клинт Иствуд, с теми глубокими морщинами на лице, которые обозначают сильную личность и в то же время создают неуловимую волшебную теплую ауру в смеси со сталью в том же уверенном взгляде.

Этот плакат Дрискилл знал, как собственную ладонь. Он мелькал повсюду: рекламные стены, телевизор, лозунги кампании, предлагавшие выбрать того Шермана, который вам лично ближе, газеты, в том числе знаменитый цветной вкладыш на два листа в «Ю-Эс-Эй тудэй». Под двумя лицами располагался узкий поблескивающий морской кортик, похожий на зеркальный меч самурая, с кровавой надписью по клинку: «В мире и на войне», а еще ниже, крупно: «Голосуйте за Великую Америку». Кажется, впервые за историю американских выборов – ни имени кандидата, ни названия его партии.

Лучший ответ, какой сумели найти на этот плакат демократы, заключался во фразе, сказанной выдвинутым в вице-президенты Дэвидом Мандером в начале октября. Оглядев толпу, он спросил, нравится ли им плакат. Все заулюлюкали, как добрые демократы, и Мандер произнес: «Очень точный образ человека… двуличный… и безымянный». До конца кампании демократы без конца эксплуатировали эту фразу.

Однако в копии плаката над кроватью Тарлоу что-то было не так. Когда Бен понял что, он громко расхохотался. Тарлоу превратил лист в мишень для дротиков. И, что примечательно, между профилями Тейлора, чуть выше, была приклеена скотчем вырезанная из газеты черно-белая голова Боба Хэзлитта. Из нее торчали два старых потрепанных дротика. Последняя шутка Тарлоу.

Снимая с кровати лоскутное одеяло, Бен заметил пачку помятых листков для заметок у отводной трубки телефона. На девятом листке обнаружилось что-то знакомое, хотя и смутно. Телефонный номер с кодом Бостона, 617.

Этот номер Дрискилл знал. Он пошарил в памяти, бормоча цифры, – и вспомнил. Тоже из кампании трехгодичной давности. Телефон Брэда Хокансена, нового председателя финансового комитета, собиравшего средства на кампанию Боннера. Хэйз Тарлоу имел дело с Хокансеном. Во всяком случае, так это выглядело.

Сна вдруг не осталось ни в одном глазу. Это уже что-то определенное. В этом Дрискилл кое-что понимал. Имя было связано с Бекерманом, председателем НДК.

Было чуть позже половины пятого. Бен набрал номер и коротко переговорил с Хокансеном. Честно говоря, перепугал того до полусмерти. Вешая трубку, он улыбался.

Он сполоснул и протер насухо свой стакан, убедился, что конверт с листком, расчерченным извилистой линией, при нем, завел «бьюик» и медленно въехал в темный ночной лес.

— Решил убить лежачего?! — воскликнул Онунд.

Выбравшись наконец на дорогу, а потом и на шоссе, он по первой показавшейся ему подходящей трассе свернул на восток, направляясь к парковой дороге Соу-Милл-Ривер, а по ней к северу, в Бостон.

— Я ростом не вышел, — сказал Гест, посмотрел ему в лицо, стукнул обухом топора по голове, удостоверился, что Онунд потерял сознание, привязал его к камню, точно лодку, и спустился на берег.

— Отлив еще не начался, — сказал он Эгилю, который вроде как не уразумел, что произошло. — Поднимай парус.

Глава 7



Уже совсем стемнело, когда впереди завиднелся сигнальный огонь на мысу. Ингибьёрг сама зажгла его и стояла у причала, ждала, промокшая, озябшая, но явно обрадованная, что они вернулись.

Дрискилл влетел в Бостон вместе с ветром, бросающим дождевые брызги в спину и раздувающим искорку надежды в сердце. Огоньки стоп-сигналов ярко отражались в мокром асфальте. Он обогнул забитые машинами улицы через Масс-авеню, потом ему пришлось вернуться и влиться в общий поток движения в сторону Рэдклиффа и, выбравшись из него, возвращаться обратно к Гарвард-сквер. Он оставил машину на широкой эстакаде мотеля, пешком вернулся на площадь и позвонил с телефона-автомата. Хокансен поднял трубку на первом звонке.

— Где Онунд? — спросила она.

– Я здесь, Брэд. Оторвись от воскресного матча «Ред сокс» и выбирайся к плюшечной на углу.

— На южном берегу фьорда, — ответил Гест.

– Дрискилл, что же ты за паршивец! – Его шепот звучал как шипение воздуха в проколотой вакуумной упаковке. – Что за чертовщина у тебя на уме?

— Живой?

– Просто я игрив, как всегда. Расслабься.

— Коли не помрет от беспамятства.

– Ты имеешь в виду заведение, куда мы в прошлый раз заходили?

Ингибьёрг посмотрела на него. Потом топнула ногой и громко, чтобы слышали трэли, закричала, что он выставил себя круглым дураком и она видеть его больше тут не желает. Онундовы люди рассказали, что плыли они на трех кораблях, но в непогоду потеряли друг друга, хотя два других корабля наверняка сумели добраться до Харека.

– Именно его, дружище. И поторапливайся. Мне еще в Нью-Йорк возвращаться.

— И рано или поздно явятся сюда!

Гест пожал плечами и сказал, что в таком случае мог бы и убить Онунда, разницы-то никакой. В нынешней ситуации ему понадобится не меньше трех дней, чтобы обойти вокруг фьорда.

