— Будем делать вид, что эту цель мы не заметили, — сказал я. — Пройдем под облаками левее развилки, затем круто развернемся и нанесем внезапный удар. Выходить из атаки будем над лесным массивом, а не над поселком. Первым атакую я, затем Журин и последним Аносов. Бьем по голове автоколонны. Патронов не жалеть, оставить только резерв на случай воздушного боя. Ясно?
Гест спал. Спал крепко, спокойно под красной луной, которая походила на Бога, а рядом сидел Кнут священник, бормотал сквозь зубы:
И вот мы в воздухе. Летим над лесом. Вдруг где-то сзади молнией сверкнули очереди зенитной установки. Значит, мы пересекли линию фронта. Взглянул на ведомых: оба кивнули головой, мол, все видим. Шли под самой кромкой облаков, всматриваясь в местность. Высота двести метров. По опыту я знал: враг наверняка пристрелялся к этой высоте. Но нам менять ее было нельзя. Использовать складки местности тоже не представлялось возможным, поскольку она ровная, открытая. Ничего не дал бы заход со стороны солнца. Оно спряталось за облаками. Решил воспользоваться облачностью: на подходе к цели войти в нее и оттуда вывалиться прямо над развилкой дорог.
— Filius meus es tu, ego hodie genui te — Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя.
[57] Так молвил Господь в тот день, когда вызволил Христа из ада кромешного. Мне бы надо сказать по-другому, но ты ведь и так все понимаешь, верно?
— Нет! — вскричал Гест. — Я не из числа твоих грешников! — Швырнув эти дерзкие слова в лицо настырного клирика, он испытал большую радость. Лицо это было сперва зеленое, потом красное, потом вообще никакое, но сокол воспарит к небу в одном краю и полетит за море с письмом в клюве — Кнут называл веру теплым ветром с юга, это был глас Белого Христа и Его послание. Тут Гест открыл глаза, сытый, полный сил, отдохнувший.
Он берет свое оружие и отправляется в путь. Идет в ту сторону, куда ему должно идти, к броду через Таулу, где встречает трех купцов-русичей с тяжело нагруженными лошадьми, один из них говорит по-норвежски, рассказывает, что они собираются продать в городе кожи и солод, а затем обеспечить себе места на торговом судне, которое до наступления зимы уйдет в Данию.
\"Пора\", — подумал я, развернулся и увел звено вверх, в холодную сырую мглу. Самолет сразу стал мокрым. И видимость сократилась до нуля: ничего не различал, кроме кабины и двух вращающихся винтов. Крылья и хвостовое оперение казались обрезанными, было такое ощущение, словно сижу не в самолете, а на обрубке какой-то чудовищной машины. Комья белой пелепы с сумасшедшей скоростью отлетали назад. Казалось, что самолет все время отворачивает в сторону, хотя приборы показывали, что он летит прямо. Я знал, что это — обман, который в подобных ситуациях возникает у всех. Точно такие же ложные ощущения были у меня в тренировочном полете на УТ-2 с Константином Усенко. Знал, а все равно с трудом освободился от них.
Вместе с ними Гест вступает в Нидарос.
Но едва они окунулись в кислые запахи города, как угодили в шумную людскую толпу, огромное сборище под уныло-серым осенним дождем, теснившееся вокруг двух женщин, которые, судя по всему, дрались не на жизнь, а на смерть, одна, лежа навзничь в грязи, истошно вопила, другая сидела на ней верхом и колотила ее курицей, только пух да перья летели.
Время шло. Я отжал штурвал, и самолет, вздрагивая от порыва ветра, пошел на снижение. Показалась земля. А вот и нужная нам развилка дорог. Оглянулся. Ведомые, как и положено, шли сзади. Они тоже испытали все это. Заговорили вражеские зенитки. Штурман Виноградов, глядя в прицел, наводил самолет на автоколонну.
— Убей ее! — орала толпа. — Убей!
Гест в изумлении смотрел на эту картину. Он знал обеих женщин по трактиру, где ярловы дружинники пили пиво. Молодая обыкновенно была сговорчива и брала за это плату; старшая — лупившая ее растерзанной курицей — славилась своими целительными руками, умением ворожить и тонким пониманием человеческой души, к тому же она была христианкой.
— Сбросил! — крикнул Виноградов. Серия бомб накрыла автоколонну. Туда же отправили свой груз и ведомые. Гитлеровцы в панике стали разбегаться.
Тут он заметил на заднем плане шестерых всадников на могучих вендских конях — ярла и пятерых его дружинников. Гест хотел было выбить курицу из рук драчуньи, но в тот же миг предводитель ярловых дружинников — устрашающая фигура в железном шлеме и серебрёной кольчуге под меховой курткой — дал шпоры коню, обнажил меч и въехал прямо в толпу, раздавая направо и налево удары плоской стороной оружия. Толпа кинулась врассыпную, как стадо перепуганных овец, а дружинник схватил женщину с курицей за волосы, протащил по улице, швырнул в грязную лужу и рявкнул толпе:
— Повторяем заход, — подал я команду. — Бьем по хвостовым машинам.
— Женщина тоже Божия тварь!
Снова начали палить зенитки. Пунктиры из огненных шаров потянулись вверх с разных точек и скрестились возле самолета. Освободившись от бомб, машина легко слушалась рулей. То вправо, то влево скользил я между зенитными трассами, сближаясь с целью. Наконец — атака. Направил самолет на скопление крытых брезентом грузовиков и ударил из пулеметов. За мной пошли на штурмовку Журин и Аносов. На шоссе взрывались и горели автомашины, а мы заходили снова и снова. Автоколонна была разгромлена, пробка стала еще больше. Израсходовав боеприпасы, мы ушли от цели на бреющем полете. Было разбито и сожжено около трех десятков вражеских машин. Фашистам не удалось довезти до фронта боеприпасы и боевую технику.
Старуха поднялась на ноги и пошла на него, пронзительно вереща и по-прежнему сжимая в руке свое оружие — растерзанную курицу. Толпа радостно заулюлюкала. Всадник поворотил ставшую на дыбы лошадь, молниеносно нагнулся и, с размаху двинув старуху в челюсть, свалил ее наземь, потом медленно обвел взглядом зевак и приказал им вернуться к работе — сей же час.
А на аэродроме уже готовилось к вылету новое звено. Отступающими немецкими войсками были забиты многие дороги под Ленинградом.
— Или убирайтесь домой, в свои халупы. Забаве конец, а ярл запретил в городе сборища. Прочь отсюда, живо!
Не дожидаясь, когда неразбериха уляжется, он без спешки подъехал к ярлу, тот кивнул и слегка усмехнулся, затем поворотил коня, и все шестеро ускакали прочь.
Нам надо поторапливаться, чтобы не дать фашистам уйти безнаказанно. Это понимали не только командиры, летные экипажи, но и техники, механики, младшие авиаспециалисты. Они выкладывались полностью, чтобы как можно быстрее подготовить самолеты к очередному вылету.
