Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– Тут и знать нечего, – говорит Парсифаль. – Выглядишь ты потрясающе. Мы с тобой команда. Ты все сделаешь прекрасно. Следуй моим указаниям, вот и все.

И он берет с гримировального столика и сует ей в руки золотисто-черный тюбик губной помады.

– Но должна же я знать суть фокуса, – говорит Сабина, крася губы алым.

В заднюю дверь без стука залетает молодой человек в очках с металлической оправой и с наушниками на голове. Он бешено таращит глаза.

– Туда, немедленно! – говорит он, указывая на дверь. – Простите, но больше тянуть нельзя!

– Идите, идите, – говорит Фан, поспешно целуя их обоих. – А мне еще на место сесть надо. – И он уходит.

Парсифаль надевает смокинг и, вынув из кармана платок, вытирает пот со лба.

– Нам пора, – произносит он.

Он не обращает эти слова к Сабине, он шепчет их в пространство. Он берет ее за руку и ведет через задний коридор к кулисам. Они стоят там рядом в темноте, как стояли уже тысячи раз. Больше Сабина ни о чем не спрашивает. Слишком поздно. Обсуждать что-либо перед выходом на сцену – невозможно. Но Парсифаль поворачивается и обхватывает ладонями ее лицо. Он целует ее и говорит: «Запомни это, хорошо? Ты будешь в восторге».

Сабине еще никогда не случалось выходить на сцену без предварительных репетиций, не изучив фокус вдоль и поперек после месяцев тщательных тренировок. Ей вспомнился тот вечер в «Волшебной шляпе», когда он впервые вызвал ее, официантку, разносившую коктейли «Манхэттен», на сцену, выудил из глубины зала. Тогда она пошла за ним, слушалась его, как слушаются партнера в танце. Теперь же в «Волшебном замке» в непроглядной темноте Парсифаль берет ее руку. Они переплетают руки, тесно прижимаются друг к другу, как всегда делали перед выходом, желая друг другу удачи. Он ведет ее на сцену.

Стоит Парсифалю и Сабине лишь ступить на полированные доски сцены, как на них обрушивается мощный поток света. Разглядеть можно только друг друга, а о количестве публики Сабине говорит только рев зала – он громче, чем даже в Лас-Вегасе, хоть это и невозможно, потому что ни один зал в «Замке» не вместит столько публики, как «Сэндс». Публика вопит, выкрикивая его имя. Люди бьют в ладоши, топают ногами, шум стоит такой, словно разваливается в воздухе самолет.

Парсифаль вздымает руки, успокаивая аудиторию. Лучи софитов отражаются от его ладоней.

– Спасибо, – скромно говорит он, и по голосу слышно, что он искреннее потрясен приемом. – Меня зовут Парсифаль. – Публика вновь разражается воплями. Он ждет, качая головой. – А это моя прелестная ассистентка и моя жена Сабина.

Она косится на него, слыша, как публика скандирует ее имя. Никогда еще Парсифаль не представлял Сабину как свою жену. Она уже успела напрочь позабыть, что они в браке. Парсифаль поднимает вверх ее изящную руку, и Сабина кланяется публике и ему. Ее кожа сияет в красноватом свете софитов, отраженном от костюма цвета морской волны.

– Сегодня… – произносит Парсифаль, но рев публики не дает ему говорить. – Пожалуйста, – просит он, – пожалуйста. – Зал успокаивается, но спокойствие это зыбко. Воздух словно наэлектризован, любое слово способно привести к новой вспышке, – Сегодня я попробую выполнить фокус, который, насколько мне известно, еще не делал никто и никогда.

Осознание того, что они присутствуют при историческом событии, приводит зрителей в восторг. Они выражают свою любовь с таким энтузиазмом, что Сабину это даже пугает.

Парсифаль поднимает руки:

– Фокус этот во всех отношениях чрезвычайно сложен, и, если вы желаете, чтобы он получился, я настоятельно прошу вас соблюдать полнейшую тишину.

Зал смолкает мгновенно, словно щелкнули выключателем. В тишине слышится только напряженное дыхание толпы. Парсифаль делает знак Сабине выйти вперед.

– Сабина, – произносит он.

Сабина не знает, что ей нужно делать и что должно произойти. А вдруг фокус предполагается проделать с ней самой? Что, если придется пройти сквозь Парсифаля, быть разрезанной на куски или подняться в воздух? Сабине тревожно, но не страшно. Она знает свое дело. Она знает его каждой клеточкой своего тела – и знает Парсифаля. Сабина проходит вперед, он за ней. До этой секунды она не замечала стола на середине сцены. Стол обыкновенный, не бутафорский. Высотой ей по пояс, на тонких ножках и с тонкой, но прочной столешницей не больше конверта для грампластинки. Скромные размеры стола должны убедить зрителей, что прятать тут нечего. А уместиться здесь может разве что колода карт – вот, кстати, и она.

