ИГОРЬ. Никакого хозяйства у вас. Мужчины нет в доме. Давай поженимся.

Сотрудничество с жандармерией позволило обеспечить круглосуточное наблюдение за фермой силами ГНВЖ[38]: это сделали на всякий случай. Никто всерьез не верил в то, что НТ вернется.

ЛЕНА. Давай.

Обстановка в гостинице оставалась напряженной и очень мрачной. Настроение у всех было угнетенное. Казалось, что бы они ни сделали, все равно опоздают. НТ их здорово опередил. Он готовился загодя и не совершил ни единой ошибки – это сводило следователей с ума. Никто не может действовать так безупречно. Просто не может. Они словно имели дело с каким-то сверхчеловеком.

ИГОРЬ. Я серьезно.

В течение дня Лудивина и Сеньон собирали информацию. Им не удалось узнать ничего нового, помимо того, что они и так уже знали от девушки из агентства по аренде недвижимости: обитатель фермы ездил на небольшой серой машине, скорее всего «Пежо» – 207 или 208. Одна из самых распространенных во Франции моделей. Про номер машины никто не мог сказать ничего конкретного.

ЛЕНА. Я тоже. А клеем нельзя?

Двое жандармов расспросили коллег из ОР о том, что тем удалось узнать, но проверка телефонных номеров пока не дала никаких результатов.

ИГОРЬ. Все равно развалится. Тут ножка вон какая, а паз вон какой. Проще гвоздями. А лучше выкинуть.

ЛЕНА. Жалко.

Лудивина заснула в половине первого ночи, под стук клавиш ноутбука: Марк, сидевший на кровати рядом с ней, все еще что-то писал.

ИГОРЬ. Нет, серьезно, пойдем в загс и подадим заявление.

ЛЕНА. Мы и так почти муж и жена.

ИГОРЬ. Я детей хочу. Сына хочу.

Ночь была беспокойной – Лудивине не спалось на тонком гостиничном матрасе – и слишком короткой.

ЛЕНА. Я тоже хочу детей. Но много, не меньше пяти.

ИГОРЬ. Почему?

В районе пяти утра в дверь постучали, Марк встал, чтобы открыть.

ЛЕНА. А вдруг один умрет еще в детстве? Ведь очень много опасных детских болезней. А второй может попасть под машину. Третий – или третья, если дочь, вырастет, свяжется с плохой компанией, станет наркоманом или наркоманкой и умрет от этого. Четвертому, допустим, повезет. Он станет взрослым. Он станет богатым. И его застрелят грабители или конкуренты. Останется хотя бы пятый. Он будет тихий математик. Он будет тихо заниматься наукой… И тихо сойдет с ума, потому что – плохая наследственность. Значит нужно не пять детей, а шесть или даже семь. Чтобы наверняка кто-то выжил. Потому что если будет один и вдруг с ним что-то случится, я тогда умру, я не переживу его. Я слишком заранее его люблю.

В проеме стояла осунувшаяся, растрепанная Татьяна с покрасневшими от усталости глазами. Она так и не сняла ботинки: этой ночью она явно еще не ложилась. Она подняла ноутбук, который держала в руках, и показала Марку изображение на экране. В коридоре мелькали какие-то тени. Все куда-то собирались.

ИГОРЬ. Я у своих родителей один сын. И, как видишь, жив-здоров. Не умер от наркотиков, под машину не попал, конкуренты не застрелили.

– Ближайшая заправка, – сказала Татьяна, демонстрируя Марку снимок с камеры видеонаблюдения. – Восемь дней назад. Вот серая машина, «Пежо 208», а вот наш террорист.

ЛЕНА. Какие конкуренты? Кто ты такой? Ты газетный обозреватель, занимаешься вопросами культуры, кому ты нужен? Хотя – обидишь какого-нибудь гастролера, он прикажет своим охранникам, и они тебя запросто пристрелят.

На экране показался высокий, худощавый мужчина в кепке, все время державшийся спиной к камере.

ИГОРЬ. Гвозди у вас есть или нет?

– Ты уверена? – спросил Марк.

ЛЕНА. В ванной что-то было в шкафчике. Или на балконе. Но вряд ли.

Все, что случится дальше, зависит от ответа Татьяны, вдруг поняла Лудивина.

Пауза.

– Я провела там всю ночь, так что я уже ни в чем не уверена. Но я проверила номер, он зарегистрирован на автомастерскую в районе Суассона, покупатель еще не оформил документы, а может, в систему внесли фальшивые данные, я пока не поняла. Я передала данные в Леваллуа, и мне только что перезвонила Доми. В понедельник утром в Сен-Дени водителю этой машины выписали штраф. У меня есть адрес.