Брэд Хокансен был президентом старинного финансового предприятия Бостона – «Фидуциарной и трастовой компании Северного побережья». Он распоряжался кругленькими суммами, оставшимися в руках перекормленных, недоученных и равнодушных ко всему на свете наследников аристократов с Бикон-Хилл. Состояния эти наживались в те давние времена, когда набор фамильных генов еще не был растрачен и исчерпан; когда же акулы вымерли, их место заняли пескари да золотые рыбки, каковым и понадобился Брэд Хокансен. Для тех, кто сам наживал богатство, банкиры были подчиненными служащими; теперь распоряжался Брэд: он отдавал приказы владельцам денег, он решал, что для них лучше и пытался внушить это им. Он хорошо знал свое дело. Через жену он оказался связан с семейством высшей касты, его же отец начинал деловую карьеру на побегушках у старика Джо Кеннеди. Жена выросла на мостовых под газовыми фонарями Луисбург-сквер. Посредством ее родных он затесался среди столпов охотничьего клуба «Миопия». Брэд, вне сомнений, оказался на своем месте. Он обладал челюстью Дика Трейси и гривой волос, густых, как судейский парик. В своем кругу он был едва ли не единственным демократом.

— Если, конечно, он рискнет прийти сюда, — добавил Гест. — А тем временем я исчезну. Мы сделаем вот что, — продолжал он, поднимаясь вместе с Ингибьёрг по дорожке меж лодочных сараев. — Завтра ты прогонишь меня, под каким-нибудь предлогом, но так, чтобы его люди слышали. Дай мне челн, на котором перевозишь железо, и трех человек, в том числе Эгиля, обещаю, они вернутся.

Дрискилл неплохо узнал его за то время, когда координировал сбор средств для кампании Боннера в Новой Англии. Бреда можно было назвать нерассуждающим демократом гораздо с большим основанием, чем Бена, который, будучи человеком Боннера, в остальном сторонился политики. Хокансен столь же усердно собирал бы средства для любого кандидата, выдвинутого партией. Сам он предпочел бы губернатора Джорджии Клода Далримпла.

Ингибьёрг сказала, что один-два челна ее не волнуют, лишь бы усадьбу не разорили из-за каких-то там мужиков, потом опять спросила, почему он все-таки не убил Онунда — силой не вышел? Испугался? Искал повод сбежать из Сандея? Или воображал, что нелепая милосердность обеспечит примирение?..

Связав обнаруженный в записках Тарлоу номер с Хокансеном, Бен сумел найти хоть какой-то смысл в том, что у Хэйза оказался его телефон. Хокансен, как и Дрискилл, действовал через Кларка Бекермана, председателя Национального демократического комитета, и Хэйз иногда выполнял заказ НДК.

— Значит, Онунда я убить мог? — ехидно перебил он. — А Транда Ревуна нет?

Этого Ингибьёрг слышать не желала.

Именно Тарлоу Бекерман и его предшественник нанимали, чтобы противопоставить грязным трюкам республиканцев собственные грязные трюки. Таким образом, Белый дом выскальзывал из удавки и мог держаться благословенной политики «отрицай все». Не то чтобы это было так уж важно, по большому счету. Демократы никогда особенно не увлекались подобными делами, и все же Хэйз, как никто, умел создавать ничейные позиции: мол, не прибегайте сами к грязным трюкам, тогда и мы не будем. НДК основательно опасался Хэйза. Они предпочитали не видеть его в деле.

— Почему ты так поступил? — крикнула она, совершенно вне себя.

А теперь Хэйз Тарлоу убит, а номер Хокансена обнаружился у него под ночником. Поневоле станешь любопытствовать.

Гест опустил глаза, пробормотал:

— Не знаю. — Он не кривил душой, но тотчас прибавил: — Чтобы отомстить.



— Наверно, это правда. — Она резко тряхнула головой, волосы облепили лицо, точно мокрая трава. — Но ты поступил так в первую очередь ради нас. Бог велел тебе.

Дрискилл помахал вошедшему в кафе Хокансену. Тот взглянул на свои мерзкие электронные часики из черной пластмассы и протиснулся между столиками. Потом с отвращением встряхнул часы и протянул руку.

— Да не все ли равно? — Гест почувствовал облегчение: нашлось хоть что-то, способное их примирить, к тому же она носит под сердцем его дитя. У него голова шла кругом при одной мысли о слабости и зависимости, какую несет с собою любовь. Интересно, поймет ли Онунд когда-нибудь, что именно это и уберегло его от смерти. Вдобавок, что ни говори, он все же отомстил, ведь там, на южном берегу фьорда, под холодным моросящим дождем, Онунд очнулся в бесчестье и унижении, по-прежнему одержимый неуемной жаждой мести.



– Как поживаешь, Бенджамин? Не скажу, что так уж рад тебя видеть. – Он выпятил челюсть, пародируя агрессивный тип бостонца – правоверного протестанта, несокрушимо уверенного в своей праведности.

Этой ночью Гест тоже лег спать в одной комнате с Грани. Но едва только парнишка уснул, пришла Ингибьёрг и вызвала Геста из дома. Она переоделась в сухое, и Гесту опять подумалось, что она изменилась, напряжена, огорчена и очень серьезна, а одновременно нерешительна, как ребенок, прямо-таки нежна и ласкова, хотя рот мог бы выглядеть и помягче. Она спросила, спит ли Грани.

– Присаживайся, Брэд. Сохраняй спокойствие. – Дрискилл поманил официантку. – Черничную для моего друга…

— Да, — отвечал Гест. — Можешь сказать мне все, что имеешь сказать.

– И кофе без кофеина, – добавил тот.

Ингибьёрг протянула ему кожаный кошелек и сказала, что на юге страны у нее есть родич, дядя по отцу, живет он на западном берегу озера Мёр, в Рингерики, а зовут его Ингольв сын Эрнольва.

– Принесу, – кивнула она и удалилась.