Так это будет карточный фокус?

– Пожалуйста, возьми эту колоду, – говорит Парсифаль.

Сабина повинуется. Колода нетронутая, в запечатанной целлофановой обертке.

– Колода свежая, не крапленая?

– Да, – отвечает Сабина и показывает колоду зрителям. Никогда в жизни Парсифаль не использовал крапленые карты.

– Пожалуйста, распечатай колоду и удали джокеров.

Сабина находит наклейку и, подцепив ее ногтем большого пальца, разрывает обертку. Вынув карты, бросает на пол обертку и джокеров.

– Теперь перетасуй колоду.

Парсифаль отходит в сторону, и Сабина начинает тасовать карты. Она рада, что не так давно тренировалась. Она ждет знака – руки, прячущейся в карман, носка правой ноги, разворачивающегося внутрь, – но знаков Парсифаль не подает. Сабина не знает, как требуется подтасовать колоду, и не подтасовывает никак – карты просто красиво летают в ее руках. Когда она заканчивает, раздаются негромкие аплодисменты, но Парсифаль обрывает их строгим взглядом. Сабина аккуратно кладет колоду на середину стола.

В шоу всегда должно быть место шутке. Но для карточного фокуса Парсифаль держится как-то слишком торжественно. Когда Сабина с улыбкой поворачивается к нему, она видит Парсифаля таким, каким он был перед тем, как исчезнуть в аппарате МРТ. Таким, как в ночь, когда умер Фан. Он бледен, лицо блестит от пота. Сабина замечает вздувшиеся вены на его висках. Она тянется к нему, хочет коснуться, но Парсифаль отмахивается. «Тихо», – говорит он как бы через силу.

Парсифаль поднимает правую руку, словно держа в ней стальную балку. Рука дрожит под тяжестью невидимого груза, а затем медленно опускается на колоду и легонько постукивает по верхней карте – раз, другой, третий. Парсифаль делает паузу, чтобы перевести дыхание. Сабине хочется сказать ему: брось, что ты там ни задумал, брось это! Но она ассистентка и обязана ждать его знака. Он в четвертый, последний раз стучит по колоде. Вздыхает и улыбается, легкой, усталой улыбкой. Вынимает платок, вновь вытирает пот с лица и любезно кивает в черную бездну зрительного зала – ведь где-то там прячутся Джонни Карсон и Фан.

– Открой верхнюю карту и покажи ее, пожалуйста, публике, – говорит он Сабине.

Сабина не знает фокуса, но знает законы шоу. На секунду рука ее зависает в воздухе, словно ассистентка боится вытащить что-то страшное. Она берет карту, выставляет перед собой, поводит ею слева направо, словно огромная далекая людская масса и впрямь способна разглядеть в темноте маленький кусочек картона.

– Червовый туз, – объявляет она, кладя карту на стол лицом вверх.

– Вторую карту, пожалуйста.

Колода не подтасована. Подтасовать ее могла только Сабина, но она этого не делала. Она поднимает вверх вторую карту.

– Трефовый туз.

В публике поднимается гомон, утихомирить который не под силу даже Парсифалю.

– Третью карту, пожалуйста, – просит он слабым голосом.

Публика ждет, и Сабина не торопится. Никогда еще она не открывала карту так медленно.

– Бубновый туз.

Публика ахает, и вместе с нею ахает Сабина. Зрители поднимаются с мест. Она чувствует, как они трепещут, как тянутся к сцене. Ее рука тоже дрожит. Сабина знает толк в фокусах, но сейчас никакого фокуса не было. Сделать что-то с колодой она просто не могла.

– Четвертую карту, пожалуйста, Сабина!

Она открывает карту, не веря собственным глазам. Публика накатывает на них, как волна. Люди прыгают на сцену и поднимают в воздух Парсифаля. Они уже знают ответ. Сабине нет никакой нужды произносить это вслух, но она повторяет вновь и вновь: «Пиковый туз, пиковый туз!» Кто-то вырывает карту из ее рук. Парсифаль исчез – толпа выносит его на плечах. Он оборачивается и хочет помахать ей, и Сабина машет ему – до свидания! Стол перевернут. Все вокруг усыпано картами.



– Сабина! – позвал голос. Чья-то рука трясла ее за плечо. – Сабина, проснитесь!

– Китти?

– Папа приехал.

Го включил лампу у ее изголовья. Сабина приподнялась на локте. На мальчике были спортивные штаны и футболка с мистером Бабблом. Волосы взъерошены со сна.

– Ваш отец здесь? – Ей снился Парсифаль. Как будто она и он выступают в волшебном шоу.

– Он там, в кухне с мамой. Вам надо пойти к ним. Вам надо с ними поговорить.