ИГОРЬ. Ну?

Марк кивнул и повернулся к Лудивине: та уже успела выбраться из постели.

ЛЕНА. Что?

– На этот раз нам понадобится ГВНЖ.

ИГОРЬ. Мы поженимся или нет?

ЛЕНА. Ладно.

ИГОРЬ. Убью я тебя когда-нибудь. Вот этим молотком.

ЛЕНА. А кто тебе будет письма писать? В тюрьму?

65

ИГОРЬ. Можно и без детей жить, если ты за них боишься.

ЛЕНА. Я хочу детей. Если я буду замужем, я обязательно захочу.

Всё вокруг постепенно пробуждалось от сна.

ИГОРЬ. Значит, ты не хочешь замуж, потому что боишься захотеть детей?

ЛЕНА. Можно сказать и так. Да нет. Сейчас мы просто… Ну, как это называется…

Загорался свет в окнах. По тротуарам куда-то спешили люди, с каждой минутой их становилось все больше. Машины выезжали со стоянок, смешивались с потоком на шоссе, а он, в свою очередь, делался все плотнее.

ИГОРЬ. Сожители это называется.

Электрички, автобусы, трамваи мчались во все концы. Офисные здания освещались квадрат за квадратом, словно складывая воедино детали в гигантском тетрисе современных стеклянных небоскребов. Каждый заступал на свою работу, становился крошечной деталькой в огромном механизме повседневности.

ЛЕНА. Гадкое слово.

По одной из улочек неподалеку от центра Сен-Дени настороженно расхаживали несколько мужчин и женщин. Пытаясь выглядеть как можно более непринужденно, они старательно осматривали каждый угол, заходили в вестибюли домов, тщательно выбирали кого-то из прохожих и осторожно задавали ему вопросы о районе, его жителях, прежде всего о тех, кто поселился здесь совсем недавно.

ИГОРЬ. Ну – любовники.

Марк, Джей Би, Фарид, Татьяна, Лудивина и Сеньон собрались точно в том же месте, где водителю автомобиля НТ был выписан штраф.

ЛЕНА. Это уже лучше. В общем, пока мы просто… А когда станем муж и жена, будет уже не то. Я начну ревновать.

Фарид заговорил первым:

ИГОРЬ. А сейчас не ревнуешь?

ЛЕНА. Сейчас не так. А что, уже есть повод?

– Хозяйка булочной утверждает, что совсем недавно в старой автомастерской, вон там, обосновалась группа молодых людей. Они ведут себя очень замкнуто.

ИГОРЬ. Нет.

ЛЕНА. Но будет. Обязательно будет. Если мы просто так, тогда что ж… Сделали друг другу ручкой, и все. А если муж и жена, да к тому же дети…

– То же самое сообщил житель соседней улицы, – заметил Сеньон.

ИГОРЬ. Тебе лечиться надо.

ЛЕНА. Вот. Ты уже муж.

– И мне сказали то же самое, – объявила Татьяна.

ИГОРЬ. Не понял.

Марк повернулся к Лудивине.

ЛЕНА. Ты сказал это, как муж. Раздраженный злой муж. Мы прожили вместе сто двадцать восемь лет, я тебе опостылела, ты кричишь: дура, иди полечись! Так оно и бывает. Всегда.

– Что с ГВНЖ?

ИГОРЬ. Во-первых, я не кричал. Это во-первых. Во-вторых… Во-вторых, я не собираюсь тебе изменять, понимаешь, не собираюсь!

– Едут по Кольцевой.

ЛЕНА. А если я изменю?

– Вели им рассредоточиться и ждать возле выездов из Парижа, пока мы не узнаем больше. Начнем сейчас же, дело срочное, мы должны понять, где террористы. Солнце встанет через полчаса, возможно, они как раз сейчас молятся – если, конечно, они все еще там. Джей Би, вызывай ГОР, мы заходим. Пусть ПСРПВУ оцепит квартал.

ИГОРЬ. Тебе хочется? Или уже?

ЛЕНА. Да нет, не хочется. Мне никто не нужен, кроме тебя. Я тебя обожаю. Но ты станешь мужем, и все будет по-другому. Сейчас я тебя просто люблю. А станешь мужем – буду обязана любить. Как жена. А это уже несвобода. И захочется что-то… Изменить ради свободы. Это я шучу.