— Он поможет тебе. А не захочет, покажешь ему этот перстень.

Хоканскен склонился вперед:

Гест открыл кошелек, увидел перстень и много серебра. Поблагодарил и сказал, что перстень возьмет, а серебро нет.

— Не возьмешь деньги — не получишь и перстень, — произнесла она тоном, не оставлявшим сомнений, что терпение ее иссякло.

– Так что ты скажешь о Тейлоре? Сменил партию и поддерживает Хэзлитта – где это слыхано! Я хочу сказать – что же это творится? Ты что-нибудь знаешь?

Гест еще раз поблагодарил и согласился взять серебро. Потом добавил, что не прочь вздремнуть. Ингибьёрг помедлила, глянула на него, скрестила руки на груди, снова уронила, так что они закачались словно маятники.

– Об этом – ничего, Брэд. Увидел по телевизору, как и все прочие…



Гест разбудил Грани.

— Помнишь обещание, которое дал мне весною?

Грани кивнул.

– Но ты наверняка говорил с президентом, и с Ларкспуром, и с Маком…

— Теперь исполнять его нет нужды. Ведь если я не ошибаюсь, Ари цел и невредим. Поэтому ты останешься в усадьбе, когда меня завтра отправят прочь отсюда, и будешь заботиться о Стейнунн и Халльбере и о ребенке, которого носит Ингибьёрг, отец его я, и ты обязан опекать брата.

– Ни с кем я не говорил, Брэд… Ну, успокойся же.

— Вот так новости, — сказал Грани. — Куда же ты пойдешь?

– Я спокоен, спокоен.

— Завтра утром Хедин и его люди отведут меня на один из кораблей Ингибьёрг и скажут — громко, чтобы слышали Онундовы люди, — что они только сейчас узнали, кто я такой, и решили передать меня в руки ярла. Но Ингибьёрг спрячет на борту мое оружие, а корабельщики развяжут меня, как только усадьба скроется из виду. Я поселюсь в другом месте. Сделай так, чтобы Халльберы и Стейнунн на пристани не было, и, пока люди Онунда не покинут усадьбу, не говори им, что я в безопасности, ведь иначе те все прочтут по их лицам. Обещаешь?

Грани кивнул: мол, о чем разговор.

– Хэйза Тарлоу убили, Брэд. Давай-ка лучше о нем. Он был в Сентс-Ресте, Айова. Ты с ним работал…

— Но ты рассказываешь все это по какой-то другой причине, верно? — спросил он.

— Верно. Причина в том, что ты мог бы пойти на Хедина с топором, думая, что он отсылает меня к ярлу. Так вот, проследи, чтобы никто другой этого не делал, ведь план известен только Ингибьёрг да Эгилю, даже Хедин ни о чем не ведает.

— Хорошо, что Рунольва здесь нет, — улыбнулся Грани.

– Ради бога, погоди минуту! Хэйз Тарлоу… Говоришь, его… О господи! Тарлоу действительно умер?

— Да, — согласился Гест. — А теперь давай спать.



Хедин и его люди явились на рассвете, громко потребовали, чтобы Гест вышел из дома. К тому времени он успел собраться. По-прежнему лил дождь. Хедин с широкой ухмылкой торжественно объявил, что у него приказ заковать Геста в железа и отправить в Нидарос.

– Ты с ним работал – ты можешь оказаться следующим. Ты бы лучше доверился старине Бену. Может, мы сумеем вытащить тебя живым.

— Ладно, как велено, так и поступай, — сказал Гест.

– Пожалуйста, не говори так! – взмолился Хокансен. Лицо его утратило характерный румянец. – Господи… Ты сейчас работаешь на президента, Бен?

Они отвели его в челн и привязали к кольцу у кормовой банки. Присутствовали при сем двое Онундовых людей и большинство населения усадьбы. Впереди стоял Грани с топором в одной руке и длинным копьем в другой, словно намереваясь пресечь в зародыше любые протесты. Ингибьёрг не видно. Зато Тородд тут как тут, отодвинул Грани в сторону, подковылял к челну, поднялся на борт, сел рядом с Гестом и потрепал его по колену — этакий благодушный мудрец.

– Ты же понимаешь, что на этот вопрос я не могу ответить. Мне вот что нужно узнать: почему Хэйз держал твой телефон у подушки? Что вы затеяли, ребята? Почему его убили? И не ты ли следующий в чьем-то списке?

— Ингибьёрг говорит, ты его не убил, — тихо сказал он. — Видать, в Исландии у тебя могущественный враг?

Хокансен выглядел так, словно жевал не черничную ватрушку, а жалкую подыхающую треску.

— Да, — ответил Гест, тоже шепотом. — Будь у нас в Исландии ярлы и конунги, Снорри Годи был бы хладирским ярлом. Но пока Онунд ищет меня, Снорри не станет докучать моим друзьям, как в Исландии, так и здесь.

Тородд задумался.

– Что за черт… Бен, скажи прямо: что тебе известно? Тут под ногами тонкий лед… – В кои-то веки устоявшееся мнение, что Дрискиллу, как другу президента, все известно, работало на Бена.

— Серьезная причина, — обронил он и опять умолк.

— Почему ты пришел сюда? — спросил Гест.

– Брэд, Брэд, что это ты? – Дрискилл старался изобразить полную невозмутимость. Брэду нравилось водить знакомство с важными, невозмутимыми людьми. – Это совершенно необходимые сведения. Ты же понимаешь. Просто выкладывай все, что знаешь о Тарлоу. Те, кто во внутреннем кругу, как всегда ни черта не знают. – Бен вдруг вошел во вкус, изображая лицо из внутреннего круга.

