…и начисто лишены сексуального характера. Точно как в Брюнуа. Как и с другими жертвами в Париже и в Таверни. Три человека умерли от страха. Ни изнасилования, ни взлома не было.

От этого можно было рехнуться – Лудивина понимала, что все ее умозаключения основаны на догадках и предположениях, ни одно не выдерживает критики и, по сути, ни к чему не ведет. Все это непрофессионально. Какой-то дилетантский профайлинг.

Микелис, как же мне тебя не хватает…

Сейчас, прочитав кучу книг по криминалистике и психиатрии, потратив уйму времени на изучение работ выдающихся криминологов, Лудивина должна была признаться самой себе: она не справляется. По крайней мере, именно в этом аспекте дела. Она старалась изо всех сил, стремилась выйти за пределы нормальной логики, но ее умозаключения не имели никакого смысла.

Нельзя же стать профессиональным профайлером всего за несколько месяцев, – старалась она себя утешить, чувствуя, как наваливается усталость.

Еще столько нужно сделать. Слишком много параллельных расследований, тьма-тьмущая следов. Мы распыляемся, в группе мало людей, нам не хватает следователей…

Лудивина захрустела пальцами, потянулась в кресле. Не время для упражнений в судебно-психиатрическом анализе, и уж точно не время впадать в депрессию и жалеть себя – надо проверить кое-какую информацию. Под душем ей пришла в голову идея. Это была вспышка озарения, прямо как в романах, то, о чем мечтают многие следователи – гениальная догадка, основанная на чутье и дедукции на подсознательном уровне, открытие, которое может все изменить. Нельзя было исключать, что она ошиблась, но Лудивина чувствовала – нет, не ошиблась, попала в яблочко. Она наклонилась к экрану и начала искать имена, адреса и номера телефонов. А потом позвонила по мобильному.

Когда пришел Сеньон в хлопковых спортивных штанах антрацитового цвета и в толстовке с капюшоном – к таким толстовкам он питал неодолимое пристрастие, – Лудивина бросила ему ключи от служебной машины:

– Не садись, мы уезжаем.

Здоровяк, до этого напевавший что-то от избытка хорошего настроения, уставился на нее:

– Куда это?

– У меня есть зацепка, Сеньон. Кажется, я нашла связь между подростками из скоростного поезда и убийцей в ресторане.

– Ты шутишь? – Хорошего настроения как не бывало. Сеньон смотрел на Лудивину, и было видно: он колеблется между беспокойством за коллегу с ее навязчивыми идеями и допущением, что она может оказаться права. Если так, последствия будут ужасными. Если преступления в поезде, в ресторане, в торговом центре и в кинотеатре – результат большого сговора, тогда дело принимает немыслимые масштабы.

– Помнишь, что ты сказал мне на прошлой неделе, когда мы сидели в кафе после Института судебно-медицинской экспертизы?

– Как я мог это запомнить?!

– Ты сказал, что дробовики, из которых стреляли те два пацана в поезде, принадлежат дяде одного из них, но неизвестно, где они раздобыли винтовки.

– Ну да, может, и сказал. И что?

– От Маргариты Мерсье я узнала, что ее брат терпеть не мог оружие. Сомневаюсь, что он держал в доме стволы. И откуда же у него взялось помповое ружье с обрезом?

– С черного рынка. Сама прекрасно знаешь: сейчас что угодно можно купить, были бы деньги.

– Ты представляешь себе этого парня в криминальном квартале? Приезжает такой задохлик в какой-нибудь Ла-Курнев и просит местных пацанов продать ему ствол? Вот уж вряд ли…

Сеньон слишком хорошо знал Лудивину и сразу догадался, что у нее появилась вполне конкретная идея.

– Давай колись, что ты накопала.

– Зачем ГФЛ понадобилось так рисковать, затевая торговлю кожей с двумя разными бандами? И зачем ему вообще нужны были лишние деньги, при его-то скромных потребностях, если он и так неплохо зарабатывал благодаря наркодилерам?

– Жажда наживы, Лулу, элементарная жажда наживы.

– Это не в его духе. Он жил в трущобах, и ему должно было хватать того бабла, что он получал от Жозефа с его подельниками. Почему он пошел на еще один риск?

– Погоди-ка, давай восстановим общую картину. ГФЛ знал свежевателя и свел его с бандой Жозефа. Казалось бы, на этом миссия выполнена, но он продолжал служить посредником во всех их сделках. Тоже вопрос: почему?