Сноровисто работал, например, техник-лейтенант В. М. Покровский. Ветер швырял ему в лицо мокрый снег, руки у него цепенели от холода, а он ни на минуту не прекращал работу. В полет уходил его командир — лейтенант Ю. X. Косенко.
Гест приметил крест на щите Эйрика, хладирского ярла, который некогда принял в Дании крещение, но по-прежнему не оставлял Тора и Одина без должного прибежища здесь, в Трандхейме, в собственной своей твердыне, ярла, который вот только что явил еще один пример того, в чем он понимал толк лучше любого другого, — убедительной демонстрации власти.
Сегодня он был молчалив и угрюм, сильно кашлял, говорил хриплым голосом. Его воспаленные глаза казались озлобленными. Юрий был явно болен, но всячески старался скрыть это от врача и от друзей. Лишь бы не отстранили от полетов. Штурман лейтенант Е. И. Кабанов и воздушный стрелок-радист старший сержант А. А. Марухин привыкли к этим проделкам командира и помалкивали. А техник Покровский не выдержал.
Узнал Гест и двух ярловых спутников. Один был Эйольв Дадаскальд из Сварфадардаля, что в Северной Исландии, сочинитель «Бандадрапы». Второй же — единственный среди них безоружный, с непокрытой головой, как и ярл, на протяжении всей этой сцены он неподвижно сидел на коне, сгорбившись, как скромный гость или забитый слуга, хотя могучая стать не позволяла причислить его к этой категории, — второй был Рунольв.
— Нездоровится? — спросил он у Косенко, когда тот подошел к самолету. Глаза у вас воспаленные.
Гест распрощался с русичами и пошел дальше, к мысу. Стемнело, но, собираясь свернуть к реке, он увидел на месте церкви Олава обугленные развалины, черные балки торчали из глинистой земли. Вокруг валялись обломки досок, какие-то тряпки, мокрая солома и объедки, как на свалке.
Он продолжил путь вдоль реки — церковь Кнута священника стояла целехонька, больше того, стена, которую начал Гест, была достроена и просмолена, появился и притвор, с резною рамой вокруг стрельчатого проема, а над фронтоном возвышалась башенка с черным деревянным крестом наверху.
— Что ты... Просто немного вздремнул в землянке, вот и покраснели, как можно бодрее ответил лейтенант.
Вот и конюшня, но ему пришлось несколько раз громко стукнуть в дверь, пока наконец отозвался мужской голос, Гест узнал конюха и крикнул ему, что он друг Эйольва Дадаскальда, пришел к Кнуту священнику за советом. Он надвинул капюшон на лоб, хотя кругом было темным-темно.
Голос велел ему обождать, потом послышался снова и сообщил, что клирик встретит его за церковью. Свернув за угол, Гест тотчас увидел его, Кнут стоял, сжимая в руке короткий меч, надвинув на голову капюшон, словно монах.
По тому, как летчик проворно садился в кабину, как четко опробовал моторы, энергично подавая команды, Покровский убедился — все в порядке. И лейтенант повел звено на задание...
— А-а, неверующий малыш-исландец, — сказал он, с облегчением и вместе разочарованно, затем отвесил насмешливый поклон и сунул меч в ножны.
— Уже не неверующий, — сказал Гест. — Я пришел принять крещение.
Язвительная усмешка пропала.
— Нет. Ты пришел, потому что тебе нужна помощь, чтобы сызнова спрятаться или продолжить кровавый поход мести. Верно, так и будешь просить других о помощи, и в этой жизни, и…
— Я уверовал, — настойчиво повторил Гест. — Хочу креститься и останусь у тебя, пока не смогу уехать в Исландию.
Рано темнеет в январе. Над аэродромом уже спустились сумерки, а звено Косенко не возвращалось. Дежурный по полетам выпускал одну ракету за другой. Взмывая вверх, они вонзались в облака и исчезали, затем вываливались оттуда искрящимися шариками и гасли, не успев коснуться земли. Заметят ли экипажи эти сигналы? Мы всматривались в горизонт, прислушивались. Наконец где-то в стороне послышался слабый гул моторов. Постепенно он становился все громче. Вскоре \"Петляковы\" стали заходить на посадку. Зарулив самолеты на стоянку, летчики довольные и улыбающиеся подошли к землянке, где мы их ждали.
Кнут как будто бы смягчился, но руки, по обыкновению, суетились, а глаза нервно озирались в дождливой темноте. Потом он вместе с Гестом зашел в конюшню и торжественно провозгласил, что разрешает ему до поры до времени пожить здесь и еще раз попробует обратить его в истинную веру, а уж там видно будет, крестить его или нет…
— Как вышло, что твоя церковь осталась цела-невредима, — перебил Гест, прежде чем клирик завел свои нравоучения, — а Олавова церковь Святого Климента лежит в развалинах?
— Что так долго? Заблудились? Цель нашли? — засыпал их вопросами Раков.
— Да мужики это. Пришли ночью толпой, до полусмерти избили Асгейра и монахов, выгнали их из города, а церковь, конюшню и лодку спалили. Случилось все на Пасху, с тех пор я тут один…
— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал Гест.
— А как же! — с улыбкой сказал Косенко. — С моим штурманом не пропадешь. — Он кивнул в сторону Кабанова, а потом уже серьезно добавил: Товарищ майор, задание выполнено, уничтожена автоколонна в районе Кипени.
Кнут закашлялся, сделал вид, будто не слышал. Потом вдруг в припадке бешенства затопал ногами, зашипел:
— Замолчи! Не начинай все сызнова! Ну ни на что нельзя положиться!
Гест недоуменно смотрел на него, слыша, как в денниках топают по земляному полу кони, судя по звуку, их было много, над дровнями висели два дорогих седла с седельными сумками, сена полным-полно, а у одной стены штабель новеньких бочонков, должно быть соленья и пиво.
— Как погода? — спросил командир эскадрильи.
— Я смотрю, тебе живется неплохо? — осторожно спросил он. — И по какой же причине ты…
— Да ни по какой! — злобно перебил клирик. — Просто Гюда дочь Свейна, супруга ярла, дочь датского конунга и истинная христианка, приходит сюда время от времени, любо ей поговорить с земляком о вере…
— Скверная, — ответил Косенко. — Но штурман не оплошал. Четыре раза на цель заходили. Фрицы обрадовались, что самолет наш совсем низко, стали палить нещадно. А потом... Потом замолчали.
— Вон оно что.
— Ну да, — уныло кивнул Кнут священник. — Иногда и сына с собой приводит, Хакона, он, поди, станет ярлом после Эйрика, конца-то этому не предвидится, вот я и стараюсь вдолбить ему слово Господне, только он не больно-то интересуется, его больше занимают женщины, заигрыванья да старые героические истории про отца… Время от времени приходит и Бергльот, ярлова сестра, что замужем за Эйнаром из Оркадаля, слыхал о нем?.. Бергльот тоже любит потолковать о вере, этим, верно, и объясняется, что я еще жив, ведь храбрецом меня не назовешь. Но почему ты вернулся? И где провел эти годы?