— Потому что не знаю тебя, — ответил старик. — И потому что сомневался, можно ли тебе доверять. А ты что же, хочешь, чтоб он вечно тебя преследовал?

Лицо Хокансена снова порозовело от волнения.

— Пусть его ищет, сколько получится.

– Боже мой, Вашингтон есть Вашингтон! Ох, слушай, это ведь из-за Саммерхэйза? Бен, вы связываете убийство Хэйза Тарлоу с… самоубийством Саммерхэйза? Убийство! Не хочешь ли ты сказать, что Дрю убит?

— Если кто другой его не убьет, — проворчал старик, встал, небрежно хлопнул его по плечу и уковылял на берег. Гест проводил его взглядом. Девочек он нигде не заметил.

– Ты не слышал от меня ничего подобного. Притормози, Брэд. Не пытайся поставить новый скоростной рекорд на суше, ладно? Ты что-то совсем растерялся. Мне просто нужна твоя часть картины – твой кусочек головоломки. Дай мне свой кусочек – и можешь забыть о нашей беседе. Просто расскажи про Хэйза, чем он занимался.

— Доброго тебе пути, исландец! — крикнул Грани, а Хедин велел корабельщикам подняться на борт и приготовиться к отплытию, тем самым троим трэлям, что ходили к рифу снимать Онунда, все они были вооружены. Хедин стоял опустив голову, глядя на береговой настил.

— Смотри веселей, Хедин! — крикнул ему Гест. — Ты ж за этот подвиг Хавглам получишь в награду!

Стоило Хокансену заговорить, как остановить его оказалось невозможно. Дрискилл почувствовал себя психотерапевтом, которому выкладывают поток сознания, облегчая душу. История затянулась на три ватрушки с черникой и шесть чашек кофе – если считать только то, что ушло в Брэда.

Хедин вскинул голову:

– Бен, ты мне обещаешь? Это только для самого верха, понимаешь? Дело ужасно щекотливое… Если Хэйз и Тарлоу мертвы, кто знает, что за каша заваривается. У меня семья, у меня мой банк – я очень уязвим. Не хотелось бы, чтобы кто-то узнал, что мне хоть что-то об этом известно.

— Придержи язык!

— Почему это? Тебя же Бог наградит, только Бог, а больше никто.

– Не волнуйся, Брэд… Развались поудобнее, поболтай ногами и рассказывай.



Эгиль со товарищи вывели челн во фьорд и подняли парус. Напоследок Гест увидел тот сандейский сарай, где жил на первых порах. И вновь ему вспомнилось давнее утро, когда они с Тейтром смотрели с высоты на боргарфьярдарские долины и он думал, что история его переберется за море и сызнова продолжится в другом краю, надежда эта была слабая и возникла так давно, что тотчас же развеялась, ему было холодно и опять хотелось есть.

– Вообще-то все началось с Боба Хэзлитта. Ну, не с него лично, но с его любимого детища, с его малютки «Хартленд индастри». Крупнейшая мировая корпорация в сфере коммуникаций – на позапрошлый год. Все эти болтающиеся на орбитах спутники, телестанции, газеты, радиостанции и компьютерные программы, интерактивное видео и виртуальная реальность – черт, каких только законов этой страны Хэзлитт не нарушал, не прогибал под себя, не заменял, чтобы создать свою империю. Мы в «Северном побережье» рассматривали «Хартленд» исключительно как инвестиционный феномен. А потом, прошлой осенью, до нас дошел слушок о странных делах, творящихся в «Хартленд», – какие-то теневые технологии, выплаты, крупномасштабные взятки, шантаж, деятельность по подгонке законов по своей мерке ради закрепления некоторых контрактов. Ну, черт побери, этим занимаются все крупные бизнесмены – это всем известно, только так дела и делаются. А потом Хэзлитт вдруг врывается в гонку за президентский титул – кто бы поверил прошлой осенью, что он бросит вызов Боннеру? Потом президент выступает со своей речью, и затевается совсем новая игра. Народ начинает всерьез присматриваться к Хэзлитту, а мы обдумываем тот слушок. И тут появляется новая наводка. Какие-то мерзости посреди Айовы, и как нам было не забеспокоиться, не слишком ли много мы инвестировали в «Хартленд»? Я имею в виду «Северное побережье». Мы в них много вкладывали, понимаешь ли, так что для меня это был насущный вопрос.

Часть вторая

– Брэд… возвращаясь к Тарлоу…

– Я к тому и веду, не сомневайся. У НДК имеется свой портфель ценных бумаг, и занимаюсь им тоже я. И они тоже сильно завязаны на «Хартленд» – понимаешь, это же роскошные долговременные инвестиции. – Хокансен твердо сжал губы, словно готовясь принять вызов.

– Я понимаю, – сказал Дрискилл. – Никто тебя не винит, Брэд. Я просто собираю информацию. НДК… Тут-то на сцену и выходит Тарлоу?

– Ты потерпи, Бен. Я до него дойду – просто хочу представить тебе всю картину. Ну вот… Кто у нас чуть ли не единственный законный представитель НДК? Ну, само собой, компания «Баскин, Лафкин и Саммерхэйз»… и в особенности сам Дрю Саммерхэйз. И у нас портфель Гарварда, много бумаг, и бог знает сколько денег Гарварда вложено в «Хартленд». Если откроется какая-нибудь гадость и «Хартленд» вдруг окажется подпорченным товаром, все аллигаторы вцепятся нам в зад. – Он прикончил черничную ватрушку номер один и знаком послал официантку за следующей.

– И при чем тут Хэйз, Брэд? И от кого дошли эти слушки о Хартленде? Начиная с первого?

– Ну, это опять же довольно скользкий вопрос… Не хочется, чтоб об этом стало известно, вообще-то.