– Потому что Баленски был конченым психопатом и параноиком – возможно, он никому не доверял, кроме ГФЛ, и не мог обойтись без посредника, который за него назначал время обмена товаром и деньгами. Кроме того, сам Баленски никогда не появлялся на месте обмена – он оставлял сумку с кусками кожи, а потом забирал деньги, поэтому в обязанности ГФЛ входило звонить ему и сообщать, что товар прибыл в пункт назначения. Наутро после неудавшегося гоу-фаста ГФЛ не позвонил. Баленски всполошился, запрыгнул в тачку и примчался в Ла-Курнев, чтобы убрать единственного свидетеля, способного вывести на его след.

– Не слишком ли быстрая реакция?

– Если бы речь шла о нормальном человеке, я бы с тобой согласилась. Но ты же видел, что творилось на ферме Баленски? Он сумасшедший. И если паранойя заставляла его назначать сделки исключительно с помощью ГФЛ, он вполне мог слететь с катушек настолько, чтобы броситься убивать человека, который знал его в лицо.

– О’кей. Дальше. Параллельно ГФЛ сам покупал у Баленски кожу, чтобы приторговывать на стороне, и сливал товар организаторам собачьих боев.

– Точно. Только вот зачем ему это надо было? Зачем так рисковать?

Сеньон пожал плечами:

– Не знаю. Не во всем же можно найти логику…

Лудивина энергично помотала головой:

– О нет, вот тут логики как раз хоть отбавляй. Банда Жозефа, помимо наркотиков, брала на продажу человеческую кожу. А ты помнишь, что еще у них нашли при обыске?

– Оружие, – вспомнил Сеньон.

– ГФЛ продавал кожу еще одной банде, той, что занимается собачьими боями, и делал он это исключительно ради денег, потому что Жозеф со своими дружками платили ему не наличными, а оружием. Жозеф нам лгал, чтобы скрыть свой второй бизнес. За посредничество в сделках с Баленски ГФЛ получал от них вовсе не деньги. Они торговцы оружием, и как раз такие партнеры нужны были ГФЛ. Подростки из поезда и Людовик Мерсье получили стволы именно от него.

– Черт побери…

– Согласна.

Сеньон нервно помассировал переносицу длинными пальцами. Он пока не мог оценить в полной мере масштаб этого открытия Лудивины – если допустить ее правоту, – но уже догадывался, что дело вырисовывается колоссальное.

– Так мы куда едем? – спросил он наконец. – В Санте, допрашивать Жозефа? Или прямиком к ГФЛ?

– Нет, ГФЛ нам ничего не скажет. Он с самого начал хранил свой маленький секрет не для того, чтобы выболтать его сейчас. А побеседовать с Жозефом я отправлю Ива.

– А мы куда?

– Повидаться с родителями двух убийц из скоростного поезда. Если они действовали под чьим-то влиянием, возможно, родители знают, кто это мог быть.

– Это не наше расследование, Лулу. И коллеги уже, наверно, сделали свою работу.

– Не сомневаюсь. Но они не показывали родителям фотографию ГФЛ, – сказала Лудивина и выскочила в коридор.

– Блин, Лулу, какая же ты зануда! – взвыл Сеньон, устремляясь за ней.

– Может, и зануда, но признай, что я ничего не упускаю!

– Зверюга ты, Лулу, – проворчал здоровяк. – Стервятница и буквоедша. Вот поэтому у тебя и нет личной жизни.

33

Горе не соблюдает приличий.

Семья Силаса Журдена жила в небольшом многоквартирном доме в Булони. Мать убийцы встретила двух жандармов, закутанная в поношенный светло-сиреневый махровый халат. Это была миниатюрная сорокалетняя женщина – грязные рыжие волосы стянуты резинкой в хвост на затылке, их искусственный цвет выдают темные корни; под глазами черные круги. Глаза у нее были красные, как будто она не спала с тех пор, как разыгралась трагедия. Десять дней назад.

От следователей по делу о стрельбе в поезде Лудивина знала, что мадам Журден вела себя не слишком любезно по отношению к представителям сил правопорядка, но со второй матерью все обстояло еще хуже – она была настолько потрясена и раздавлена случившимся, что вообще не могла говорить. По телефону Лудивина объяснила Линде Журден, что разрабатывает другую версию – о манипуляции и преступном сговоре, поэтому та сразу согласилась с ней встретиться. Для родителей самоубийство ребенка – страшное испытание, но если в последние минуты жизни он превращается в кровавого убийцу, с этим уже никак невозможно смириться, и Лудивина знала: если дать обезумевшим от горя родителям надежду на понимание поступка сына и даже на его мнимое оправдание, она найдет в их лице лучших союзников. При условии, что сама она не ошибается.