— А знаете, — дополнил командира экипажа Кабанов, — нам все-таки повезло. Только ударили по автоколонне, как повалил густой снег. Думаю, другого такого случая не будет. Немцы не видят нас. И принялись мы их колошматить.
— Я же сказал, что вернулся принять крещение. А сейчас не мешало бы поесть, я проголодался.
— Да-да, само собой, для чего только не нужен священник!
Слушая штурмана, Косенко улыбался. Слабый свет лампочки из открытой двери землянки падал на его лицо, и я хорошо видел, как радостно блестели глаза Юрия под густыми бровями. Я подумал, какой же он молодец! Удачный полет на боевое задание заставил его забыть все невзгоды, даже болезнь.
Кнут велел Гесту подождать возле лестницы, пока он сходит за едой, вернулся, кивнул: дескать, поднимайся наверх, — и приложил палец к губам, потому что старик Гудлейв по-прежнему лежит там при смерти и мешать ему нельзя, сразу начнет голосить.
— Опять к войне готовятся, — задумчиво обронил Кнут, когда Гест принялся за еду. — Ярл не иначе как решил вместе с тестем, с моим конунгом, завоевать всю Англию. И все это они рассказывают мне, а я-то знать ничего не хочу…
— Прошлой ночью ты явился мне, — насмешливо фыркнул Гест, — и сказал: Filius meus es tu, ego hodie genui te. Потому я и вернулся. Еще ты спросил, знаю ли я, что эти слова означают. Господь сказал их Сыну Своему, когда вызволил Его из ада…
Не менее удачно действовали и другие звенья. Используя плохую погоду, пикировщики превратились в штурмовиков и беспощадно громили вражеские автоколонны. Делая по нескольку заходов подряд, экипажи Пе-2 почти полностью расстреливали боекомплекты своих пулеметов. Девиз \"Патронов не привозить!\" выполнялся всеми. Мы оставляли только неприкосновенный запас на случай встречи с вражескими истребителями. В те дни командир эскадрильи майор П. И. Васянин писал в дивизионной газете:
Кнут священник вконец приуныл.
— Не забыл, значит, мои уроки? Переиначиваешь маленько, однако ж, я и подумать не мог…
— Я и молитвы помню. Orare idem est quod dicere.
[58] — Он начал читать Псалтирь, и Кнут священник благоговейно закивал, впадая в тот же ритм.
\"Друзья мои, соратники по боям — летчики-пикировщики! Много раз мы с вами водили на врага свои воздушные корабли. Немцы помнят наши удары и под Ленинградом, и в море, и на островах... Не давайте фашистам передышки... Громите их с таким же упорством, как делают это летчики Колесников, Кожевников, Дынька... В ваших руках находится славное Переходящее знамя Свердловского района города Ленина, вы с честью держали его весь 1943 год. Сохраните его и в наступившем, 1944 году...\"
Клирик будто постарел на много лет, лицо землистое, волосы коротко стриженные, серые, как пасмурный день, глядит отрешенно, но этак ангельски, и все же от него веет какой-то загадочной силой. Он осенил себя крестным знамением, вздохнул в лад с движениями рук.
И вдруг опять рассвирепел:
Вечером 19 января к нам в землянку заглянул Шабанов. Он принес радостную весть: наши войска, действовавшие из района Пулково и с ораниенбаумского плацдарма, соединились в Ропше, окружили остатки семи дивизий врага и образовали общий фронт наступления. Началось полное изгнание немецко-фашистских захватчиков из Ленинградской области.
— Зачем ты соврал, что хочешь воротиться в Исландию?
Гест озадаченно посмотрел на него и проворчал, что другой страны не знает, а в Норвегии оставаться не может. Ему стало не по себе от ясного взгляда Кнута, и он осторожно сглотнул, словно приметил западню, но жажда добыть приманку была сильнее.
— В руки наших войск, — сказал Шабанов, — попала вся осадная артиллерия, которая более двух лет обстреливала Ленинград.
Кнут священник полюбопытствовал, как ему жилось в Халогаланде, и сел поудобнее на охапке сена, слушая Гестов рассказ. Гест присочинял совсем чуточку, зато тщательно отбирал, о чем умолчать, — убийство Транда Ревуна и то, что Ари забрали в дружину, было закручено в один клубок с фактом, что раньше этим вечером он видел в городе Рунольва, — хоть и не отдавал себе отчета, почему священнику не надо об этом знать, ведь сейчас лицо его светилось интересом и доверием, н-да, лицо у клирика больше, чем у Бога. Кнут прищелкнул языком, словно вознамерился прижать к стенке очередного еретика, и сказал:
— Эйстейн рассказывал мне про эту Ингибьёрг, и признаться, я удивляюсь, что ты покинул ее, хотя Онунд и отыскал тебя там. Удивляюсь и тому, что ты оставил детей, которых Бог отдал в твои руки. И ответ у меня на это только один: ты опять лжешь, и явился сюда с совершенно другой целью.
Замполит рассказал, что на вражеских батареях были обнаружены специальные схемы, указывающие и объекты обстрела, и прицельные данные для стрельбы. Теперь мы еще раз убедились в варварских намерениях гитлеровцев. На схемах значились Ленинградский государственный музей, Зимний дворец, Русский музей, Театр оперы и балета и другие памятники нашей культуры.
Тут Гест заявил, что клирик волен думать как угодно, а ему надобно выспаться. Решение, которое привело его в Нидарос — а не через горы на юг, — снова заволокло туманом, как в тот вечер, когда он пришел в Оркадаль.
— Этого никогда не забудем, товарищи! — сказал Шабанов. — Настал час расплаты с врагом. Еще крепче бейте фашистскую нечисть!
Несколько дней спустя Кнут священник уехал из города, чтобы отслужить в усадебной церкви заупокойную мессу по лендрману
[59] из Медальхуса, церковь эта была единственной в окружении великого множества языческих капищ, и клирик потребовал себе трех сопровождающих.
На первых порах Гест вышел за дверь всего один раз, потолковать с неким корабелом на Эйраре. А так сидел тишком, большей частью валялся в постели, терзаясь мыслью о том, как же он мог оставить Ингибьёрг. И Стейнунн с Халльберой. Пустота вместо них на каменном причале, когда он уезжал. День за днем он думал об этом в чердачной комнатушке, где Гудлейв хлебал жидкую кашу, бросал вверх, к стропилам, невразумительные фразы и требовал помощи, чтобы молитвенно сложить скрюченные руки. Прошли те времена, когда он был связан и с земным, и с небесным миром, народ в городе потерял к нему интерес, и Гесту мнилось, что и в клириковой латыни сквозило изрядное нетерпение, будто не только душе старика, но и его смердящей плоти пора поскорее отойти в загробные края.
А за перегородкой тесной эскадрильской землянки то и дело звонил телефон. Майор Д. Д. Бородавка не отходил от аппарата. С командным пунктом полка поддерживалась непрерывная связь. По телефону поступали боевые задания, шли доклады о их выполнении, уточнялись изменения в обстановке на фронте.