Месть

– От кого?

– Тони Саррабьян…

Пока плыли на юг, погода все время была скверная, до Агданеса добрались через четыре дня и три ночи в сильный шторм, пришлось искать укрытия в окруженной густым лесом бухте, примерно там же, где три с лишним года назад Гест вместе с Хельги ступил на берег. Поставили палатку, заночевали. А утром Гест объявил трэлям, что остается здесь, они же пусть возвращаются на север.

Дрискилл уставился на него поверх края кофейной чашки. Фото Саммерхэйза с Саррабьяном…

Каждому он дал немного серебра, полученного от Ингибьёрг, всем поровну, и сказал, что они могут отправиться куда угодно, сами вольны решать. Эгиль искоса взглянул на него:

– Надо понимать, что единственный и неповторимый Тони Саррабьян – клиент «Северного побережья»?

— Мы могли бы забрать побольше серебра и уйти, если б сделали это, когда ты был привязан к лодке. Только куда нам идти?

– А почему бы и нет, черт возьми? У него гражданство, денег полно, и он представляет многих лиц, которые, поверь мне, в вопросах инвестиций связаны и с церковью, и с Гарвардом.

– Он, верно, уже тысячу лет повышает уровень жизни…

Гест склонил голову набок, посмотрел в непроницаемое лицо. Эгиль опустил глаза.

Хокансен и Саррабьян. Еще одна странная парочка. Саммерхэйз знал, когда Тарлоу уезжал из города. Саррабьян ведет светские беседы с Саммерхэйзом и с Хокансеном.

— Пусть Ран[56] наполнит ветром твой парус, — сказал Гест.

– Я вот чего не понимаю, – сказал Дрискилл. – Предполагается, что Саррабьян поддерживает республиканцев – Прайса Куорлса, – и основательно поддерживает. Такие слухи гуляют уже пару месяцев. Не скажешь ли ты, что он решил подставить Хэзлитта в надежде взбодрить беднягу Куорлса? – Дрискилл недоверчиво покачал головой. – Нет, не понимаю.

Он так и стоял на берегу, пока они шли на веслах к выходу из бухты и ставили парус. Потом закинул за спину котомку и двинулся на восток. Снова начал пешее странствие. И снова обходил усадьбы стороной, намереваясь на сей раз незамеченным добраться до Оркадаля, по торному тракту перевалить через горы на юг, прежде чем весь край погрузится в зимнюю спячку.

Хокансен театрально пожал плечами.

Но шагал он тяжелой походкой, все медлительнее, в конце концов, уже брел нога за ногу. На третий день очутился в лесу над усадьбой Эйнара сына Эйндриди, хотя направлялся вовсе не туда. Его терзали сомнения: в Йорве он оставил Аслауг разбираться с алчущим мести Онундом, в Сандее свалил все на Ингибьёрг и детей, сам же пустился в бега, земля горела у него под ногами, все равно, убил он или не убил, — и вот он здесь, в лесу посреди Норвегии. Ему вспомнился Тейтр и его слова о том, что в тумане человек непременно заплутает, как раз оттого, что старается не сбиться с пути, а значит, самое милое дело — сидеть на месте.

– Ты же знаешь, как рассуждают эти типы, как у них мозги работают – совсем не как у нас. Они просчитывают на миллион ходов вперед, и все у них не то, чем кажется. Куорлсу президентом не бывать, но это не значит, что он не мог содействовать Саррабьяну в оплате услуг, которые полезны ему с личной точки зрения. Слушай, я не знаю твоих дел, но бьюсь об заклад, ты за свою карьеру всякого навидался. А я в денежном мире? Ты не поверишь, сколько я перевидал, иной раз приходится просто закрывать глаза, Бен, притворяться, что не видишь. Я еще меньше других пачкался. В таком уж мире мы живем. Коррупция, как технологии, нарастает по экспоненте. Приходится терпеть. Словом, Саррабьян дал мне наводку за несколько месяцев до того, как начала завариваться история с Хэзлиттом, понимаешь?

И он сидел на месте.

– Он приглашал тебя к себе?

Сарай, где они с Тейтром последний раз ночевали, был заперт, Гест устроился в лесу и сразу начал замерзать, медленно, но верно, смотрел сквозь густой черный ельник на красную осеннюю луну, меж тем как стужа вгрызалась в спину и ныла рука, сжимавшая нож. Он словно чего-то ждал, то погружаясь в полузабытье, то снова из него выныривая, как набрякшее водой суденышко на бурном море. Потом вдруг услышал стук, удары топора, вскочил, но никого не увидел, кругом лишь солнце и безветрие. День оплеснул леса желтым, легким светом. На склоне холма напротив работали дровосеки, два с лишним десятка трэлей, одни рубили деревья, другие правили лошадьми, оттаскивали бревна. В чистом, прозрачном воздухе их голоса звучали уютно, по-домашнему, но спина у Геста по-прежнему была скована стужей, и почему-то он не мог спуститься вниз и выйти к ним со своими вопросами насчет дальнейшего пути.

– Шутишь? К себе приглашают клиентов, а не банкиров! Был я в Вашингтоне по делам, а он узнал, что я приехал, позвонил и пригласил вечерком выпить в «Четырех временах». Ничего особенного, просто выпить. Посидели мы там тихо-мирно, ты же знаешь, уютное местечко, он и обронил мне словечко на ушко. Мудрый поймет – в таком ключе. Ты мне чешешь спинку, я тебе ответную услугу – как водится. Поступайте как хотите, сказал он, но вам бы стоило присмотреться к «Хартленд»… Это еще в январе было. Я запомнил, потому что вечер выдался чертовски снежный. Вскоре после речи президента. Хэзлитт как раз собирался заявить о себе и начать подготовку к предварительному голосованию – тогда мало кто принимал его всерьез, а президент вообще старался не замечать. Стоит ли говорить, что я прислушался к мнению Саррабьяна? Думаю, ты согласишься, что его наводки заслуживают внимания. – Со второй ватрушкой было покончено, и Брэд стирал струйку варенья с уголка губ. На сей раз официантке помахал Дрискилл.