Линда Журден привела их с Сеньоном в гостиную, заваленную старыми журналами и бельем для глажки, предложила сесть и подала теплый кофе. В комнате было не продохнуть от густого табачного дыма. Повсюду, на стенах и полках комода, висели и стояли фотографии Силаса. Худой, болезненно бледный мальчик – вампир с необычно светлыми, золотистыми волосами – смотрел в объектив отсутствующим взглядом с фальшивой улыбкой.

После короткой преамбулы в виде слов соболезнования Лудивина решительно перешла к делу:

– У вашего сына был широкий круг общения? Много друзей?

– Кроме Пьера, вы хотите сказать?

Пьер Галинэ был вторым убийцей из скоростного поезда.

– Да.

– Силас был одиночкой. За исключением музыки, книг и Пьера, у него в жизни ничего не было.

Лудивина достала фотографию Кевена Бланше, сделанную после ареста:

– Вам знаком этот человек?

– Нет.

– Вы никогда не видели его с вашим сыном?

– Никогда. Он выглядит… необычно, я бы запомнила. Но Силас ни с кем не общался, кроме Пьера. Вы думаете, этот человек, – Линда кивнула на снимок, – мог как-то повлиять на моего сына?

Лудивина понимала: она затеяла сомнительную игру. Рассказывать матери Силаса слишком много было нельзя – если не удастся осторожно изложить гипотезу о манипуляции подростками, все это сегодня же вечером окажется в газетах.

– Мы рассматриваем разные версии.

– Кто он?

– Человек, связанный с торговцами оружием. Мы хотим понять, каким образом ваш сын и Пьер приобрели винтовки.

– Ваши коллеги уже задавали мне этот вопрос. Я не знаю. У Силаса никогда не было больших денег – мы не слишком богаты, видите ли. Он получал иногда от нас мелочь на карманные расходы, но в основном сам подрабатывал по воскресеньям. Но он никогда не смог бы накопить столько, чтобы купить оружие.

– А Пьер?

– Вряд ли. У него не было ни гроша, Силас всегда за него платил. Мать Пьера – вдова, похоронила мужа год назад. Если бы не дочь, она бы сейчас… страшно подумать… А у нас был только Силас…

Линда Журден подавила рыдание, прижав ко рту кулак. Лудивину вдруг охватило глубокое сочувствие к этой женщине, все потерявшей в один миг, и она погладила ее по спине, не решившись обнять.

– Мадам Журден, простите, что мы донимаем вас вопросами, но нам необходимо понять, какие отношения были у вашего сына с Пьером Галинэ, – сказала Лудивина, немного поколебавшись. – Пьер занимал у него деньги?

Линда помедлила, стараясь успокоиться, и достала сигарету из мятой пачки, валявшейся на столике.

– Пьер присосался к нему как пиявка, – заговорила она, сделав глубокую затяжку. – Это он заморочил Силасу голову, я уверена. До знакомства с ним Силас был хорошим мальчиком, может быть, слишком замкнутым, интровертом, но он бы и мухи не обидел.

– А Пьер был экстравертом?

Лудивина знала, что в преступных дуэтах всегда есть главный и ведомый. Их союз основан на взаимодополняемости. Когда этот союз добровольный и два человека преднамеренно идут на убийство, в момент непосредственного действия нужна решимость, которая легко может исчезнуть, если у них нет какой-то исключительной мотивации, общей навязчивой идеи или не возникнет мощный неконтролируемый импульс. Психологическое состояние обоих тут должно идеально совпасть, что практически невозможно. Либо один должен увлечь за собой другого. Ведомый находит в соучастнике опору, наставника, надежного компаньона, за которым он готов следовать повсюду и вместе с ним совершать самые ужасные поступки. А главного, того, кто доминирует в этих отношениях, подстегивает присутствие ведомого, толкает на то, чтобы превзойти самого себя и достичь точки невозврата. Но помимо того, Лудивина знала, что некоторые ведомые намеренно принимают на себя эту роль и пользуются умело созданными отношениями с напарником в своих интересах, изображая жертву, чтобы удобнее было манипулировать тем, кто считает себя главным. Порой такие преступники, умышленно держащиеся на втором плане, куда извращеннее и опаснее своих властных командиров с тираническими замашками.

– Я бы не назвала его экстравертом, но вел он себя отвратительно, был хулиганом и последним хамом. Даже здоровался со мной так, что казалось, будто он издевается.