Сотрудники группы оперативного реагирования ждали приказа в машинах, припаркованных в трех улицах от мастерской. ПСРПВУ тоже предупредили, ее машины стояли еще чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

ИГОРЬ. Я понимаю. Ничего страшного. Я прощу. Или лучше так: изменяй, но чтобы я не знал.

ЛЕНА. Я так не смогу. Мне захочется рассказать.

Меньше чем за четверть часа улицу перекрыли, в вестибюле каждого здания на ней расположились сотрудники полиции, а по мостовой, по направлению к металлической двери старой крошечной автомастерской, куда едва могли бы поместиться две машины, с двух сторон двинулись колонны людей в черном.

ИГОРЬ. Зачем?

ЛЕНА. Потому что не выдержу. А ты, значит, считаешь, что можно втихомолку? Лишь бы не знать? Ты уже приготовился к этому? Ты дальновидный, я знаю. Ты уже все спланировал. Даже то, как ты будешь мне изменять. Втихомолку. И даже если ты не будешь изменять, я буду думать, что ты изменяешь…

В квартирах дома напротив, в срочном порядке занятых службами охраны порядка, расположились лучшие стрелки: на серый домишко со всех сторон были направлены дула орудий и оптические прицелы.

ИГОРЬ. Я ничего не понимаю. Абсолютно ничего. Ты хочешь за меня замуж?

ЛЕНА. Хочу.

Лудивина, Марк и Сеньон в тяжелых бронежилетах двигались вдоль стен домов за одной из колонн, на почтительном расстоянии от нее. Джей Би и Фарид точно так же следовали за другой колонной.

ИГОРЬ. Ты хочешь иметь детей?

На земле возле входной двери валялся навесной замок, цепочка, закрывавшая калитку, свисала до земли. Группа оперативного реагирования резко дернула вверх раздвижную дверь мастерской и ворвалась внутрь с криком:

ЛЕНА. Хочу.

– Полиция!

ИГОРЬ. Тогда в чем дело?

Лучи света от фонариков скрещивались друг с другом в темноте мастерской, дула автоматов обследовали каждый угол. Быстрые шаги, взмахи рук, условные знаки пальцами, резкие броски вперед – и финальный крик, от которого все вокруг стихает, а напряжение резко падает:

ЛЕНА. Я слишком хочу. Надо выходить замуж за того, кого не любишь. И заводить детей не по желанию, а случайно.

ИГОРЬ. Заводятся тараканы! Кстати, они у вас тут тоже есть.

– Пусто. Чисто. Выходим.

ЛЕНА. И мыши. Я знаю. У нас очень неуютно. Дом разваливается.

Марк, Лудивина и Сеньон тут же вошли в почти пустое помещение автомастерской. Верстаки были почти пусты, только по углам валялось несколько забытых инструментов, стояло более сложное оборудование – шлифовальный, заточный станок… Возможно, мастерскую какое-то время не использовали по назначению, но недавно она явно снова ожила. У входа показались Джей Би и Фарид, Лудивина их остановила.

ИГОРЬ. Можно сделать ремонт. Я сто раз предлагал.

ЛЕНА. Зачем? Я еще не знаю, буду ли здесь жить. Я хочу уехать.

– Не ходите здесь, – сказала она, указывая на длинный след от колес на полу. – Все это может нам пригодиться.

ИГОРЬ. Куда?

ЛЕНА. Не знаю. Я всю жизнь живу в этом городе, и всю жизнь меня не устраивает климат. Холодно, сыро. Я хочу туда, где тепло.

На чердак, перекрывавший две трети от площади мастерской, вела приставная лестница. Лудивина обнаружила наверху Марка, он кончиком пальца переворачивал брошенные в углу спальные мешки. Девушка тут же заметила пять разложенных рядом друг с другом молитвенных ковриков.

ИГОРЬ. Куда именно? В Сочи? В Ялту? В Одессу? В Южную Америку? Я это сделаю. Я это сумею. Не веришь? Если захотеть, можно все. Скажи, куда, и через год мы там будем. Я клянусь. Я смогу. Я серьезно. Посмотри на меня. Слышишь меня? Я серьезно.

ЛЕНА. Черт возьми, заманчиво. Пожалуй, ты сможешь. Заманчиво.

ИГОРЬ. Ну? Куда едем?

– Спальных мешков тоже пять? – спросила она.

ЛЕНА. Мне и тут хорошо. Если бы климат получше…

– Да.