– И что ты сделал, получив наводку?

Гест остался на месте. Сидел в ельнике, смотрел на усадьбу, а вечером увидел самого хёвдинга, Эйнара сына Эйндриди, тот вышел из большого дома и стал седлать вороного жеребца. Немного погодя дверь отворилась, и во двор выбежал мальчик. Эйнар посадил его в седло и повел коня в сторону лесосеки, смеясь и о чем-то разговаривая с мальчиком, тем самым, что играл у его ног в пиршественном зале, когда там были Гест с Тейтром. Гест хотел молча заступить им дорогу, но Эйнар уже остановился.

– Ну, я все продумал и вычислил, что пора подобраться и держать глаза и уши открытыми. А потом Хэзлитт вдруг принялся добиваться выдвижения от демократов. Черт, ты взгляни вот под каким углом – лучше уж, чтоб грязное белье в «Хартленд» раскопали мы, чем республиканцы с этим идиотом Прайсом Куорлсом. Я собирался уже позвонить Тони, когда мне самому позвонили.

– Понятно. И от кого пришла вторая наводка?

— Выходи из зарослей и назови свое имя. Иначе я прикажу схватить тебя и убить.

– Ну, выглядит это малость подозрительно – особенно после твоего рассказа про убийство Хэйза и где его убили. – Хокансен подкрепил силы глотком горячего кофе. – Вторая весточка пришла от одного парня из Сентс-Реста… недели две назад. Зовут его Герб Уоррингер. Он в совете директоров «Хартленд», материнской компании – то есть в главном совете. Еще из старых, начинал вместе с Хэзлиттом – сдается, он влил свое предприятие в «Хартленд» много лет назад. Он мне позвонил и… что-то в «Хартленд» его беспокоило – по-настоящему беспокоило, Бен.

Гест услышал шорох за спиной — четверо мужчин стояли на склоне, пристально глядя на него. Он вышел на тропу, опустился на колени перед хёвдингом.

– А почему тебе? Почему не кому-нибудь другому?

— Я не Бог, — бросил Эйнар и велел ему встать. — Но кто ты?

Гест ответил, что был здесь три года назад, вместе с Тейтром и Эйстейном сыном Эйда. Эйнар сказал, что никогда раньше не видел его, и хотел было продолжить путь. Гест возражать не стал, сказал, это, мол, вполне возможно, а сказал он так потому, что в голове начал принимать очертания некий план, и добавил: чтобы идти дальше, ему требуется совсем немного — приют на две-три ночи да чуток еды, тем временем он разузнает, есть ли в городе исландцы и по-прежнему ли Эйстейн находится при ярле.

– Это как раз понятно. Я там бывал, общался с их финансовой верхушкой, знал их компанию – конечно, там много секретности, связанной с оборонными контрактами и с высокотехнологичными спутниками и средствами коммуникации. Это не просто крепкое предприятие – крепчайшее, это Будущее с большой буквы, Бен. Самые передовые исследования и разработки, деньги вложены в новейшее производство… Все как полагается. Я и с самим Хэзлиттом встречался, но больше вел беседы с Гербом Уоррингером. Выбрал его, потому что он из самых давних партнеров Хэзлитта. С тех пор прошло несколько лет, а тогда все было по-другому, прежде всего, Хэзлитт еще не впутался в политику… и Герб Уоррингер хорошо отзывался и о «Хартленд», и о Хэзлитте. Нет, Боба Герб не любил, но уважал в нем талант и, честно говоря, благодаря Хэзлитту Герб разбогател, как ему и не снилось. После той первой встречи я иногда ему звонил – просто уточнить насчет фондов демократической партии. Ничего особенного. Я звонил ему, Нику Уорделлу, звонил разным людям из разных городов. В общем, две недели назад мне позвонил Герб Уоррингер, но человека как подменили. Очень серьезный, никакой болтовни. Сказал мне, что узнал о деятельности «Хартленд» что-то, что его сильно обеспокоило, он не знает, как распорядиться этими сведениями, и решил посоветоваться со мной. Ну, у меня сразу включились все тревожные сигналы, но слишком много знать не хотелось – я просто подбирал, что попадалось на дороге. Если Герб забеспокоился, это не предвещало добра для инвестиций в «Хартленд» – я, понимаешь ли, вполне доверяю моральным понятиям Уоррингера. Так вот, ему нужен был кто-то высокопоставленный, с допуском к президенту, кто-то, кто мог бы разобраться в том, что его встревожило, и воспользоваться этим, чтобы притушить кампанию Хэзлитта. Если – повторяю, если – они сочтут, что дело того стоит. Поверишь ли, Бен, разговорчик был тот еще. – Хокансен откусил здоровенный кусок ватрушки и уставился на Дрискилла.

Эйнар запрокинул голову и негромко рассмеялся.

Тут только Гест заметил, что у мальчика, сидящего в седле, вдавлен висок, а один глаз слепо глядит куда-то вбок, и по наитию сказал, что с ним обстоит ненамного лучше, чем с этим мальчиком на коне.

– Ладно, так к кому ты его направил?

— Коли с тобой обстоит так же, как с Хьяльти, — разом нахмурившись, проговорил Эйнар, — моя помощь тебе не требуется.