– Почему? – спросил Сеньон, до этого молчавший и вообще ухитрившийся каким-то образом сделаться незаметным, вопреки своим огромным габаритам.

– Потому что я пыталась отвадить его от Силаса полтора года назад. Я чувствовала, что его влияние не идет на пользу моему сыну. – Линда снова подавила рыдание и сделала две долгие затяжки табаком, чтобы это скрыть.

– То есть вы считали, что Пьер плохо на него влияет? – уточнила Лудивина.

– Да. Очень плохо. Надо было тогда настоять на своем, добиться, чтобы они перестали видеться, но у Пьера как раз умер отец – и что мне оставалось? Не могла же я запретить Силасу поддержать друга… Если бы я только знала…

– Вашего мужа нет дома?

– Он уехал к брату. Брату и его жене сейчас тоже тяжело – они в Силасе души не чаяли. Наш сын жил у них, когда ему было шесть лет. Мужа тогда отправили в командировку в Германию на восемь месяцев – это было посреди учебного года, мы не могли забрать Силаса с собой. Трудное было решение.

– Я бы хотела показать вашему мужу ту же фотографию.

– Оставьте ее мне, я у него спрошу. Но едва ли он знает об этом больше, чем я, потому что много работает и редко бывает дома.

– Лучше мы вернемся и сами покажем снимок. Чем занимается ваш муж?

– Работает в фирме, которая торгует электронными компонентами.

Лудивина помолчала, глядя, как мадам Журден делает очередную затяжку.

– Можно нам взглянуть на комнату вашего сына?

Линда обратила на нее усталый взгляд и некоторое время неотрывно смотрела в глаза, будто это был единственный живой ориентир в ее опустевшей вселенной, потом встала и проводила жандармов к двери, обклеенной стикерами, постерами музыкальных групп и вызывающими предупреждениями вроде «Моя комната – мои правила. Кто не согласен, пусть валит на фиг». Толкнув створку, она пропустила Сеньона и Лудивину внутрь, а сама осталась стоять на пороге.

Кровать была в полном беспорядке, на полу вперемешку валялись музыкальные журналы, компакт-диски и книги; ящики шкафа были наполовину выдвинуты, из некоторых торчала скомканная одежда, будто здесь пронесся ураган. На обоях висели афиши фильмов – «Властелин колец», «Паранормальное явление», «Джанго освобожденный». Заметив, что стол не до конца придвинут к стене, этажерка стоит криво и кровать тоже недавно передвигали, Лудивина догадалась, что бардак в комнате подростка – не что иное, как результат тщательно проведенного обыска. После этого никто не решился сюда войти, чтобы навести порядок. Ей вдруг сделалось стыдно за фликов. Иногда трудно выполнять свою работу так, чтобы никого не обидеть, – выслеживать виновного, собирать информацию о жертве, стараясь не оскорбить при этом ее память. Фликов такому не обучают.

– Ищите что вам нужно, – сказала Линда. – Как видите, ваши предшественники не церемонились.

Лудивина сомневалась, что здесь можно найти хоть что-то полезное – коллеги потрудились на славу. Однако ей было интересно взглянуть на тесный мирок Силаса, чтобы понять, что толкнуло его на преступление. Глядя под ноги, она осторожно пробралась в середину комнаты и склонилась над развалившейся стопкой книг. Там были два первых романа о Гарри Поттере – интересно, он забросил сагу или дочитал до конца? Еще нашлись воспоминания Раймона Доменека и Златана Ибрагимовича – значит, мальчишка увлекался футболом. Следующая книга привлекла ее особое внимание – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера со смятыми страницами. Лудивина подняла томик и перелистала.

– Это его любимая книга, – сказала с порога Линда Журден, стоявшая рядом с Сеньоном.

История о трудном взрослении, лишенный иллюзий взгляд на отрочество. «Роман, подходящий для его возраста», – подумала Лудивина. Значит, Силас любил читать.

Под небольшим телевизором валялась опрокинутая коробка с развалившимися DVD, рядом стояла PlayStation, но дисков с играми почему-то не было – только фильмы, в большинстве боевики, и несколько комедий.

– Я вижу тут игровую приставку… А игр у него не было? – спросила Лудивина.

– Ваши коллеги все забрали. У него были в основном спортивные игры и пара… «стрелялок».

«Ну вот, – подумала Лудивина, – если это попадет в прессу, опять пойдут разговоры о том, что жестокие видеоигры – корень всех зол».