Отыскав у конюха кой-какую одежду, Гест отправился в город и узнал от корабела, что Рани сын Тородда стоит на якоре у Хольма, тот исландец, который, по словам Эйнара, может рассказать ему об Ари. Наняв лодку, Гест наведался на корабль. Рани, однако, смог всего-навсего сообщить, что морским сбором в Халогаланде руководил Сэмунд сын Халльфреда. Впрочем, пусть Гест заглянет к нему через день-другой, он постарается тем временем навести в городе справки.
Подполковник Шабанов зашел за перегородку, но вскоре возвратился с радостной улыбкой на лице.
Гест тихонько воротился к конюшне, удостоверился, что Кнут священник все еще в отлучке, спустился к реке, на клириковой лодке переправился на другой берег и пешком одолел долгий путь до Хладира, решил порасспросить бродяг и божедомов, слонявшихся возле ярловой усадьбы в ожидании объедков со стола властителя, в лесу неподалеку от пристани возникло целое становище — женщины и дети, разорившиеся торговцы, пропащие дряхлые старики, увечные воины, с утра до вечера причитавшие вокруг костров.
— Потрясающая новость! — воскликнул он, держа в поднятой руке какой-то листок бумаги. — Наш полк стал гвардейским! Вот телеграмма, слушайте:
\"Военный совет Краснознаменного Балтийского флота горячо приветствует личный состав полка, пополнившего славную семью Советской гвардии.
Гест подкупил одну из женщин, трудившихся на поварне, про Ари она ничего сказать не могла, зато знала про некоего Рунольва, он ночевал в одном из воинских домов, вместе с восемнадцатью другими дружинниками, кое-что говорило о том, что его держат под надзором, во всяком случае, оружия он не носил и в одиночку нигде не появлялся.
Гордимся и радуемся вместе с вами. Уверены, что и впредь в боях за окончательный разгром фашистов доблестные летчики полка высоко пронесут присвоенное почетное звание.
Под покровом темноты Гест обошел вокруг постройки, через новый нужник пробрался внутрь, отыскал в глубине помещения своего друга и сумел растолкать его, не разбудив других. Рунольв закашлялся, захлопал глазами и сперва было просиял, как ребенок, но тотчас отвел взгляд и энергично мотнул головой, когда Гест позвал его выйти из дома, даже попробовал отпихнуть его своими ручищами. Гест знаком показал, что, если Рунольв не выйдет, он учинит скандал. Нехотя Рунольв последовал за ним на улицу, спустился к морю.
Трибуц, Вербицкий, Смирнов\".
Гест спросил, отчего он не сбежал, ведь тут что уйти, что войти проще простого. Рунольв сел на камень, взял палочку, начертил на песке круг, воткнул палочку в центр и пальцем торжественно пихнул себя в грудь: мол, узник он. Потом изобразил лодку и вопросительно взглянул на Геста.
Дружное \"ура\" огласило землянку.
— Нет, — ответил тот. — Я здесь один, и лодки у меня нет. Но где же Ари?
— Мы — гвардейцы! — радовался вместе с нами Шабанов, пожимая каждому руку.
Сперва Рунольв посмотрел на него, спокойно, невозмутимо. Потом перевел взгляд на черную поверхность моря и склонил голову набок.
Гест сглотнул.
— Василий Иванович, срочного вылета нет? — тут же спросил он Ракова.
— Кто?
— Пока нет.
Рунольв покачал головой, на сей раз уныло, показывая, что ничего не знает. Гест не поверил. Рунольв снова покачал головой, ничуть не более убедительно, взял палочку, нарисовал двух человечков, одного возле другого, две маленькие фигурки — наверно, сыновей своих изобразил, решил Гест, — и во взгляде его опять возник вопрос.
— Тогда всем на митинг.
Объявлено построение. Раков поздравил нас с присвоением гвардейского звания. Он говорил, что это звание обязывает ко многому. Советская гвардия представляла собой лучшие отборные части Советской Армии и Военно-Морского Флота, отличающиеся высоким воинским мастерством, боевым опытом, дисциплиной и организованностью.
— У них все хорошо, — сказал Гест, — Торгунна тоже жива-здорова. Но неужели ничего нельзя было сделать?
Выступавшие на митинге летчики и техники клялись воевать еще лучше, оправдать высокое звание гвардейцев.
Рунольв помотал головой.
Закрывая митинг, подполковник А. С. Шабанов сказал:
— Почему же ярл держит тебя под надзором? Не доверяет, что ли?
Рунольв ухмыльнулся, качнулся взад-вперед.
— Наш полк стал гвардейским. Родина отметила заслуги пикировщиков Балтики. Чувство гордости наполняет наши сердца, и в то же время мы отлично сознаем свою ответственность перед Отчизной, удостоившей нас почетного звания. Это они — пламенные патриоты, верные сыны Отечества — летчики Крохалев, Ерохин, Сацук, Кабаков, Болдырев и многие другие — завоевали такое почетное звание.
— Боится, что ты станешь мстить за Ари?
В минуты торжества с нами в строю незримо стояли и погибшие в пламени войны боевые друзья, совершившие немало героических подвигов. Кто же эти люди, -чьи ратные дела так высоко оценены Родиной?
И опять Рунольв мотнул головой, еще энергичнее, и показал на человечков на песке.
— Боится, что ты сбежишь домой?
Рунольв кивнул.
Они тоже гвардейцы
— Так что ж ты не сбежишь?
Рунольв приложил руку к сердцу: дескать, он дал обет.
Весной и в начале лета 1941 года аэродром действовал круглосуточно. Осваивая новые самолеты, летали в две смены, а руководящий состав полка нередко использовал для боевой учебы и ночное время.
— И все-таки ярл тебе не доверяет? — не отставал Гест, словно не замечая, что Рунольв вконец пал духом и растерялся. — Нет, я ничего не понимаю, ты что, в Англию собираешься?
Когда началась война, самолеты 73-го авиационного полка находились в трех пунктах: Копорье, Пярну и Таллин. Две эскадрильи сразу перелетели из лагерей, которые находились в Копорье, на свой основной аэродром Пярну.
Рунольв просиял, начертил на песке множество маленьких кружочков, условный знак богатства, сжал кулак, поднес к лицу Геста, медленно разжал руку, показывая, что она совершенно пуста, и стукнул себя в грудь.
Боевое крещение летчики получили 25 июня. Приказ гласил: уничтожить вражеские корабли, обстреливающие Либаву, где противник высадил десант.
— Богатство и почет, — сказал Гест, выхватил у него палочку, быстро нарисовал на песке лодку, резко перечеркнул ее и зашагал прочь.
Рунольв встал, поспешил за ним.
— А как насчет Бога? — с жаром воскликнул Гест, обернувшись.
Командир полка Анатолий Ильич Крохалев вместе с начальником штаба майором Г. Я. Кондауровым и замполитом батальонным комиссаром Б. Е. Михайловым готовили экипажи к полету. Выполнение первого боевого задания они решили поручить своим лучшим командирам эскадрилий капитанам Б. П. Сыромятникову и П. П. Карпову.