Сабина поднялась с кровати, полезла было в шкаф за халатом, но Го схватил ее за руку и потянул прочь из комнаты. Парсифаль был с Фаном, и оба они были счастливы. И такая масса цветов вокруг.

– Идемте же, – торопил Го.

Неверными шагами Сабина поплелась в пижаме по темному коридору. Без халата в доме было холодно. Из экономии Дот на ночь ставила термостат отопления на низкую отметку.

– Я этого не потерплю!

Это был Говард – и говорил он слишком громко для столь позднего часа. Как Сабина раньше его не услышала и как могла Дот спокойно спать, не слыша его и сейчас? Голос Говарда поднял тех, кто слушал его изо дня в день, но тех, кто к нему не привык, не разбудил.

– Езжай домой, – устало сказала Китти.

Гай застыл в коридоре, у самой двери в кухню, в одних белых спортивных штанах. Свет из двери озарял его лицо, точно мальчик стоял перед киноэкраном. Гай смотрел туда. Он дрожал и был смертельно бледен.

– Идите туда, – сказал Гай, заметив Сабину. Она положила руку на голое плечо мальчика, и тот прислонился к ней. От него еще исходил теплый запах сна. – Он убьет ее, – прошептал Гай ей на ухо, как будто по секрету.

Они смотрели на Китти и Говарда, который, судя по всему, считал, что в доме, кроме него и жены, все спят.

– Никто никого не убьет, – сказала Сабина.

Мысли в голове не путались, страха не было. Парсифаль сказал, что с Китти все замечательно, сказал с такой уверенностью, что не поверить ему было невозможно. Говард – стареющий хулиган, не страшный противник. Куда ему с ней тягаться. Сабина шагнула вперед, оставив мальчиков жаться в дверях.

Китти сидела за столом, закрыв лицо руками, Говард стоял возле нее, постукивая по столу лезвием ножа в десять дюймов длиной. Бутафорских ножей Сабина повидала на своем веку не меньше, чем настоящих. Были ножи в резиновыми гнущимися лезвиями, были с лезвиями складными, уходящими в рукоятку так, что казалось, будто нож вонзился в тело. Ни в кино, ни в шоу иллюзионистов без таких не обойтись.

– Слушайте, Говард, – сказала Сабина и потерла глаза. – Вы весь дом перебудили.

Он повернулся и уставился на нее. Такую ярость Сабине приходилось видеть лишь на лицах подростков, рыщущих по Лос-Анджелесу. Говард наставил на нее нож.

– Идите спать!

Китти отняла руки от лица. Она плакала – сейчас или раньше. Из крохотной царапины у нее на щеке текла кровь. Кровь. Такая неправдоподобно красная, из такого аккуратного надреза, что Сабина подумала – это наверняка подделка, как и нож. Она заберет Китти с собой, увезет в Лос-Анджелес ее и детей. Вот он, ответ. Глядя на щеку Китти, на Говарда, на все ту же злополучную кухню, Сабина ясно это поняла. Хватит!

– Иди в постель, – сказала Китти. – И мальчиков уведи.

Сабина покачала головой:

– Никуда я не пойду.

Она подошла к Китти, взяла стул и села рядом.

– Дай-ка я погляжу, что у тебя с лицом.

Сабина приподняла подбородок Китти.

– Со мной все в порядке. Честное слово!

– Черт, вы меня слышали вообще? – рявкнул Говард Плейт.

– Отлично слышала, – ответила Сабина, не отрывая взгляда от Китти. С минуту она рассматривала ее лицо, потом приложила к царапине салфетку.

Ухватив Сабину за плечи, прикрытые белым хлопком пижамы Фана, Говард рывком поднял ее на ноги. Ворот пижамы натянулся, и голова Сабины запрокинулась и тут же мотнулась обратно. Нож, небрежно болтавшийся в руке Говарда, мог с легкостью пропороть ей кожу, но пропорол только рукав. Сабина услышала, как мальчики в коридоре громко охнули. Сколько было в ее жизни бутафорских ножей – ножей, которыми не вскрыть даже конверта. Все это продолжение сна, не иначе. Или до того она бодрствовала, но сейчас заснула. Костяшки пальцев Говарда уперлись Сабине в ключицу, в мягкую кожу шеи.

– Говард… – Китти тоже встала.

– А ну слушай меня! – заорал Говард.

Он толкнул Сабину так, что она отлетела к холодильнику, и тут же отряхнул руку, словно ему и прикасаться к ней было противно. С холодильника на пол посыпались магнитики, четыре магнитика в форме фруктов.

Сабина, задыхаясь, оттянула вниз ворот, поправила пижаму. Еще никто и никогда не хватал ее и не толкал.

– Вам лучше домой уехать, – сказала она и закашлялась.