На самом деле увлечение «шутерами» в худшем случае может быть всего лишь симптомом. Ни одна игра, ни один фильм, ни одна книга не способны нанести серьезный ущерб человеческой психике и деформировать ее настолько, чтобы вызвать душевное расстройство или какие-либо отклонения в развитии. Лудивина терпеть не могла болтовню некомпетентных людей на эту тему – всю ту чушь, что они несли, предлагая обществу простое объяснение существующего повсюду насилия и желая снять с него ответственность за это.

Лудивина повернулась вокруг своей оси, рассматривая комнату.

Здесь не было никаких намеков на то, что ее обитатель долгое время вынашивал в себе гнев и злобу, без которых он не смог бы пойти и открыть огонь по десяткам пассажиров поезда. Неодолимое желание сеять смерть и ужас ни в чем не проявлялось здесь, в его убежище, где он вынашивал свои чудовищные планы. Неужели Пьер имел такое сильное влияние на Силаса, что сумел внушить ему собственные извращенные фантазии о смерти?

Если так, Силас должен был оказаться чересчур внушаемой личностью, слабым человеком с податливой психикой, который не мог обойтись без образца для подражания, модели поведения, ориентира, или просто хотел, чтобы им управляли ради собственного спасения. Неужели он был настолько уязвимым и подверженным чужому воздействию?

– Ваш сын совершал неудачные попытки самоубийства, мадам Журден? – Захваченная собственными умозаключениями, Лудивина позабыла о деликатности и теперь смутилась под сердитым взглядом Сеньона. Она уже хотела извиниться, но Линда, слишком занятая своим большим горем, чтобы обращать внимание на мелочи, ответила:

– Нет. То есть, насколько мне известно, не совершал. Но в прошлом году муж увидел у него свежие шрамы на предплечьях. Десятки заживающих порезов, сделанные ножом. Муж на него тогда наорал. Мы не сумели понять, что это был призыв Силаса о помощи…

Она прикрыла дрожащий подбородок рукой, в которой дымилась сигарета, и снова затянулась голубоватым ядом. Дым, заполнив легкие, привел ее в чувство, словно, кроме табака, ничто уже не могло поддерживать видимость жизни в этом изнуренном, лишенном последних сил теле.

– Вы знаете, о чем Силас и Пьер разговаривали, оставаясь наедине? Они ведь встречались здесь, в этой комнате?

– Нет, большую часть времени они проводили не дома.

– Силас часто упоминал о друге? Он рассказывал вам что-нибудь о Пьере?

– Нет, Силас знал, что Пьер мне не нравится, и все время упрекал меня за это. Но тут он был несправедлив, потому что это ведь я возила его к Пьеру в больницу.

– Пьер получил травму?

– В каком-то смысле. После похорон отца у него случился… нервный срыв.

Последние два слова Линда произнесла сквозь зубы, так, будто в этом было что-то постыдное, и Лудивина перестала удивляться, что Силас не рассказывал родителям о своих психологических проблемах – похоже, они считали это пустыми капризами. Однако она сразу отругала себя за то, что судит людей, о которых почти ничего не знает. Женщина, стоявшая перед ней, потеряла самое дорогое, что было у нее в жизни, она была опустошена, разбита горем и едва держалась на ногах. Ее существование в один миг обернулось настоящим кошмаром, из которого нет выхода, и теперь ей суждено вечно носиться по крутым американским горкам – кабинка уже не остановится.

Линда между тем продолжала говорить, словно не замечая ничего вокруг:

– Пьера тогда положили в специализированную клинику на севере.

– То есть в психиатрическую больницу?

– Да, но формально это называется «дом отдыха».

– Вы сказали «на севере»… Где-то в районе Лилля? – Лудивину при мысли о свежевателе кольнуло предчувствие верного следа.

– Нет, к счастью, не настолько далеко. То ли в Уазе, то ли в Валь-д’Уазе – точно уже не помню. В общем, между Иль-Аданом и Шантийи, где-то в тех краях. Клиника Святого Мартина Тертрского. Я полгода возила туда Силаса на машине один-два раза в неделю, чтобы он мог повидаться со своим дружком. Если бы я только знала, чем это все кончится…

Последовала очередная спасительная затяжка.

Лудивина заметила, что у Сеньона поникли плечи – видимо, он тоже возлагал надежды на Лилль.

– В клинике вы присутствовали при их общении? – спросила она.

– Нет. Они запирались в палате Пьера или выходили в парк. А я сидела в приемной, читала журналы.