Рунольв вздрогнул, однако пожал плечами и безучастно перекрестился, явно больше в угоду Гесту, нежели Господу.
Гест молча пошел дальше, миновал становище босяков, углубился в лес. Рунольв следовал за ним. Гест остановился.
— Тебе не пора возвращаться?
Полковник А. И. Крохалев подробно объяснил летчикам боевое задание. Уже в то время Анатолий Ильич имел за плечами боевой опыт. Зимой 1939-1940 годов он мужественно и умело громил маннергеймовцев, за что был удостоен высокого звания Героя Советского Союза. Сдержанный и рассудительный, Крохалев был хорошим психологом, отлично понимал моральное состояние летчиков, впервые отправляющихся в боевой полет.
Рунольв печально смотрел на него. Гест продолжил путь. Рунольв не отставал. На полдороге к реке Гест еще раз остановился, начался дождь, он замерз как собака, стоять было невмоготу.
— Послушай, Рунольв. Тебе надо вернуться.
На этот раз силач даже головой не покачал, просто пошел за ним дальше, в трех шагах позади. Вот и река, Рунольв сел в лодку, взялся за весла. Гест больше не пытался отослать его, сел на корме, потерянно кивнул в сторону пристани на другом берегу.
— Все должно получиться хорошо, — напутствовал он своих питомцев. Только не нарушайте строй.
— Ари нет в живых, — сказал он.
Рунольв едва заметно кивнул, повернул голову, устремил взгляд на пристань.
— Я знал, — обронил Гест, показывая ему, где надо причалить. — Он так и не успел стать сильным.
И вот моторы взревели. Оставляя позади вихри пыли, с аэродрома Пярну поднялись в воздух две группы самолетов: шестерка СБ, ведомая Сыромятниковым, и шестерка АР-2 во главе с Карповым. Приняв боевой порядок, они взяли курс к намеченной цели.
В конюшне сидел Кнут священник. Он вскочил, по привычке приложив палец к губам, потом увидал Рунольва и испуганно отпрянул назад.
При подходе к Либаве Сыромятников первым заметил, что город в огне. Со всех сторон к нему двигались немецко-фашистские войска, а в порт уже входили вражеские боевые корабли.
— Кто это? Он что, будет здесь жить?
Рунольв издал клекочущий звук, тот самый, от которого аж в Свитьоде орлы разлетались. Кнут застонал, схватил Геста за плечо. Гест попросил его успокоиться, сходил за попонами и сказал клирику первым подняться по ступенькам.
Сыромятников развернул группу и подал команду \"В атаку!\". Противник открыл огонь по самолетам, но бомбы уже полетели вниз. А вскоре внизу засверкали разрывы, сметая с палуб корабельные надстройки, поднимая к небу фонтаны воды, столбы огня и дыма. Вслед за группой Сыромятникова на боевой курс вышла эскадрилья Карпова и тоже удачно отбомбилась.
Гест сразу же улегся в постель, укрылся одеялом до самого подбородка и зажмурил глаза, но озноб не отпускал. Кнут священник сел рядом, удостоверился, что помирать он не намерен, и проворчал, что Гест не сдержал обещания сидеть дома. Гест сообщил, где был, и добавил, что уговорил Рани переправить его в Исландию, стало быть, вскорости клирик опять сможет жить тихо-спокойно.
Кнут, помолчав, сказал, что это дурной знак.
— Что — дурной знак? — раздраженно спросил Гест.
Отходя от цели, Карпов заметил, что гитлеровцы прекратили обстрел Либавы. Они бросились спасать тонущие корабли, вытаскивать из воды матросов и офицеров.
— Не знаю.
Священник испуганно глянул в темный угол, где Рунольв устраивался на попонах. А Гест потихоньку, однако настойчиво завел речь об Иосифе и его братьях, нараспев, как сам Кнут священник, и заключил рассказ так: лишь тот, кто верен своим родичам и друзьям, идет по стопам Господа и пользуется Его милостью. Кнут долго сидел в раздумье, потом сказал, скорее испуганно, чем возмущенно:
Обе эскадрильи возвратились домой без потерь. А там летчиков уже ждала новая боевая задача: нанести бомбовый удар по скоплению самолетов на аэродроме Турку. Задание было сложным. Цель находилась в глубоком тылу врага, изучить район предстоящих действий летчики не успели. Перед вылетом следовало бы произвести воздушную разведку, определить, как расположены самолеты на стоянках, какими огневыми средствами они прикрыты, какая погода на конечном пункте маршрута. На все это требовалось время, а приказ предписывал вылетать немедленно.
— Этому я никогда тебя не учил.
— Но я именно так понял твой рассказ. Того, кто предает брата своего, ждет вечная погибель.
В этот раз на задание отправились три группы во главе с полковником А. И. Крохалевым. Маршрут проходил через полуостров Ханко. Анатолий Ильич хорошо ориентировался в этом районе: еще до войны ему приходилось бывать здесь и неоднократно совершать полеты. Пролетая над Ханко, ведущий увидел патрулировавших советских истребителей и подал им сигнал \"Я свой самолет\". В ответ истребители напутственно покачали крыльями: мол, счастливого полета вам!
— Не вечная, — быстро сказал Кнут, — всему есть прощение.
— Но не всем.
К вражескому аэродрому бомбардировщики подошли на высоте четыре тысячи пятьсот метров. Не обнаружить себя раньше времени — вот что занимало сейчас мысли Крохалева. Он приглушил моторы и со снижением вывел полк на боевой курс.
— Что ты имеешь в виду? И почему мы об этом говорим?
Но глаза Геста были закрыты. Дрожь унялась, тело понемногу обмякало, он разглядел слуховое окошко, глаз ночи, наступал новый серый день, из угла доносился сиплый храп Рунольва, вперемежку с легкими вздохами Гудлейва.
В воздухе было спокойно. Зенитки тоже молчали. Находясь в глубоком тылу, гитлеровцы, очевидно, считали себя в полной безопасности и не ожидали появления советских бомбардировщиков.
— Ты мой брат, — неожиданно произнес Кнут священник. — И все же я не могу на тебя положиться. Почему?
— Потому что ты человек умный, — отозвался Гест. — И потому что ты очень долго прожил под ярловым ярмом и уже не понимаешь, что правильно, а что нет, ведь ты не боишься за свою жизнь, как я.
Кнут поспешно встал и повторил, что никогда не встречал человека, подобного Гесту, натуры столь изломанной и опрометчивой, но тем не менее готов совершить над ним обряд крещения, как только он пожелает, ведь, надо полагать, это единственное его упование.
Однако жив этих словах сквозила приглушенная мольба, и Гест в конце концов признался, что пришел в Нидарос, чтобы отыскать Ари и вместе с ним вернуться в Сандей.