– Я и уеду домой, – сказал Говард. – И семью свою заберу!

Он был на взводе, как возбужденная публика на шоу. Говард тихонько трясся, будто прилагая чудовищные усилия, чтобы не убить ее на месте.

– Они с вами не поедут, – сказала Сабина.

– Они сделают так, как я им велю! – Говард Плейт смотрел на нее так, будто только сейчас смог ее хорошенько разглядеть. Он тоже задыхался. – Зачем вы здесь? Разве я не сказал, чтоб вы убирались и оставили нас в покое?

Может быть, он готов их убить. Может быть, уход Китти взбесил его так, что он себя не помнит, а только что увиденный сон был грезой, а не пророчеством? С Китти все замечательно. Сабина хотела попробовать заболтать Говарда, но, открыв рот, не нашла что сказать. Она боялась его. Раньше Сабине не приходило в голову, что вот так все может и закончиться. Она в Небраске, на кухне, где однажды уже произошло убийство. О чем она только думала?

– Они хотят сегодня же вернуться домой. Мои сыновья хотят домой. Господи, да почему вообще я должен вам это объяснять!

Возможно, он намеревался грохнуть по столу кулаком, но забыл, что все еще сжимает нож, а возможно, и вправду хотел всадить нож в дерево – и всадил. Лезвие с глухим стуком вошло в столешницу и осталось торчать в ней – кадром из старого вестерна про ковбоев и индейцев. От этого звука Китти вздрогнула, и на кухне воцарилась тишина.

И пока каждый ждал, как поступит другой, в кружок света шагнул Гай – полуголый, обхватив руками худенькие плечи. Спортивные штаны, растянувшиеся после сотен стирок, висели на узких бедрах и цветом были уже, строго говоря, не белые, а светло-светло-серые. Гай держался без своей обычной бравады и самоуверенности, но его юное и прекрасное тело невольно приковало взгляды всех на кухне. От полуобнаженного мальчика исходило волшебное сияние, как от его дяди Парсифаля в тот вечер, когда он выступал на шоу Джонни Карсона. Гай зашел на кухню так тихо и смиренно, словно хотел не остановить ссору, а предложить себя в качестве жертвы. Вслед за младшим братом в двери показался и Го. Он лишь шагнул на кухонный линолеум и остановился. Гай тихо двинулся вперед – без одежды мальчик словно обрел способность двигаться бесшумно. Даже звука шагов не было слышно.

– Идите к себе в комнату, ребята, – сказала Китти. – Все будет хорошо.

Гай кинул взгляд на нож. Двумя пальцами тронул рукоятку, проверяя, насколько прочно вошло лезвие в древесину.

– Уйдите отсюда, – сказала Сабина.

Ей не нравилось, что Гай стоит рядом с ножом.

– Поздно же, папа, – сказал Гай, как будто все дело было в том, что они спали, а отец их разбудил.

– Вот и марш обратно в постель! Нечего по дому нагишом расхаживать! – сказал Говард.

Подойдя к Гаю, Китти обняла его, провела рукой по гладкой коже спины.

– Я пойду уложу их, – сказала она, протягивая руку подошедшему Го. Сейчас это были дети, заспанные, полуголые.

– Большие уж, сами спать лягут, – огрызнулся Говард как-то неуверенно, без прежней злобы. Он поглядел вслед удалявшейся жене. – Возвращайся, когда разберешься с ними.

Китти остановилась и обратила к мужу свое красивое лицо, внезапно ставшее спокойным и уверенным. Что бы только что ни происходило, сейчас закончилось благодаря Гаю, каким-то образом разрядившему обстановку.

– Я иду спать, – объявила мужу Китти. – Поговорим позже.

И вместе с мальчиками она скрылась в коридоре.

Говард Плейт бросил взгляд на Сабину. На кухне они остались вдвоем. Говард брезгливо покачал головой:

– Вечно она на меня плюет!

– Поздно, – сказала Сабина.

Говард принялся растирать ладонями голову и лицо, словно пытаясь разогнать кровь, омывающую его мозг.

– Я же только хотел, чтоб они домой вернулись. Им дома быть надо. Я уже лег и хотел, чтоб жена была рядом и дети тоже. – Он обвел глазами кухню, словно пытаясь понять, откуда, с какого места все пошло не так, а разговор о том, где кому полагается спать, вылился во что-то совершенно незапланированное. – Вы не можете ей указывать. Она не должна вас слушать.

Сабина кивнула. Для споров время было не подходящее. Задняя дверь рядом, секунда – и он исчезнет.

– Ладно, – проговорил он. – Ладно. Скажите ей, чтоб утром, как встанет, сразу же мне позвонила.

– Скажу, – согласилась Сабина.