ИГОРЬ. Ты моя болезнь, вот что. С тобой я все хочу и все могу. Без тебя я ничего не хочу и ничего не могу. Это ненормально. Знаешь, любимая, пожалуй, я пошел. Пожалуй, навсегда. И уезжай, в самом деле. Куда подальше. Или я уеду.

– Теперь мы хотя бы знаем, сколько их. Нам осталось идентифицировать всего двух человек.

Звонок в дверь.

ЛЕНА. Не открывай.

– Трех, – поправил ее Марк. – НТ тут не ночевал. Он параноик, он крайне осторожен и мог присоединиться к ним только в момент атаки. Пятеро парней, живших здесь, – это его ячейка. Абель, Муса, Ахмед и еще двое. НТ скрывался на ферме. Теперь он наверняка прячется в какой-нибудь дешевой гостинице неподалеку отсюда. Все случится очень и очень скоро…

ИГОРЬ. Почему?

– Нужно исследовать следы шин на первом этаже, я могу срочно вызвать команду экспертов, – сообщила Лудивина, вытаскивая телефон из кармана.

ЛЕНА. Я никого не жду.

Едва она окончила разговор, как ее позвал Сеньон:

ИГОРЬ. Мало ли. Почтальонша с телеграммой. Милиция. Подруга. Друг.

– Ты должна это увидеть!

ЛЕНА. Без предупреждения ко мне никто не приходит, ты же знаешь.

ИГОРЬ. Чего ты боишься?

Она обнаружила его внизу: он сидел на корточках перед грудой разбросанных инструментов. Он указал на механический пресс, стоящий на верстаке:

ЛЕНА. Ничего не боюсь. Просто – неприятно.

Звонок, еще звонок.

– Они недавно изготовили себе номерной знак, но не убрали матрицу с буквами и цифрами. Мы знаем номер их машины.

ГОЛОС. Голубевы здесь живут?

ЛЕНА. Нет!

– Отлично! Я вызову Филиппа Николя, он привезет команду специалистов по идентификации преступников и все здесь осмотрит.

ГОЛОС. Извините.

ИГОРЬ. А как твоя фамилия, в самом деле? Я тебя больше года знаю, а фамилии не знаю. Лена. Лена – и все. Елена. Элен. Смешно, правда? Нет, в самом деле. Собрался даже жениться, а фамилии не знаю.

– Наверху есть оружие?

ГОЛОС. Мне этот адрес назвали, извините!

ЛЕНА. Настойчивый.

– Нет.

ИГОРЬ. Кто это может быть?

– Черт. Значит, это не основное убежище.

ЛЕНА. Черт его знает.

ИГОРЬ. Нет, а как твоя фамилия, в самом деле?

ЛЕНА. Голубева.

– Но эту ночь они провели здесь. Там спальные мешки, упаковки от продуктов, пустые бутылки из-под воды.

ИГОРЬ. А что ж ты? Надо открыть. Я открою?

ЛЕНА. Да мне-то что…

– Если у таких ребят нет никакого оружия, значит, они взяли его с собой.

Игорь открывает дверь, входит Григорьев. Он с цветами, большая сумка через плечо.

– Или у них есть отдельное укрытие, хотя я с трудом могу представить себе, что они не держат оружие при себе, на всякий случай…

ГРИГОРЬЕВ. Голубева Елена?

ЛЕНА. Да.

От входа послышался голос Татьяны:

ГРИГОРЬЕВ. А маму вашу Валентиной зовут?

ЛЕНА. Допустим.

– Марк! Сюда, бегом!

ГРИГОРЬЕВ. Тогда все точно. Извините, я волнуюсь…

ИГОРЬ. У вас гвозди есть?

У нее за спиной переминался с ноги на ногу старик в видавшей виды куртке, с совершенно белыми волосами, резко контрастировавшими с очень темной кожей.

ГРИГОРЬЕВ. Гвозди? Какие гвозди?

Марк скатился по лестнице вниз, бросился к выходу.

ИГОРЬ. Большие. Ножку прибить.

ГРИГОРЬЕВ. Ножку? Нет, гвоздями это… Тут надо… (Ставит сумку на пол, на нее кладет цветы. Осматривает стол. Взял цветы, дал Лене.) Это вам.

– Этот человек живет по соседству, – объяснила Татьяна. – Не могли бы вы повторить моему коллеге все то же, что только что рассказали мне?

ЛЕНА. Ладно. (Берет букет, идет в кухню, возвращается со стеклянной банкой, в которую поместила букет. Ставит банку на подоконник.)

ГРИГОРЬЕВ. Тут вообще-то клеем надо.