– Вы не заметили изменений в поведении сына за последние месяцы?

– Примерно полгода назад он действительно изменился. Стал более замкнутым, почти не разговаривал с нами.

– Он был верующим?

– Я не знаю.

– Упоминал Бога или дьявола?

– Нет.

Лудивина, окинув напоследок комнату взглядом, вышла в коридор.

– Вам надо было идти не ко мне, а к матери Пьера, – сказала Линда. – Вот с кем стоило бы поговорить.

– Почему? – спросил Сеньон.

– Потому что во всем виноват ее сын. Это он заморочил голову моему Силасу. Он втянул его во все это.

В тоне несчастной женщины не было злобы – горе настолько опустошило ее, что она не испытывала никаких эмоций. Человечество так долго верило в безграничные возможности алхимии, которая рано или поздно подарит людям способ превращать свинец в золото. Но истинная алхимия этого мира куда более жестока: любовь превращается в неизбывное страдание, когда смерть пропускает ее сквозь свой зловещий перегонный куб. А в сухом остатке мы получаем небытие как память о существовании любви.

– Вы не думаете, что Пьер мог сам попасть под чье-то влияние? – спросила Лудивина.

Вопрос заставил Линду надолго задуматься.

– Хотелось бы в это верить, но я сомневаюсь, – наконец произнесла она. – Гадкий был мальчишка, вот и все.

* * *

Через несколько минут, шагая рядом с Лудивиной по тротуару к машине, Сеньон вздохнул:

– Прости, что я все время молчал – просто не знал, что сказать. И чувствовал себя ужасно неловко. Мне кажется, не надо соваться внаглую к таким людям. Ну правда, Лулу, чего мы тут добились? Ничего! У меня не хватит духу съездить еще и к матери второго пацана.

– А мы не к ней поедем. И ты не прав – мы тут все-таки кое-чего добились.

Сеньон остановился посреди тротуара:

– Хватит уже говорить загадками. Куда ты еще собралась?

– Все наши преступники лечились в психиатрических больницах, Сеньон.

– И это логично. Если какой-нибудь отморозок вдруг начинает палить вокруг себя почем зря, наверняка он где-то лечился и недолечился. Это даже немного успокаивает, дает надежду, что не каждый добропорядочный гражданин может в один миг устроить массовое убийство. У всех наших отморозков патология развивалась долго и по нарастающей – разумеется, у них у всех на счету несколько госпитализаций в психушках, как у тех уголовников, кто совершает тяжкие преступления, несколько отсидок. Так что повторяю: это вполне логичное обстоятельство и нельзя его рассматривать как общий знаменатель.

– Я сказала себе то же самое. Но дело в том, что большинство наших убийц прошли несколько курсов лечения в разных заведениях – государственных больницах, частных клиниках, «домах отдыха»…

– И что? Мы уже искали совпадения, но ничего не нашли.

– Потому что у нас не было доступа к их историям болезни из-за охраняемой судом врачебной тайны. Ничего не было, кроме нескольких названий стационаров, которые упоминались в свидетельских показаниях. Нам не хватало полного списка.

– Ну и? Говори уже, к чему ты клонишь!

– Маргарита Мерсье сказала мне, что ее брат обращался в разные психиатрические лечебные заведения. Перечислила штук пять, и в том числе клинику в окрестностях Шантийи. Тебе это ничего не напоминает?

– Линда возила сына к Пьеру, который лежал в клинике…

– Святого Мартина Тертрского! В окрестностях Шантийи. Сомневаюсь, что там могут быть сразу две психушки. Возможно, мы найдем и совпадение по периоду госпитализации. Людовик Мерсье мог встретить своего дьявола именно там. А Линда Журден говорит, что ее сын еще больше замкнулся в своем одиночестве, после того как Пьер вышел из клиники полгода назад.

Взгляд Сеньона становился все сосредоточеннее и острее, по мере того как до него доходил смысл этого открытия.

– У нас есть версия о том, что ГФЛ снабжал психов оружием, – добавила Лудивина. – Может, клиника рядом с Шантийи – тот самый общий знаменатель, которого нам не хватало?

У Сеньона на лбу выступила испарина.

– Черт побери, Лулу… Если это правда… Ты вообще себе представляешь, что будет, если между всеми этими недавними преступлениями действительно существует связь? Погоди, мы не можем прямо сейчас ломануться в Шантийи! Дело слишком серьезное!