Говард Плейт без куртки, с непокрытой головой шагнул в непроницаемую белизну завывающей метели, о которой Сабина, до того как открыла дверь, даже и не догадывалась. Закрыв дверь, она увидела, что ее голые ноги запорошены снегом, и щелкнула замком. Видеть дорогу в такую погоду невозможно. Он может заехать в кювет; а если машина застрянет, забуксует, разбрасывая грязь и мерзлый снег задними колесами, и он решит идти пешком, то далеко ли сможет пройти без куртки? Как долго выдержит Говард Плейт, бредя по улочкам Аллайанса, прежде чем ляжет в снег отдохнуть на минутку и превратится в ледышку? И все станут вспоминать этот вечер, и то, в каком безумии он, должно быть, пребывал, если бросился на улицу без куртки в такую погоду. Люди замерзают насмерть сплошь и рядом, но этого никогда не происходит в тот день, когда ты от всей души желаешь кому-то: «Хоть бы замерз насмерть!»

Вернувшись в кухню, Сабина, крепко ухватив нож за рукоятку, выдернула его из столешницы и положила обратно в ящик, чтобы торчащее из дерева лезвие не стало первым, что увидят обитатели дома, придя сюда утром завтракать. Она потерла пальцем оставшуюся на столе бороздку. Еще один памятный знак.

Помнишь ту ночь, когда Говард приехал и воткнул нож в кухонный стол?

Сабина направилась к себе в комнату, но машинально, по привычке завернула не направо, а налево. Мальчики приподнялись на локтях на своих постелях. Они моргали, силясь разглядеть ее в темноте.

– Ушел он? – спросил Го.

– Домой отправился, – ответила Сабина. – Все хорошо.

Солгать им было на удивление просто. Они хотели верить, что все будет хорошо, а она хотела, чтобы они верили в это.

– Нам показалось, что дверь хлопнула, – сказал Гай. – Он как, ничего?

– Успокоился, по-моему.

Ей хотелось добавить: «Благодаря тебе», но Гая могло совсем не обрадовать то, что по существу, он прогнал отца.

– А бабушка так и не проснулась?

Сабина покачала головой.

– А вот теперь спать.

Она подошла к кровати Гая, а затем – к кровати Го, поцеловала обоих в лоб, хоть подобные нежности и были им не по возрасту. В такую ночь можно.

– Спокойной ночи, – сказал Го.

– Спокойной ночи, Сабина, – сказал Гай.

Сабина тихо попятилась к двери и вышла, прикрыв ее за собой. Ей хотелось верить, что мальчики уже спят, что заснули мгновенно, успокоенные ее словами.

В гостиной лежала, глядя в потолок, Китти.

– Как твой порез? – спросила Сабина.

– Не надо было мне тебя с Говардом оставлять.

– Все прошло отлично. Он тихо-мирно убрался. – Наклонившись к Китти, она вгляделась в ее лицо. Большим пальцем провела по заплаканной щеке. Ничего страшного. Зашивать, по крайней мере, не потребуется.

– Никуда от него не деться, – сказала Китти, похоже решившая посвятить остаток ночи мучительным раздумьям о своей жизни.

– Есть куда, – сказала Сабина. Сев рядом, она взяла золовку за руку. – В Калифорнию он не потащится.

– Повезло тебе, – задумчиво протянула Китти. – Видать, очень ты ему не понравилась.

– Я хочу, чтобы ты и мальчики уехали в Калифорнию вместе со мной.

Единственное, чего Сабина не могла понять, – как эта мысль не пришла ей в голову раньше.

Китти вскинула на нее глаза:

– Уехать из Аллайанса?

– И немедленно.

Китти села и положила подушку себе на колени. Она должна была уехать вместе с братом. Должна была стать ассистенткой фокусника, увидеть океан.

– Бросить маму и Берни?

– Будешь часто навещать их.

– О господи, – вздохнула Китти. – Не знаю даже… – Она покосилась на Сабину. – Я ведь уже не девочка. Даже не знаю, как это можно – сняться с насиженного места, всю жизнь поменять. – Потянувшись к Сабине, она коснулась ее щеки. Ладонь Китти была прохладной, как свежий древесный листок. – Вот ждешь, ждешь, чтобы что-нибудь произошло, а когда наконец это происходит, то не знаешь, что делать.

Сабина зажмурилась и поцеловала Китти. Хотелось верить, что поцелуй вышел бы куда лучше, не будь она такой усталой.

– Не обязательно решать прямо сейчас, – шепнула Китти. – Не уезжать же посреди ночи.

Сабина покачала головой:

– Это хорошее предложение. И завтра оно хуже не станет.

Она встала, и Китти тоже встала. Вместе они убрали одеяла. Теперь постель была правильного размера, и Сабина обняла Китти и прижала ее к груди. Вот оно – то, о чем ей все твердили, от чего она отказалась ради Парсифаля, даже не успев толком узнать. Китти уткнулась лицом ей в шею:

– Я сейчас засну.