Старик облизнул губы, а затем заговорил с сильным акцентом:

ИГОРЬ. Без толку. Ножка вон какая, а паз вон какой.

ГРИГОРЬЕВ. Ага. Ага… (Осматривается.) Фанерку бы какую-нибудь. Или дощечку. Есть?

– Жители этого дома уехали сегодня утром. Примерно за полчаса до вашего приезда. Я все видел в окно.

ЛЕНА. Не знаю.

– Сколько их было?

ГРИГОРЬЕВ. Вот это можно взять? (Взял что-то вроде толстой щепки.)

– Кажется, пятеро.

ЛЕНА. Это откуда?

ИГОРЬ. У тебя вся мебель разваливается.

– Они говорили о том, куда едут?

ГРИГОРЬЕВ. Сейчас поправим. (Возится со столом, стругает дощечку ножом, делая из нее клин, для того, чтобы плотно вбить ножку в паз.)

ЛЕНА. А зачем я вам?

– Нет, но даже если бы и говорили, я бы все равно не услышал. Они были очень… сосредоточены. И спешили! Они не закрыли за собой дверь и, похоже, сильно нервничали.

ГРИГОРЬЕВ. Вы-то? Как бы это сказать… Григорьев Владимир Сергеевич меня зовут. Я ваш отец. Твой отец. (Игорю.) Вы понимаете? Я ее отец. Я не видел ее двадцать лет. С ума сойти. (Вбивает ножку.)

ИГОРЬ. Все равно надо клеем или гвоздями.

– Почему вы так думаете?

ГРИГОРЬЕВ. А клей есть?

ИГОРЬ. Нет.

– Они выезжали так быстро, что помяли свою красивую машину.

ГРИГОРЬЕВ. А гвозди?

Он развернулся и указал на угол соседнего дома, на калитку. На земле валялись осколки стекла. Марк щелкнул пальцами, требуя, чтобы их скорее собрали.

ИГОРЬ. Тоже нет.

ЛЕНА. У меня нет отца.

– Вы не могли бы описать мне их машину? – настойчиво попросил он.

ГРИГОРЬЕВ. Как это нет? Отец всегда есть. Просто иногда он… А так вообще-то… Тебе пять лет было. Обстоятельства жизни… Ну, диалектика там… Сложности там всякие… Мало ли… Ну, как бывает… А потом… Сижу один раз… Читинскую область представляете?

– Она была большая, красивая.

ИГОРЬ. В Сибири.

Спустя минуту офицеры ГУВБ уже знали, что из гаража выехал черный полноприводный автомобиль какой-то немецкой марки, но какой именно, старик не запомнил.

ГРИГОРЬЕВ. Читинская область, поселок Кавандык.

ЛЕНА. У меня не было отца. Никогда. Вообще.

Едва Татьяна отошла в сторону вместе со стариком, Марк повернулся к Лудивине.

ГРИГОРЬЕВ. Это юмор, я понимаю… В общем, сижу в поселке Кавандык. Поселок такой. Народу двадцать человек. Сопки кругом. Край света. (Игорю.) Вы не преподаватель случайно? У вас вид молодого учителя. У меня в школе, когда я в школе учился, в детстве, был учитель географии – молодой совсем. Мы все обожали географию. Ну, девчонки больше самого географа обожали, а мы географию. Я столько книг прочел! И помню книгу, где земля изображается так, как ее раньше представляли. То есть плоская, как тарелка, а по краям обозначено: край света. И я думал: господи ты боже ты мой, как древним людям хотелось, наверно, до края света дойти! И посмотреть, есть там что-нибудь дальше? Или, в самом деле, край света, темнота, обрыв, провал? А вдруг не провал – а что-то еще? (Игорю.) Извините, я старше, и вот вам мой совет. Ищите край света. Без этого нельзя жить. Надо как можно быстрее пройти все насквозь, заглянуть в самую бездну, понять, насколько хочется вернуться, понимаете, вернуться! – и только после этого можно жить! После этого можно начинать жить. Этот стол легче выкинуть… С другой стороны… (Игорю.) Я инженер-конструктор вообще-то. Но – судьба!

– Черт, всего каких-то полчаса.

ИГОРЬ. Да, судьба.

ГРИГОРЬЕВ. Это страшная штука.

ИГОРЬ. Вы не правы. Это ужасная штука.

– Они выехали вместе, не оставив здесь никаких личных вещей, – подвела итог девушка. – Я немедленно объявлю в розыск номер, который они используют. Может, это очередная ловушка, но мне так не кажется. Они нервничали, а их уровень подготовки сильно не дотягивает до уровня НТ. Может, это наш шанс.