– Ну, здесь нужен был не ученый-ракетчик… Я посоветовал ему обратиться к Дрю Саммерхэйзу.

Хёвдинг прошел несколько шагов вверх по склону, сказал что-то одному из четверых стражей, тот кивнул и направился к Гесту, а Эйнар, ведя вороного в поводу, зашагал дальше по тропе и исчез из виду. Гест снял с себя оружие, положил на землю. Но Эйнаров человек велел ему все поднять.

Дрискилл поежился от нехорошего предчувствия.

— Эйнар говорит, что ничего для тебя сделать не может. Однако сарай, где ты прежде ночевал, будет открыт сегодня ночью и завтра. Только будь осторожнее, чем раньше.

– Уоррингер знал Дрю?

Гест наклонил голову.

– Нет. Я обещал устроить разговор, сказать Дрю, чтобы ждал звонка от Герба – и ничего больше. Содержанием разговора не интересовался. Я сказал Дрю, что, похоже, дело может оказаться важным.

— Еще Эйнар говорит, что Эйстейн нынешним летом уплыл в Исландию, но тебе надобно разыскать Рани сына Тородда из Скагафьярдара. Он друг Эйстейна, тоже служит у ярла и поможет тебе.

– И… что дальше?



– Ну, все заняло два-три дня. С Уоррингером я больше не разговаривал, но он передал мне через секретаря благодарность за помощь. А вот с Дрю говорил – просто позвонил проверить, состыковались ли они, ну и, по правде сказать, интересно было, что Дрю думает. Насколько это серьезно. Дрю держался невозмутимо – ты же его знаешь… знал. Сказал: может, в этом что-то есть, он не уверен, это уже работа для Тарлоу. Больше я ничего об этом деле не слышал, пока не узнал о смерти Дрю, а потом ты выскочил как из-за куста и сказал, что Тарлоу погиб в Сентс-Ресте. Скажу тебе, Бен, ты меня до смерти напугал. – И тут Хокансен спохватился: – А где Герб Уоррингер? С ним-то тебе следовало поговорить…

– Брэд, мы не знаем, где он. Тарлоу мертв, а Уоррингер пропал. Еще один вопрос – взгляни-ка сюда. – Дрискилл извлек из кармана пиджака сложенный листок и протянул его через стол.

Направляясь в сарай, Гест уже понимал, что за горы не пойдет. Он отыщет Ари и вернет его в Сандей, это было единственное, что имело хоть какой-то смысл в море тумана — для Ари, Стейнунн, Халльберы и для него самого; вдобавок уж где-где, а в Сандее Онунд станет искать его в последнюю очередь. Но вдруг Ингибьёрг рассердится, что Ари вернулся? Может, мне стоит воротиться в Исландию? — думал он. Прикидывал так и этак — итог получался неутешительный: наградой людям, которые ему помогали, были одни только тяготы и смертельная опасность. И еще кое-что сбивало с толку: Тейтр пощадил его, а Ингибьёрг полюбила, и обоим он нужен был таким, как есть, а вот этого Гест не понимал, потому что не воспринимал себя как доброго человека, доброго в толковании Кнута священника, он вообще не привык оценивать себя в целом, только-только начал учиться, и как раз это смущало его. Кто ты? — спрашивал отец, и теперь в этом вопросе сквозил страх.

Хокансен развернул бумагу повертел ее, пытаясь разобрать, где верх, где низ.

– Что это? Не понимаю.

Откуда ни возьмись, вдруг появился трэль — меж тем настала полночь, — тот самый трэль, с ключами, с тем же вкусным хлебом и копченой рыбой.

– Ты абсолютно уверен – тебе это ни о чем не говорит?

Правда, он больше не боялся, спокойно сел на пороге и стал смотреть, как Гест подкрепляется. Гест спросил, не желает ли он угоститься. Трэль с улыбкой покачал головой.

– Бен, это никому ничего не скажет! Просто линия… забавная линия, словно пьяный чертил. – Он вернул листок.

— Как тебя звать? — полюбопытствовал Гест.

— Пришлым кличут.

— Ты что же, нездешний? — удивился Гест.

– Вот и я так подумал, Брэд.

Трэль засмеялся, помотал головой.

Они вышли вместе, пожали друг другу руки, и Дрискилл проводил взглядом Хокансена, направляющегося ко входу в МТА посреди Гарвард-сквер. Тот ступал, развернув носки, словно страдал легким плоскостопием. Выглядел он совсем обычным, но знал слишком много для обычного человека. И он боялся.

— Намекаешь, что тебя зовут по-другому?

Трэль снова засмеялся и тряхнул головой: мол, давай спрашивай дальше.

— Ты знаешь, кто я?

Глава 8

Тот кивнул.

Машину Дрискилл оставил у Логана. Всегда можно послать кого-нибудь из фирмы в Бостон, чтобы пригнать ее обратно. А добраться в Нью-Йорк ему хотелось, пока вечер не перешел в утро.

— Можешь объяснить мне, зачем ярл собрал во фьорде столько кораблей, хотя дело идет к зиме?

Теперь он знал, зачем Хэйз Тарлоу отправился в Сентс-Рест.

— Нет. Ты сам знаешь.

И знал, что послал его Дрю Саммерхэйз.

— Как это понимать?

Он знал, что все началось с человека по имени Герб Уоррингер, давнего друга и союзника Хэзлитта. Уоррингер полагал, что в «Хартленд» что-то затевается, но никто из оставшихся в живых не знал, что именно. Никто, кроме Герба Уоррингера. Успел ли Уоррингер поговорить с Тарлоу? Не из-за этого ли его убили? При чем тут странная кривая линия? И где теперь Герб Уоррингер?

— Знаешь. Война.