И тут Сабина вспомнила, о чем хотела ей рассказать.

– Только вот еще что, – шепнула она. – Мне сегодня совершенно невероятный сон приснился. Про Парсифаля и Фана. Я сны никогда не запоминаю, но этот до сих пор перед глазами стоит.

– Расскажи, – проговорила Китти из глубокого колодца сомкнутых рук Сабины. – Мне они все время снятся.



Рано утром в день свадьбы Берти и Хааса Аллайанс накрыло пушистым белым покрывалом в два дюйма толщиной. Обновленный снег сиял свежестью. К семи снегоочистители вернулись в свои ангары, а к восьми выглянуло солнце, и безоблачно-синее небо раскинулось над простором от Вайоминга до Айовы. Окруженная бушующим морем родственников Берти старательно наслаждалась днем, которому предстояло стать самым счастливым в ее жизни. Через две недели ей должно было исполниться тридцать. Берти принадлежала к поколению, которое еще помнило, что на свадьбу обязательно надо надеть что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы и что-то голубое. Здесь были все преподаватели и обслуживающий персонал Эмерсоновской начальной школы, а также средних и старших классов, в которых Хаас преподавал химию, и гости из Академии Сент-Агнес. Приехали двоюродные и троюродные братья и сестры из Хемингфорда и Скотсблаффа, двое родственников из Шеридана, что в Вайоминге. Брат Эла Феттерса Росс с женой приехали аж из канзасской Топики, хотя многие годы от них не было ни слуху ни духу. Из всего семейства на церемонии отсутствовал лишь Говард Плейт, впрочем, его никто и не ждал.

Китти и Дот помогли Берти облачиться в платье, купленное ею в Линкольне более двух лет назад еще на помолвку. Сабина сделала невесте прическу. Берти хотела ради такого торжественного случая поднять волосы, но побоялась, что откроется бритый затылок со швами. Да и вообще, сказала она, Хаасу больше нравится, когда она распускает волосы.

– Три мои красавицы! – воскликнула Дот, глядя на двух своих дочерей и Сабину, которую теперь тоже к ним причисляла. – Все выросли, и все от меня уезжают.

– Выросли мы уже давно, – сказала Берти, покрывая губы блеском. – А что до второго пункта, то мы с Хаасом отправляемся в Сан-Франциско всего на пять дней.

– А я вообще никуда не уезжаю, – заметила Китти.

– Ты в Калифорнию переезжаешь. – Дот подняла трен платья Берти, встряхнула его и опустила.

– Я вовсе не сказала, что переезжаю в Калифорнию: ты перепутала! Вот что значит возраст, мама! Это Сабина уезжает в Калифорнию.

– А ты с ней едешь.

– Я сказала, что мы с мальчиками думаем съездить туда погостить.

– И хорошо бы подольше, – с надеждой добавила Сабина.

– Я еще не знаю, как получится, – сказала Китти.

– С Китти беда в том, что она сто лет будет думать, прежде чем решиться. Дай-ка мне пудру, пожалуйста! – Дот протянула руку к Сабине.

– Берти выходит замуж, – сказала Китти. – Давайте оставим Китти с ее бедами в покое хотя бы сегодня. Ладно? – Она пригладила фату к венку из белых шелковых роз на голове сестры. – Вот так. – Китти на шаг отступила. – Ну, полюбуйтесь!

Сабина вынула из холодильника букет ландышей. Все единогласно признали, что невеста выглядит великолепно.



– Мне полагается плакать, – шепнула Дот Сабине, усаживаясь на скамью, после того как проводила Берти по проходу к алтарю. – Ущипни меня, чтоб слезы пошли.

На свадебном обеде гостей угощали сэндвичами, нарезанными треугольниками, и снежно-белым свадебным тортом с розами из глазури. Музыкальное трио играло «Как прекрасен мир», а Берти с Хаасом танцевали свой первый свадебный танец в подвальном зале церкви. Хаас больше не казался робким. Он был счастлив. Дот танцевала со своим деверем Россом Феттерсом из Топики. Сабина танцевала с Гаем, а Го – со своей матерью, несмотря на то что по дороге мальчики твердо заявили, что больше одного танца присутствующие от них не дождутся. Танцы входили в программу развлечений – как и праздничное угощение с шампанским, хотя церемония происходила в час дня. Никто бы не заскучал, однако Берти еще неделей ранее попросила Сабину показать на свадьбе фокус.

– Не уверена, что это уместно, – ответила та.

– Всего один! – взмолилась Берти, сложив руки. – Все так порадуются!

– Но я ведь не настоящий фокусник, хоть и схожу здесь за фокусника. Я и самостоятельно-то никогда не выступала. Не думаю, что у меня получится.