ГРИГОРЬЕВ. Да? Может быть, может быть… (Стучит молотком. Громко говорит.) Край света, в общем. Слова живут дольше, чем предметы и понятия. Давным-давно всем ясно, что никакого края света нет, а все равно говорят: край света. А его – нет! Земля – круглая, нет края! С другой стороны, край может быть в любом месте, вы понимаете меня? В любом месте!

Марк покачал головой.

ИГОРЬ. Глубокая мысль.

ГРИГОРЬЕВ (переворачивает стол). Вот и все. Постоит пока. А потом можно клеем или гвоздями. Или новый купить.

– У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Все случится сегодня, Лудивина.

ИГОРЬ. Лучше купить новый.

ГРИГОРЬЕВ. Что парадоксально: человек может всю жизнь прожить – и не думать. То есть ему кажется, что он думает, а на самом деле он черт знает чем занимается. А думает, может, только один раз – перед смертью. И вот я стал думать, стал вспоминать свою жизнь. И понял, что до этого я именно не думал. Жил, искал край света, нашел, по пути менял, извините, жен и вообще женщин – и что в итоге? И я вдруг с беспощадной ясностью понимаю, что все эти двадцать лет я знал, что вернусь – сюда. Я вдруг понимаю, что любил только одну женщину – твою маму, Лена. Только ее. С самого начала, когда ушел, я знал, что вернусь. Понимаете, если б не знал, то, может, вернулся бы раньше. А раз я знал, что рано или поздно вернусь, то как-то и не спешил… Все равно ведь вернусь, куда спешить? Вот так двадцать лет и не спешил. Невероятно? Согласен. Но это так, и другой версии нет! Понимаете?.. Человеку нельзя бегать от себя. Я бегал и искал. А все было тут, вот здесь… Я не это имею в виду, а… Здесь! А я зачем-то…

Его темные глаза скользнули по ее лицу.

Пауза.

– Они уехали ради этого, – убежденно повторил он. – Они нанесут удар.

ЛЕНА. Мне очень жаль. Но у меня нет отца. Не было и не будет. Я не говорю, что его в самом деле не было. Но я не хочу, чтобы он был, понимаете? Если уехал, я не хочу, чтобы возвращался. Если умер, не хочу, чтобы воскресал. Царство ему небесное, понимаете? Понимаете?

ГРИГОРЬЕВ. Я все понимаю. Я, собственно, и не настаиваю… Это ваше право. Я просто хотел сказать…

Пауза.

66

ЛЕНА. Вы думаете, что я на вас смертельно обижена? Нет. Мне абсолютно все равно. Абсолютно. Я просто и спокойно не хочу, чтобы вы были. Вот и все. Мне это не надо.

ГРИГОРЬЕВ. Это ваше право. Я не претендую… А где мама, где Валентина? (Игорю.) Вы что делаете?

В повседневной работе служб по борьбе с терроризмом обычно фигурируют огромные массивы данных: их собирают на местах и затем подвергают эффективной обработке. Многочисленные следы, по которым идут спецслужбы, появляются благодаря работе сотрудников ГУВБ, и прежде всего в результате слежки за цифровым пространством – за деятельностью в интернете, телефонными переговорами, – но, кроме того, еще и благодаря более или менее добровольным показаниям обеспокоенных членов семей, представителей образовательных учреждений, полицейских и жандармов, соседей, осведомителей, имамов, у которых вызывают подозрения некоторые верующие, порой журналистов; и, конечно же, благодаря анонимным звонкам и письмам. Трудность повседневной работы состоит вовсе не в поиске данных, но в том, чтобы найти сотрудников, необходимые средства и как следует разобраться во всем, что сумела собрать ГУВБ – или хотя бы определить основные приоритеты.

ИГОРЬ (качает стол). На прочность испытываю.

ГРИГОРЬЕВ. Нет, так не надо. У него же…

Зато в начале конкретного расследования собрать точные сведения о нужных людях порой куда сложнее. Круговая порука в спальных районах, страх проговориться полиции, царящий в рабочих кварталах, страх мести, намеренное замалчивание – из симпатии к подозреваемым или, реже, к их убеждениям: допросы не дают почти ничего, так что человеческий фактор отступает на второй план, а на первое место чаще всего выходят технологии. В мире, зависимом от средств связи и механизмов, уже не способном отличить себя от своего виртуального дублера, технологии стали несравненным подспорьем для следователя – вездесущим, жизненно необходимым.