– Мы просто нанесем вежливый визит. Я только хочу проверить, есть ли у них в списках пациентов имена Людовика Мерсье и ГФЛ, а если нет, торжественно обещаю тебе навеки отречься от своей теории заговора. – Лудивина дернула за ручку дверцы, но та оказалась заперта – ключи были у Сеньона. – Хотя я уже и так знаю, что мы там найдем, – добавила она, пока здоровяк открывал машину.

34

Внезапно поднялся ветер. С проворством, свойственным летней погоде, на небе всего за несколько часов собралась толпа грозных облаков. Как будто над миром задернули занавес, чтобы заглушить свет, набросать повсюду теней, повергнуть в дрожь растения и взбудоражить животных. Первые редкие, разрозненные капли упали на лобовое стекло «Пежо 206» ближе к полудню, когда машина мчалась по цепочке небольших дорог в сельской местности, огибающей предместья Парижа.

Городок Святого Мартина Тертрского – Сен-Мартен-дю-Тертр – оказался скорее маленьким селом, мирным и спокойным. Старинные дома с серыми и белыми фасадами занимали в основном центр, вокруг стояли современные особнячки. А поодаль, на опушке леса, огромная кованая ограда, достойная Версаля, перекрывала доступ на обширную территорию, над которой высился оседлавший вершину холма замок в неоренессанском стиле со строгим фасадом и длинными черными окнами. Свинцово-серые облака нависали над ним, как корона из пепла, и замок сурово поглядывал из-под нее взором усталого сюзерена[51], обозревающего свои владения.

Лудивина вышла из машины и направилась к воротам звонить по интерфону, попутно рассматривая постройки на той стороне – вероятно, старые служебные помещения. Занавески на окнах свидетельствовали, что их используют до сих пор.

Вывески с названием клиники не было, и это казалось странным. Лудивина, нажав на кнопку интерфона, представилась сторожу, назвав фамилию и должность, начала было рассказывать о цели визита, но в этот момент тяжелые ворота из кованого железа открылись сами собой. Современная электроника никак не вязалась с каменной аркой въезда.

Решетка мгновенно захлопнулась за 206-м, и навстречу им уже шагал человек с мощным телосложением лесоруба.

Сеньон опустил стекло со своей стороны.

– Дорогу знаете? – наклонился к нему сторож.

– Нет.

– Дело нехитрое: езжайте по этой дороге. Обогнете замок, проедете вдоль старого туберкулезного санатория и упретесь в клинику.

Сеньон поблагодарил его кивком, и «пежо» покатил по узкой ленте асфальта, которая опоясывала склон под взглядом эбеновых глаз старинного замка. Пока Сеньон медленно объезжал его, Лудивина подумала, что замок похож на злого брата-близнеца доброго Муленсара, знаменитого обиталища героя ее детства, Тентена[52], а потом вдруг заметила, что окна ненастоящие. Оказалась обманка, оптические иллюзии: пустые черные провалы без рам были закрыты искусно расписанными под окна деревянными панелями. Все двери, похоже, тоже были забиты. Из-под основания торчали корни, и вверх по стенам ползли целые заросли плюща. Лудивина поняла, что перед ней не замок, а полая скорлупка, разоренный и заброшенный каркас, который призван служить приманкой для путников. Не грозный тиран задремал на вершине холма, а труп повис на деревянных подпорках.

Дорога плавно пошла под уклон к лужайке, окруженной одинокими дубами и буками. Теперь, когда они обогнули замок, стало видно, что с тыльной стороны его подпирает длинное здание поновее, вероятно постройки начала XX века, из желтого кирпича и с оранжевой черепичной крышей. Оно было похоже на пакетбот, каким-то чудом потерпевший кораблекрушение в этом месте, а отсутствие оконных рам ясно свидетельствовало о его заброшенности. Много лет здесь уже никто не жил и не работал. В этом архитектурном союзе было что-то тревожащее – в союзе между старинным замком, мнимым повелителем холма, и бывшим туберкулезным санаторием, который словно бы притаился за спиной своего пращура от нескромных взоров, но не мог спастись от подступавшего со всех сторон леса, норовившего их проглотить.

Лудивина окинула взглядом окрестности – о благоустройстве здесь, похоже, не слишком-то заботились, делали только самое необходимое для того, чтобы природа не завладела тут всем окончательно. Однако, вопреки этим стараниям, трава вокруг была чересчур высокой, кусты разрослись, а ежевика отхватила себе часть затонувшего пакетбота. Еще виднелись другие здания на отшибе, поменьше, но тоже запущенные и заброшенные.