– Ну, конечно же, у тебя получится, – сказала Берти. – А потом, будь Гай жив, он бы выступил. Держу пари, что ему захотелось бы показать фокус!

Да, он бы выступил. Он никогда не упускал случая продемонстрировать маленький пример волшебства. На их бракосочетании он вытащил Кроля из чаши для пунша – вот уж был фокус так фокус! Пришлось изготовить специальную чашу и специальный стол, а кролик в самый последний момент намок в пунше и предстал перед публикой липким и розовым с головы до хвоста. Все были в восторге.

– Всего один фокус! – молила Берти.

Сабина сжалилась над ней. Всю неделю она планировала показать номер с шариками и стаканчиками – сложную версию, в которой фигурировали полдюжины яиц и три живых цыпленка, благо раздобыть живых цыплят в Небраске труда не составляло. Но за день до свадьбы передумала.

Хаас вышел на середину танцпола. Одна стена зала была завалена грудами зимних ботинок и курток.

Из карманов торчали и вываливались шапки, перчатки и шарфы. Хаас прочистил горло:

– Люди, простите, минуточку! – сказал он.

Толпа танцующих, одетая в основном в темные костюмы и платья, заказанные по каталогу, подалась к нему. Казалось, такое неожиданное внимание ошарашило Хааса.

– Нам очень повезло сегодня, потому что у моей жены… – сделав паузу, он мотнул головой в сторону Берти, совсем недавно получившей возможность так называться, – имеется невестка, которая теперь и моя родственница, и это знаменитая фокусница Сабина Парсифаль, которая сейчас здесь, и мы попросили ее показать фокус! Сабина!

И Хаас легонько хлопнул в ладоши, задав тон вежливым аплодисментам.

Сабина вышла вперед, неся деревянный столик подходящей, как она посчитала, высоты. Подвести фокус не мог. Накануне она репетировала его весь день, снова и снова. Тасовала карты до боли в руках. И как бы ни перемешивала колоду, всякий раз получалось одно и то же. Фокус этот она не показывала никому, даже Китти. Возможно, не стоило демонстрировать карточный трюк гостям на свадьбе, да еще и в помещении церкви, но свадьба была не у кого-то, а у Берти, а фокус был лучшим из всех, что Сабина знала.

Она оперлась руками о стол.

– Я освоила его совсем недавно. Так что не судите слишком строго. Есть ли среди вас доброволец? Мне понадобится помощь.

Люди тянули руки. Они жаждали помочь. Гости, столпившиеся в зале полукругом, воздели ладони к флуоресцентным лампам – совсем как в школе, когда весь класс знает ответ. Сабина надеялась позвать Берти или Хааса, но те рук не подняли – слишком увлеклись держанием за руку друг друга. Хорошо бы было пригласить Дот, или Китти, или одного из мальчиков, просто чтобы рядом был знакомый человек, но это могло вызвать подозрения у публики. И выбор Сабины пал на девочку лет пятнадцати в лиловом вязаном платье и темно-синих лодочках, ходить в которых она, видимо, не привыкла. Чья-то дочка, худенькая, нескладная, за всю церемонию ни разу не улыбнувшаяся. Девочка выступила вперед – робко, не смея поверить счастью быть избранной.

– Как тебя зовут? – спросила Сабина.

– Лейни Коул, – сказала девочка, теребя прядь русых волос.

Из приглашений Сабине запомнилось, что Коулы – это двоюродные родственники из Вайоминга.

– Мы с тобой знакомы? – спросила Сабина.

– Нет, – ответила девочка, для убедительности помотав головой.

– Договаривалась я с тобой о чем-то заранее, может быть, давала деньги?

Лейни Коул покраснела и потупилась:

– Нет.

– Точно?

Девочка кивнула – и покраснела так, что Сабина решила оставить вопросы, побоявшись, что ребенка хватит удар прямо перед публикой.

– Ладно. Теперь я попрошу тебя взять эту колоду карт и хорошенько осмотреть. Скажи, надежно ли она запечатана, не подложено ли что-нибудь туда, и, если, на твой взгляд, все в порядке, вскрой колоду.

Лейни Коул изучила обертку с тщанием даже чрезмерным и, убедившись, что это самая и во всех отношениях обычная колода карт, вскрыла упаковку и передала карты Сабине. Та поблагодарила ее, бросила на пол джокеров и принялась тасовать карты, пока они не сделались теплыми и мягкими на ощупь. Публика взорвалась бурными аплодисментами. Сабина поклонилась.

– Вот. – Она опять отдала карты девочке. – Теперь ты перетасуй. Разбей колоду и положи карты на середину стола.