Что затевал «Хартленд»? Мощнейшая корпорация, кто возьмется ей что-то предъявить? И почему первая наводка поступила от Тони Саррабьяна? Дрискилл терпеть не мог случаев, в которых всплывало имя Саррабьяна, а на этом деле повсюду, кажется, остались отпечатки его пальцев. И с какой стати Саррабьян вздумал исподтишка цапнуть Хэзлитта? Как тот скорпион в притче: просто потому, что такова его натура? Или здесь имеются подводные течения, готовые подхватить каждого, кто в них окажется?

Гест с досадой посмотрел на него, хотел попросить подробных объяснений, но трэль вскочил на ноги, отбежал в сторону, остановился, бросил на него опасливый взгляд.



— Ты посланец! — крикнул он.

— Какой такой посланец? — раздраженно буркнул Гест и тоже поднялся. Трэль отбежал еще на несколько шагов, но остановился, поскольку Гест вдогонку не устремился, только покачал головой и попробовал изобразить улыбку. — Ночью я тут в безопасности? — спросил он, протягивая трэлю туес.

Дрискилл поймал такси у Ла-Гуардиа и по дороге в город подставлял лицо влажному ветру из окна. Горизонт светился сверкающим кружевом, таким манящим издали, но жестким и царапучим на ощупь. Повсюду пахло дождем. Порой на стекло мягко шлепалась крупная капля. Гроза, подходившая с Восточного побережья, зависла над Лонг-Айлендом; выбравшиеся на прогулку по Верхнему Ист-Энду люди выглядели помятыми и тоскующими. Брэд Хокансен, хоть сам и не бывал никогда в нью-йоркских апартаментах Тони Саррабьяна, смог подсказать Бену адрес. Тот занимал в Нью-Йорке сдвоенный пентхаус, выходящий на Центральный парк и музей Метрополитен и, через улицу, на башни в стиле «ар деко» в западном Центральном парке. Бен заговорил с привратником, который жестом направил его к лифтам. Пока все хорошо. По-видимому, здесь не считались поздними посетители, явившиеся после одиннадцати вечера. Управляющим оказался джентльмен-кореец, общее впечатление от которого сводилось к тому, что стоит его неудачно задеть, как вам открутят голову и прошибут ею стенку. Он сопроводил Дрискилла по зеркальному фойе, мимо двух картин Пикассо, симпатичного весеннего Моне, какого-то Писсаро и привычно волнующего Бэкона, в лежавшую двумя ступенями ниже гостиную, украшенную скромными японскими шедеврами и ширмами, а также кремовыми креслами и диванами и несколькими каминами в черном мраморе. Бен ощутил едва уловимый оттенок «Микадо». Жилище Саррабьяна обставляли откровенно не в его стиле. Слабый мерцающий свет проникал в комнату через открытые балконные двери над Пятой авеню. Практически ни один звук из назойливого внешнего мира не вторгался сюда. Дрискилл восхищался тремя маленькими непритязательными пейзажами португальской рыбачьей деревушки работы Уэйна Нормана, когда голос за спиной назвал его по имени.

— Да. Спи спокойно. Посланец, — повторил трэль, выхватил у него туес и побежал вниз по склону, будто за ним гнались демоны.

– Дрискилл, рад познакомиться с вами, сэр. Я – Реймонд, секретарь и помощник мистера Саррабьяна. Мне кажется, вы не договаривались о встрече. Возможно ли, что я ошибся?



Дрискилл обернулся и обвел взглядом всю картину. Поздним воскресным вечером Реймонд был в настоящем костюме от Армани с большими подкладными плечами. Светлые волосы подстрижены так, что макушка казалась плоской, словно ждала удара дубинкой.

Гест спал. Спал крепко, спокойно под красной луной, которая походила на Бога, а рядом сидел Кнут священник, бормотал сквозь зубы:

– Мне неожиданно пришло в голову заглянуть, Реймонд. Подумал, может, застану его дома.

— Filius meus es tu, ego hodie genui te — Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя.[57] Так молвил Господь в тот день, когда вызволил Христа из ада кромешного. Мне бы надо сказать по-другому, но ты ведь и так все понимаешь, верно?

– Ужасно сожалею, сэр. Он сегодня ужинает с кем-то из ООН. Вопросы благотворительности. Кажется, голодающие дети. Мистер Саррабьян оказывает помощь столь многим… Возможно, я сумел бы…

— Нет! — вскричал Гест. — Я не из числа твоих грешников! — Швырнув эти дерзкие слова в лицо настырного клирика, он испытал большую радость. Лицо это было сперва зеленое, потом красное, потом вообще никакое, но сокол воспарит к небу в одном краю и полетит за море с письмом в клюве — Кнут называл веру теплым ветром с юга, это был глас Белого Христа и Его послание. Тут Гест открыл глаза, сытый, полный сил, отдохнувший.

– Нет, не стоит. Просто передайте ему, что я забегал. Хотелось бы повидаться. – Бен достал свою деловую визитку и приписал внизу номер сотового. – Так он меня точно найдет.

Рэймонл почтительно принял карточку.

Он берет свое оружие и отправляется в путь. Идет в ту сторону, куда ему должно идти, к броду через Таулу, где встречает трех купцов-русичей с тяжело нагруженными лошадьми, один из них говорит по-норвежски, рассказывает, что они собираются продать в городе кожи и солод, а затем обеспечить себе места на торговом судне, которое до наступления зимы уйдет в Данию.

– Позвольте сказать, я ужасно огорчен кончиной мистера Саммерхэйза, сэр. Великий лидер. Выдающийся человек. – Он выдержал паузу, прежде чем продолжить: – Мистер Саррабьян был опечален этим известием.

Вместе с ними Гест вступает в Нидарос.