Увидев ровные, словно на смотру, ряды вражеских самолетов, ведущий подал команду перестроиться. Двадцать семь бомбардировщиков, вытянувшись в правый пеленг, начали по очереди сыпать бомбы на аэродром: после Крохалева Иванов, затем — Карпов, Косов, Сыромятников... Удар оказался настолько неожиданным для фашистов, что они не успели открыть огонь по бомбардировщикам. Было уничтожено около двадцати неприятельских самолетов.
Он не видел Кнутова лица, но слышал, как изменился его голос, стал глубоким, задумчивым, когда клирик произнес, что оная затея грозит опасностью и самому Гесту, и ему, и церкви…
— …но почему ты рассказал мне об этом?
Первые старты, первые успехи поднимали боевой дух авиаторов, вселяли в их сердца -уверенность в быстрой победе. Но она оказалась не такой скорой, как многие думали в начале войны.
— Потому что уверен, ты все равно меня не прогонишь, — ответил Гест. — И потому что больше не нарушу тайком данного обещания не выходить отсюда, хотя скоро мне надо будет уйти, чтоб встретиться с Рани.
Кнут встал.
Советские войска, ведя ожесточенные бои с превосходящими силами врага, отступали. С запада, все разрастаясь, на родную землю надвигалась зловещая туча. Фашисты уже захватили часть территории Литвы, вышли на подступы к Риге и Двинску, устремляясь к Таллину и Ленинграду.
— Благослови тебя Бог, сын мой. Благослови Бог нас всех.
В эти до предела напряженные дни нашим летчикам приходилось бомбить корабли в море, и скопления войск, и переправы, и танковые колонны немцев. Бомбардировщики летали, как правило, без сопровождения истребителей, а, в воздухе господствовала вражеская авиация.
Когда Гест проснулся, Рунольв сидел у его постели и негромко ворчал. Сложив ладони чашкой, он уперся обрубком языка в большой палец: мол, есть охота ужас как. Дождливый день за слуховым оконцем клонился к вечеру, и Гест смекнул, что великан сидит этак уже давно.
Он встал, спустился вниз, нашел конюха и услышал, что Кнут священник куда-то уехал, взяв с собой запасного коня. Когда оба поели, Рунольв знаками показал, что хочет получить оружие. Гест покачал головой. Рунольв настаивал, но, когда Гест сдался и бросил ему короткий меч, неодобрительно оглядел оружие и отшвырнул от себя. Гест засмеялся, сходил в Кнутову кладовую и принес другой меч, больше похожий на произведение искусства, с изогнутым эфесом и усыпанным каменьями шаром на конце рукояти, каменья были черные, красные и голубовато-зеленые, а ножны из светлой кожи прошиты серебряными нитями и украшены серебряными же накладками. Рунольв провел пальцем по тупому лезвию, недовольно скривился. Гест показал ему, как наточить меч.
30 июня 1941 года мотомеханизированные части противника вышли к реке Западная Двина и готовились форсировать ее. Полку поставили задачу: разгромить танковую колонну врага.
— А в Хладир ты вернуться не собираешься?
Рунольв сосредоточенно точил оружие и не ответил. Гест сказал, что завтра будет уже слишком поздно. И внезапно спросил:
— Я могу положиться на Тородда?
В развернувшихся боях особенно отличился экипаж комсомольца П. П. Пономарева. При подходе к цели он, летевший в звене Григорьева правым ведомым, заметил вдали на белом фоне облаков темные точки. Приближаясь, они вскоре превратились в восьмерку \"мессершмиттов\". Вражеские истребители с ходу атаковали звено наших бомбардировщиков. Завязался неравный бой. Машина лейтенанта Пономарева загорелась. От мотора огонь быстро распространился по всему самолету и подобрался к кабине. Бомбы еще не сброшены. Что делать? В распоряжении экипажа оставались считанные секунды. Вся жизнь была втиснута в какой-то миг времени. Можно спастись с парашютом, а можно... О чем думал в те зловещие секунды Пономарев — никто никогда не узнает. А может быть, его убило? Нет, он был еще жив. Машина шла по прямой, как по струне. Значит, она управлялась.
Рунольв энергично кивнул.
— Знаю, ты ему доверяешь. Но могу ли доверять я?
Рунольв опять кивнул.
Вот и цель. Выбрав наибольшее скопление танков и автомашин около понтонного моста через Западную Двину, лейтенант Пономарев направил свой пылающий бомбардировщик в самую гущу гитлеровцев. Мощный взрыв уничтожил несколько танков и автомашин противника, десятки вражеских солдат и офицеров. Так отдали жизнь за Родину летчик лейтенант П. П. Пономарев, штурман младший лейтенант В. П. Вотинов и воздушный стрелок-радист краснофлотец И. С. Варенников.
— А Хедину можно доверять?
Рунольв задумался и вновь кивнул, правда не так уверенно.
— Я в Сандее чужой, — продолжал Гест. — Будет ли Тородд верен мне так же, как он верен Ингибьёрг?
В это время на цель выходила эскадрилья Карпова. На ее пути выросла стена зенитного огня. Небо усеяли разрывы снарядов. Но капитан точно вывел свою шестерку на боевой курс, и штурман старший лейтенант А. Г. Кононов сбросил часть бомб. По его сигналу отбомбились и остальные экипажи. Внизу возникло несколько очагов пожаров. Горели немецкие танки и автомашины. У самолета ведущего огнем зениток повредило мотор. Но разве может комэск уйти от цели, когда рядом ведомые, а на самолете еще остались две бомбы? Карпов делает новый заход на цель, и на головы врагов летит остаток смертоносного груза. На втором заходе капитан был тяжело ранен. Получил ранение и воздушный стрелок-радист. Руки летчика слабели, самолет становился плохо управляемым.
Рунольв с досадой глянул на него и пальцем ткнул себе в зад, недвусмысленно давая понять, что Гест болтает чепуху и пора бы ему замолкнуть.
Они пошли в город, но не по улицам, пересекли поле и проулками спустились к Эйрару. Нашли лодку и поплыли к Хольму, на веслах сидел Рунольв. Пришвартовали свое суденышко к якорному канату корабля Рани и стучали в борт, пока кормчий, перегнувшись через планшир, не глянул вниз, явно раздосадованный, что Гест явился снова, да не один.
— Командир, я беру управление машиной. Говори, что делать? — спросил штурман Кононов.
— Этого человека я уже видел, — сказал он, глядя на Рунольва, когда оба гостя поднялись на палубу. — Он из людей ярла.
— Все мы — люди ярла, — сказал Гест.
Статью Рани был поистине богатырь, однако ж легкий на ногу, с буйными черными волосами и бородой до самых глаз, со смешливыми морщинками в уголках. Маленькие глазки поблескивали в этих черных зарослях точно бусины, придавая ему веселый, чтоб не сказать забавный вид. Он подхватил Геста под мышки, посадил на бочку с солониной.
Карпов молчал — он был без сознания. У штурмана оставался один выход воспользоваться парашютом. Но не об этом думал коммунист Кононов. С ним находились его раненые товарищи — командир и стрелок-радист. Штурман делает все возможное, чтобы привести машину на свою территорию. И это ему удается. На одном моторе, без приборов, не имея опыта в управлении самолетом, старший лейтенант Кононов перетянул линию фронта и кое-как посадил СБ. Он спас и машину, и своих товарищей.