Ножка подламывается, стол падает.

Вот видите.

Обнаруженные в гараже следы колес и осколки фары позволили быстро определить марку оставившей их машины. Проверка по базам данных производителей автопокрышек указала на модель автомобиля, на котором они могли быть установлены. Радиус поворота колеса и шасси, рассчитанный по следам, и анализ фрагментов фары – каждый автопроизводитель использовал стекло с четко определенными параметрами, – позволили сузить круг: в гараже стояла «БМВ» модели X5. В стремлении во что бы то ни стало предотвратить грядущий теракт все службы работали во много раз быстрее, чем обычно. На полный анализ потребовалось чуть больше часа. Часа, на протяжении которого все агенты, работавшие на месте, сходили с ума от беспокойства, терзались мыслью о том, что тратят время зря.

ЛЕНА (Игорю). Ты недобрый человек. Ты обидел моего отца.

ИГОРЬ. Он тебе не отец.

ЛЕНА. Я не признаю его отцом, но фактически он мой отец. У тебя нет ничего святого.

Когда в мастерскую приехали специалисты по идентификации преступников, Лудивина потребовала, чтобы Филипп Николя выдал ей комбинезон: она хотела участвовать в их работе. Она оставалась в стороне, ничего не трогала, но по крайней мере не чувствовала себя бесполезной. Она изучала каждый найденный в мастерской предмет, помогала снимать отпечатки пальцев, передвигать тяжелые ящики. Под одним из таких грязных ящиков они обнаружили билет на электричку. Медон – Париж, вокзал Монпарнас.

ИГОРЬ. Когда-нибудь я тебя все-таки убью. Я тебя иногда просто ненавижу.

ГРИГОРЬЕВ. Послушайте, молодой человек…

– Выглядит как новый, – заметил один из специалистов по идентификации преступников.

ЛЕНА (Игорю). Мне нравится. Что еще скажешь?

– Покажите мне, – попросила Лудивина, пока билет еще не убрали в прозрачный пакет.

ИГОРЬ. Ничего. Я ухожу. Мне надоело. Я устал. (Идет к двери.) Может, увидимся когда-нибудь.

Выходит.

Не касаясь билета, она принялась его изучать. Билет был прокомпостирован.

ЛЕНА. Может быть.

ГРИГОРЬЕВ (опять занимается столом). А где мама? На работе?

– Его использовали неделю назад.

Пауза.

Здесь, значит, живете?

Она тут же вышла из мастерской и, даже не сняв белый комбинезон, подозвала Марка:

Пауза.

ГРИГОРЬЕВ. А где наша квартира, моя квартира? Она была в три раза больше.

– Кто-то из известных нам террористов как-то связан с Медоном?

ЛЕНА. Мы ее продали, купили эту.

ГРИГОРЬЕВ. Вам не на что было жить? Я все знаю, я все понимаю! А это что за столб? Потолок, что ли, валится? Кошмар, кошмар! А этот молодой человек – он кто?

Марк задумался, затем повернулся к Татьяне. Та покачала головой:

ЛЕНА. Молодой человек.

ГРИГОРЬЕВ. Молодость – это молодость. А я фатальный разрушитель. Вот – появился и сразу что-то разрушил, я же чувствую. Или нет?.. Или вот твоя мама. Я ее любил и ушел, уехал, зачем, почему? Не знаю. До сих пор не знаю. Двадцать лет прошло, и до сих пор не знаю, не понимаю… А гвоздей нет? Чтобы укрепить как-то… Женился потом еще, разводился, работу менял – зачем? И каждая следующая жена была хуже. И каждая следующая работа была хуже. Я будто сам себе мстил, за что? Нет, серьезно, во мне сидит какой-то демон разрушения. Я даже в этом самом поселке Кавандык знаешь кем работал? Знаешь кем? С высшим образованием инженера-конструктора – знаешь кем? Подрывником я там работал. Есть такая специальность – подрывник. Горные породы взрывать. Для последующей разработки. Или вот тебе пример: покупаю машину. И в первый же день не только ее разбиваю, но из-за меня бьются грузовик, автобус и еще две машины, трое человек в больнице, меня судят. Дали условно, но я все равно – судим. Твой отец имеет судимость, представь себе!

– Нет.

ЛЕНА. Слушайте, мне неприятно. Вы мне не отец. И я вам не попутчик в поезде. Я без ваших рассказов обойдусь.

Он не успел спросить ее, с чем связан ее вопрос: в этот же миг затрещали все рации.