Лейни Коул весьма умело перетасовала карты и, трижды разбив колоду, положила на стол. Приятное лицо у девочки. Когда перерастет переходный возраст, наверняка будет хорошенькой.

– Отлично, – сказала Сабина. – А теперь не уходи. Наступает самый ответственный момент. Попрошу у публики тишины.

Так ли нужна была тишина? Действительно ли Парсифалю приходилось прилагать столь неимоверное усилие, чтобы постучать по колоде? Сабина не знала. Но она полагала все это частью фокуса, хотя и обнаружила, что можно постучать по колоде самым небрежным образом, при любом шуме, совершенно ни о чем не думая, – и тузы все равно устремятся к верху колоды, как лошади к стойлу. Утром она проделала это, даже не вылезая из душа, мокрыми руками. Проделала с блеском. Сабина стиснула зубы, прикрыла глаза и четыре раза стукнула по колоде – несильно, но грозно. Затем открыла глаза, как будто очнувшись после долгого забытья. Удовлетворенно кивнула, сделала шаг назад.

– А теперь, – велела она Лейни, – переверни верхнюю карту и покажи ее публике.

Червовый, трефовый, бубновый, пиковый. Рука Сабины притянула тузы, словно магнит.

Зрители разразились одобрительными аплодисментами, но им было далеко до бурного восторга, который Сабина вызвала, тасуя карты. Люди не бросились к ней, не понесли на руках по заснеженным улицам Аллайанса. По существу, никто не увидел в показанном что-то большее, чем обычный хороший, хоть и незамысловатый, карточный фокус. Никто, кроме Лейни Коул, вцепившейся в край стола и все еще сжимавшей в руке пикового туза.

– Как это получается? – прошептала она, когда толпа уже разбрелась и многие отправились к столу за вторым куском торта. В глазах девочки блестели слезы.

– Не знаю, – ответила Сабина, касаясь ее руки. – Клянусь, не знаю!

– И считает еще, что не может выступать с фокусами! – Подойдя к Сабине сзади, Дот крепко ее обняла. – Это было превосходно, суперкласс!

– Я думал, что будет фокус с цыплятами, – сказал Го. Вид у него был немного разочарованный.

– Тихо ты! – Дот шутливо шлепнула внука. – Это был прекрасный фокус. Жалко только, что слишком быстро кончился.

– А по мне, лучше бы вы в воздух поднялись и полетали, – сказал Гай.

Берти несла Сабине кусок торта. Тарелка покачивалась на ее раскрытой ладони. Кринолин под юбкой мягко шуршал, словно Берти шла по опавшей листве. И Сабина подумала, как это красиво, когда тортом тебя угощает невеста, сама похожая на торт, такая же ослепительно-белая и нарядная.

– Ну разве она не чудо? – обратилась Берти к стоявшей рядом сестре.

– Чудо, – сказала Китти.

Берти протянула Сабине торт. Она позаботилась о том, чтобы кусок был с глазированной розочкой.

– И если бы Гай был здесь, я уверена, что показал бы он именно этот фокус.

Китти и Дот взглянули на нее. Берти не знала Гая и видела его один-единственный раз, когда тот приехал из Лоуэлла. Ей тогда не было и трех лет. В детстве Берти боялась незнакомых людей и, когда он вошел, стала плакать.

– Все может быть, – сказала Дот.

– Не «может быть», а точно, – ответила Сабина. – Берти верно говорит. Он обожал этот фокус.



Я глубоко благодарна за поддержку, которую на разных этапах работы над книгой оказывали мне Институт Мэри Инграхам Бантинг при Рэдклифф-колледже, Фонд Гугенхайма, творческие резиденции Макдауэлл Калани и Укросс. Также неоценимую помощь оказали мне мой агент Лиза Банкофф и Фрэнк и Джерри Пэтчетт. И я хочу наконец-то выразить свою признательность Аллану Герганесу и Нэнси Граймс.

© ZUMA Press, Inc. / Alamy Stock Photo



Энн Пэтчет тродилась в 1963 году в Лос-Анджелесе. В возрасте шести лет переехала с семьей в Нэшвилл. После окончания колледжа занималась журналистикой. Ее первый роман «Святой покровитель лжецов», вышедший в 1992 году, удостоился высокой оценки литературной критики. С тех пор Пэтчетт написала еще семь романов и три нехудожественные книги, получила целый ряд престижных литературных наград, в том числе премию Orange, премию ПЕН/Фолкнер и премию Американской ассоциации книготорговцев. В 2011 году она открыла в Нэшвилле собственный книжный магазин «Парнас».

Энн сотрудничает со многими ведущими изданиями: New York Times, Harper\'s, Washington Post, Vogue и другими. В 2012 году журнал Time включил ее в список 100 самых влиятельных людей в мире. Энн живет в Нэшвилле с мужем Карлом Вандевендером и собакой Спарки.