— Тот, кого ты ищешь, убит, — сказал он. — Кажется, за воровство. Одним из людей Сэмунда. Зовут его Одд сын Равна с Мера. Но он великий воин и ночует в покоях ярла, так что ты к нему и близко не подойдешь.
Гест посмотрел на Рунольва, тот разочарованно склонил голову набок.
Полк нес большие потери. Война безжалостно вырывала из наших рядов верных боевых друзей, замечательных советских людей. Тяжело было сознавать, что так неудачно окончен еще один день. А что же будет завтра?
— Ничего себе новость. Но я пришел не затем, чтобы услышать, чего я не могу. Где мне найти этого Одда и заплатит ли он выкуп за убийство?
Рани ответил на второй вопрос:
— Нет.
Об этом и думал командир полка Крохалев, устало шагая с аэродрома. Сегодня ему хотелось бы пораньше добраться до кубрика, чтобы немного отдохнуть. Но сразу уходить нельзя, нужно поговорить с летчиками. Так уж заведено в авиации: как бы ни закончились полеты (удачно или неудачно), их нужно разобрать: подвести итоги, проанализировать ошибки, поставить новые задачи. Разбор — это боевая школа для всех авиаторов.
Гест спрыгнул с бочки, забегал кругами по палубе.
— Что это с ним? — спросил Рани, имея в виду Рунольва, который стал перед ним и вынудил поневоле попятиться. Рунольв же шагнул ближе, упорно таращась на него, совершая непристойные телодвижения и размахивая руками. Гест заметил, что происходит, подошел. Он успел разглядеть, что корабль готов к отплытию, и спросил:
— Ты снимаешься с якоря?
— Сегодня мы разгромили танковую колонну, уничтожили несколько сот гитлеровских солдат, — неторопливо говорил Крохалев на разборе. — Но это не очень радует нас. Слишком дорогой ценой досталась нам победа. В боях мы потеряли одиннадцать экипажей. Если так пойдет дальше, через неделю у нас не останется ни одного летчика.
— Да, — ответил Рани. — Как только задует попутный ветер.
— Это из-за меня?
Рани промолчал.
Командир обвел сидящих медленным взглядом. Лица у всех были сосредоточены и суровы.
— К тому же ты без оружия, — заметил Гест. — А вахтенный твой спит.
— Ты о чем?
— По-моему, Рунольв имеет в виду, что тебе известно про этого Одда что-то такое, о чем ты не хочешь нам говорить.
— Нужно менять тактику действий, — продолжал Крохалев. — Будем наносить удары с пикирования. Ведь первая эскадрилья уже имеет в этом небольшой опыт. Что вы думаете на этот счет?
— Я знаю, кто ты, — ответил Рани. — Ты исландец. И зовут тебя не Хельги, а Торгест сын Торхалли. Ты убил Вига-Стюра, и врагов у тебя больше, чем у кого-либо другого.
Гест сказал, что для него это не новость.
— У Одда в городе есть женщина, — продолжал Рани. — Он ходит к ней наперекор воле ярла, ведь супруг ее тоже служит в ярловой дружине. Больше я ничего сообщить не могу, так как ничего больше не знаю. А теперь вам пора уходить.
Эскадрилья капитана А. Я. Иванова летала на АР-2 — первых отечественных пикирующих бомбардировщиках. Перед войной эти самолеты только начинали поступать в полк, поэтому не все экипажи успели как следует их освоить. Они в основном бомбили цели с горизонтального полета, используя весьма неплохие летно-тактические данные новой машины.
Гест усмехнулся.
— Ари не был вором, — сказал он, кивнул Рунольву и спустился в лодку.
На следующее утро воздушные разведчики обнаружили у входа в Рижский залив около тридцати вражеских транспортов, шедших под охраной боевых кораблей. На задание вылетели две группы: Иванова — на АР-2 и Сыромятникова — на СБ. Прикрываясь облаками, самолеты зашли со стороны моря и с высоты тысяча пятьсот метров атаковали конвой. Когда ведущий вошел в пике, на замыкающее звено старшего лейтенанта Н. Д. Лебедя напали четыре \"мессера\". Штурманы и стрелки-радисты огнем пулеметов отбили их атаку. Но едва экипажи успели сбросить бомбы, как были вторично атакованы фашистскими истребителями. Самолет старшего лейтенанта А. Т. Добросельского задымил и начал отставать. За ним сразу же увязался Ме-109, чтобы добить его. Спасая товарища, Лебедь резко развернул машину и пошел на \"мессера\" в атаку. Немец не ожидал такого оборота и растерялся. В эти мгновения штурман старший лейтенант Г. С. Бажанов и воздушный стрелок-радист сержант В. К. Павлов обрушили на него всю мощь своего огня. \"Мессершмитт\" загорелся и, оставляя шлейф черного дыма, пошел к воде. Добросельский дотянул подбитый самолет до берега и посадил его на остров Эзель. Старший лейтенант Лебедь сделал над ним два круга и, убедившись, что экипаж товарища жив, ушел на свой аэродром.
Кнут священник в ту ночь не вернулся. И на следующий день тоже. Гест ничего не предпринимал. Лежал в постели, не вставая. Белые просторы расстилались под закрытыми веками, пелена, как в тот раз, когда мысли оцепенели, все та же слабость, думал он, и толку от этих мыслей нет никакого, они разили его будто камни, размягчали, он мерз и не вставал.
Регулярно заходил Рунольв, сидел на табурете возле Гестовой постели, большой, укоризненный, клал на колени блестящий священников меч и разглядывал его как настольную игру, медленно вытаскивал из ножен и снова прятал, вытаскивал и прятал, вытаскивал и прятал. Кроме того, пытался накормить Геста. Но тот от еды отказывался, пил тоже мало, а говорил еще меньше, даже когда Рунольв тряс его и рычал, лихорадочно и красноречиво размахивал руками, зажимал себе нос, показывая, что от него воняет. Однако ж Гест не вставал.
Постепенно, по крупицам накапливался боевой опыт. Экипажи стали все яснее понимать, что находчивость и хитрость в сочетании с отвагой и взаимной выручкой позволяют побеждать даже сильного противника. Летчики убедились и в другом: хотя пикирование и сложный вид боевого применения, но им нужно непременно овладеть. Оно не только обеспечивает точность бомбометания, но и значительно повышает обороноспособность экипажа бомбардировщика.
Мысли его были мучительны и тягостны, Ари легко, словно перышко, перелетал через ручей, Халльбера, стоя на берегу, смеялась, а Стейнунн возгласами ободряла брата; Ари, которого преследовали призраки Хавглама и который принял крещение, не имея от него никакой выгоды, может, в Гесте копилась сила Господа, а может, справедливое негодование Форсети или все та же болезненная слабость.
Так минула неделя. Наконец-то вернулся Кнут священник и нашел его запущенным и исхудалым, засуетился, дал ему попить.