ГРИГОРЬЕВ. Я понимаю. Я все понимаю. Но я не только подрывником. Я много чего… Я на космодроме даже работал… То есть не совсем, но по профилю. Был там в командировке и… Жара страшная, а у меня это… Ну… Этот… Ну, люмбаго. Это когда вот здесь, в пояснице…

ЛЕНА. Мне неинтересно.

Сразу после того, как жандармы определили номер машины, ее объявили в розыск со строгим предписанием – не предпринимать никаких действий.

ГРИГОРЬЕВ. Я сам не люблю, когда про болезни. Но суть не в этом. (Ставит стол.) Я и за границей работал четыре года, я замечательно там работал, не дворником, не в ремонтной мастерской, я по специальности работал, я… И, короче говоря, заработал очень прилично. Можно было купить там домик, открыть свое дело. Но я решил, что сделаю это на родине. Я перевел все в наличность, и что, ты думаешь, было дальше? Угадай, что было дальше? Ты уже знаешь, что я за человек, что было дальше?

ЛЕНА. Мне неинтересно.

Со временем к номеру добавилось описание марки и модели автомобиля. Камеры наблюдения на Парижской кольцевой только что засекли эту машину.

ГРИГОРЬЕВ. Я их проиграл. Я пошел в казино. Два раза выиграл, три раза проиграл – и все! Я даже разгорячиться не успел – и все! Я чуть с собой не покончил!.. Что, думаешь, такие, как я, с собой не кончают? Верно. А знаешь, почему? Потому что это их судьба! Она такова, что человеку дается возможность мучиться всю жизнь! Они прыгают с мостов и остаются калеками, но живыми!.. А когда мама придет? Она действительно ничего про меня не рассказывала?

Очень длинная пауза.

Она ехала по внутренней стороне Кольцевой, на уровне Порт-де-Сен-Клу.

ЛЕНА. А из-за чего вы разошлись? Учтите, я вас не как отца спрашиваю, а просто мне интересно, как это бывает. Вы друг друга разлюбили – и все?

ГРИГОРЬЕВ. Нет. В том-то и дело, что мы любили друг друга – и разошлись. То есть она выгнала меня. Она очень гордая женщина. Она необыкновенная женщина. Чистая, как хрусталь! А я слишком разносторонний, понимаешь? Я все время что-то искал, что-то менял… Типичный российский интеллигент, духовные метания и тому подобное.

Лудивина схватилась за телефон, чтобы предупредить бригаду ГВНЖ, дежурившую в районе Порт-Дофин; все бросились к фургонам.

ЛЕНА. Она застукала вас? Вы ей изменили?

Несмотря на царившую вокруг суету, Лудивина вдруг замерла, о чем-то задумавшись.

ГРИГОРЬЕВ. В общем-то да. То есть не застукала, что значит – застукала? Но подозревала… Я был, извини, красавец, и твоя мама была красавица. Но она считала, что кроме нас никого нет на свете. Она гордая была, она считала, что она – единственная. Но я тоже считал, что я единственный. А выводы мы сделали разные. Она сделала вывод, что я должен обожать только ее красоту. И я ее обожал, я ее любил. Но и другие женщины были, они любили меня. Я не мог обделить их. Настоящих мужиков не так уж много, я не мог оставить обездоленных женщин без настоящего мужика – хотя бы на время, хотя бы на ночь. Это подло, гнусно, но откровенно. (Гмыкает.) Вообще-то я так шучу, понимаешь?

ЛЕНА. Понимаю.

– Марк! – окликнула она. – Можете забросить нас на вокзал в Медоне?

Пауза.

Григорьев. Дело не в этом. То есть… Главное, все эти почти двадцать лет я чувствовал себя подлецом, потому что ушел от твоей матери. Я любил и люблю только ее, понимаешь?

ЛЕНА. Вы не ушли, а она выгнала вас.

– Мы едем к «БМВ»!

ГРИГОРЬЕВ. Неважно! Важно, что когда она меня выгнала, я решил, что я подлец – навсегда! С этого все началось! Я подумал, что терять нечего. И такого натворил… Это сложный психологический процесс. Я будто доказывал твоей матери: ты считаешь меня подлецом, ладно, я буду подлецом! Доказывал, хотя она не могла этого знать и видеть! На самом деле я ведь не такой! Я доказывал, доказывал, а потом опомнился. Я понял ужасную вещь: если раньше у меня были шансы на прощение, то теперь она меня никогда не простит. Она человек гордый и щепетильный, она и говорить со мной не захочет.