Боевой опыт старших товарищей настойчиво изучали и перенимали молодые летчики. Умело и бесстрашно сражался с врагом экипаж молодого коммуниста Г. Д. Дореули. Штурманом у него был младший лейтенант Д. Г. Колчин, стрелком-радистом сержант П. Д. Севастеев. Десятки раз летали эти воины в глубокий тыл врага на воздушную разведку, много раз обрушивали смертоносный груз на корабли и танки, на морские и наземные объекты противника. Слава о младшем лейтенанте Дореули и его экипаже облетела всю Балтику.
— Ты чего разлегся тут как сущая развалина?
Гест ответить не смог. Но вскоре обнаружил, что и с клириком что-то произошло, он уже не казался до смерти перепуганным, хотя руки его по-прежнему непрерывно отирались друг о друга. И, в конце концов, спросил:
— Скажи, дети — святые?
Вот что писал им в своем приветствии секретарь ЦК КП(б) Эстонии К. Сярэ в августе 1941 года:
Кнут посмотрел на него:
— И дети, и взрослые суть твари Божьи. Но святы лишь очень немногие, например Дева Мария, или святой Андрей, или святой Георгий… Правда, дети не грешат так, как взрослые, ты это имеешь в виду?
— Возможно. — Гест закрыл глаза. — Только вот не знаю, на что Господу опереться, коли в детях нет святости.
\"Экипажу летчика комсомольца товарища Г. Д. Дореули! Народ Советской Эстонии, борющийся вместе с героической Красной Армией и Красным Флотом против озверелых фашистских орд, с восхищением и благодарностью узнает о подвигах славных балтийцев-летчиков, без промаха разящих врага.
На миг оба умолкли, слушая ворчание Рунольва.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал клирик, встал и вышел вон.
В боях против фашистских головорезов, разбойничающих на эстонском участке фронта, почетное место принадлежит вам и вашему экипажу: штурману Колчину и стрелку-радисту Севастееву. Фашистские самолеты, сбитые вами, вражеские танки, орудия, автомашины, сотни гитлеровских бандитов, уничтоженных вашим метким огнем, приближают победу над врагом, ускоряют полный разгром и истребление гитлеровских полчищ, вторгшихся на советскую землю. Мужество и мастерство, проявленные вами, свидетельствуют о замечательных боевых качествах многомиллионного Ленинского комсомола, достойными сынами и воспитанниками которого являетесь вы и ваши друзья.
В ближайшие дни Гест медленно, но верно оклемался, снова встал на ноги. Но был печален, замкнут и никак не желал взбодриться, ничто не помогало — ни робкие увещевания Кнута, ни представления Рунольва, который, подражая ему, пронзительно рыдал и корчил плаксивые гримасы.
— Ты бы вернулся в Хладир, — говорил Гест.
Однако Рунольв смеялся, а Гест достал нож и занялся резьбою, вырезал орлиную голову, вроде той, что сделал дома, в Йорве, но у этой был только один глаз, на месте второго виднелась ямка. Рунольв вопросительно ткнул в нее пальцем. Гест объяснил, что вставит туда камень, может даже драгоценный. Рунольв схватил ножны клирикова меча, срезал красную стеклянную бусину и, точно сияющую драгоценность, протянул ему на большом куске грязной кожи. Гест покачал головой — красный глаз ему не надобен — и, желая порадовать Рунольва, в свою очередь протянул ему орлиную голову. Рунольв взять ее отказался, знаками изобразил, что Гест безнадежный, неправильный и несчастный, а резную голову зашвырнул в угол.
Я прошу вас передать всем летчикам вашей части и соединения искренние поздравления и горячую благодарность за ту героическую боевую работу, которую они ведут, уничтожая врага.
Потом пошел, достал голову из угла, смиренно поблагодарил, несколько раз проведя ладонью по груди и склонив свою большую голову — дескать, вот, возьми ее, пожалуйста. И тут Гест наконец рассмеялся.
— Ты выяснил, где живет та женщина, к которой ходит Одд сын Равна? — спросил он.
Рунольв встрепенулся, потащил его наружу. Гест остановил его, спросил:
Свободный эстонский народ, вместе с вами отражающий нападение гитлеровских бандитов, уверен в победе.
— Как ты это узнал?
Рунольв зашевелил губами. Оба снова рассмеялись. Гудлейв что-то испуганно крикнул в потемках. Гест вырезал рыбу, длинную, в палец толщиной, с чешуей и плавниками, с зелеными глазами-бусинами от Кнутовых ножен, сделал в хвосте проушину и продел в нее кожаный шнурок. Эту рыбу он вручил Рунольву, и тот немедля повесил ее на шею, знаком показав, что рыба нравится ему куда больше, чем одноглазая орлиная голова.
Бейте врага еще беспощадней, уничтожайте его всюду, где бы он ни появился.
Гест снова облачился в конюховы обноски и собрался в город, Рунольв хотел было идти с ним, но Гест ткнул пальцем в рыбину и тоном, не терпящим возражений, велел остаться здесь.
Он вышел из конюшни — все вокруг заливал пепельно-серый осенний свет, в воздухе, точно мучная пыль, мельтешили крохотные снежинки. Очутившись на городских улицах, он потолковал с несколькими торговцами, со знакомым корабелом и его подмастерьями, заглянул в трактир, куда обычно захаживали дружинники, послушал излияния посетителей, завел дружелюбную беседу с молодой женщиной, той, которую намедни избили курицей. Теперь следы драки почти изгладились, осталось всего несколько царапин, она вновь сияла той равнодушной красотой, которая делала ее совершенно неотразимой. Когда Гест покинул трактир, уже настала ночь, меж домами по-прежнему вихрилась снежная крупа, город спал. Но Рунольв стоял в конюшне, словно караульщик, поджидал его и хотел сразу же увести обратно в город.
Победа будет за нами, фашисты будут истреблены до конца.
— Не сегодня, — устало сказал Гест, направляясь к лестнице.
Однако Рунольв все-таки вытащил его наружу и замахал руками, показывая на луну, сиявшую над лесистым кряжем на востоке. Гест сказал, что ничего не понимает. Тогда Рунольв привел его в церковь и настойчиво постучал по резному деревянному календарю, который Гест когда-то смастерил для Кнута. И тут до Геста дошло.
Секретарь ЦК КП(б) Эстонии
— Нынче вечером Одд в городе?
Рунольв кивнул и с гордым спокойствием поднял вверх сперва четыре пальца, потом пять и снова четыре.
— Он будет в городе сегодня или в ближайшие четыре-пять дней, а затем снова исчезнет?
Рунольв закрыл глаза: мол, как хорошо, что недогадливый исландец наконец-то сообразил, в чем дело.
К. Сярэ\".
Они взяли оружие и задворками, перелезая через заборы, пробираясь через свинарники и загоны, двинулись в город. По дороге им не встретилось ни единой живой души, тут и там попадались догоревшие факелы, иные еще рассыпали последние искры, из некоторых домов доносились голоса, а большей частью слышался лишь плеск волн у Эйрара.