И наконец вдалеке, на излете дороги, между силуэтами деревьев, в стороне от остальных построек замаячил второй большой дом из желтого кирпича, отрезанный от мира. Они доехали до клиники, оставив позади дремлющих чудовищ былых времен, и припарковались под окнами – вполне настоящими – психиатрического заведения.

Лудивина захлопнула дверцу машины и огляделась.

– По-моему, идеально тихое местечко для «дома отдыха». Ты небось тоже не отказался бы в таком пожить?

– Еще чего! – отмахнулся Сеньон. – Я бы в этом «доме отдыха» заснуть не смог. Как-то здесь жутковато.

Крупные дождевые капли лениво падали на землю.

Жандармы вошли в приемную и сказали дежурному, что хотят поговорить с директором. В холле царили тишина и покой, воздух был застоявшийся, почти затхлый. На пожелтевшей штукатурке стен не было ни плакатов, ни вывесок с указанием отделений или секторов. Ждать пришлось минут пятнадцать, при этом дежурный не предложил им ни кофе, ни стакана воды, даже улыбки не удостоил. Наконец появился человек в белом халате.

– Мне сказали, пришли жандармы… – произнес он в некотором замешательстве, протягивая руку Сеньону. – Э-э… видимо, это какое-то недоразумение…

– Мы из Отдела расследований, – подтвердила Лудивина и показала удостоверение.

– А-а. Меня сбила с толку ваша одежда – я ожидал увидеть синие униформы.

Лудивина пожала вялую ладонь, и получила в ответ легкое касание кончиками пальцев. Она терпеть не могла такую манеру приветствия – казалось, человеку в белом халате был неприятен физический контакт.

– Почему нами заинтересовался Отдел расследований? У нас тут никто не пропадал и не умирал.

Лудивина не поняла, шутка это была или нет, тем более что на лице врача она не увидела и намека на улыбку.

– Вы директор клиники?

– Я главный врач. Доктор Брюссен.

Лудивина вздрогнула. И сразу сказала себе, что это всего лишь жестокая случайность. Совпадение. Главврач – однофамилец убийцы, которого они выслеживали полтора года назад. Второй Брюссен был довольно высоким и почти облысевшим – остались жиденькие пряди, черные с сединой, то, что называется «соль с перцем». На широком носу удобно устроились очки в коричневой оправе. На вид Лудивина дала бы ему лет сорок пять.

Поскольку она молчала, Сеньон вступил в разговор:

– Мы ведем одно расследование, и нам нужен список пациентов, которые проходили лечение в вашей клинике в течение последних двух лет.

Брюссен тотчас скрестил руки на груди:

– Что за расследование? Кто подозреваемый?

– Речь идет сразу о нескольких преступлениях, совершенных психически неуравновешенными людьми.

– То есть если они побывали в нашем заведении, по-вашему, во всем виноваты их психиатры, так?

– Нет, доктор, – вмешалась Лудивина, которая наконец обрела дар речи. – Получив от вас список пациентов, мы сможем сопоставить отдельные факты и, возможно, в результате найдем виновного.

– Я так понял, преступников, о которых вы говорите, уже задержали.

– Не всех.

– Послушайте, в нашей работе главная задача – создать атмосферу доверия в общении психиатров с пациентами. Если я буду выдавать налево и направо врачебные секреты, мне придется в итоге уйти из профессии.

– Мы не требуем у вас истории болезни, – уточнил Сеньон, – только список пациентов, побывавших здесь за последние два года. Одних фамилий будет достаточно.

Брюссен не собирался уступать:

– Я не знаю, насколько законно то, о чем вы просите. Сожалею, но не могу подчиниться, просто поверив вам на слово. Приходите с судебным постановлением, с ордером, с любым документом, который снимет с меня ответственность, и тогда поговорим, но при данных обстоятельствах я не имею права удовлетворить ваше требование.

– Директор клиники на месте? – спросила Лудивина, начиная терять терпение.

Брюссен уставился на нее поверх очков. Помолчал и пожал плечами:

– Если это все, что вам нужно… – сдался он наконец, – следуйте за мной.

Главный врач повел их узкими переходами со стенами, выкрашенными желтовато-кремовой краской, затем по коричневому коридору и по сомнительно-розовому. Редкие окна, заклеенные полупрозрачной бежевой пленкой, плохо пропускали свет, зато горели все лампы под потолком. Лудивину снова удивил невероятный покой, царивший в заведении.

– Здесь всегда так тихо? – спросила она главврача.

– У нас около сотни мест, но оба крыла сейчас занимают всего шесть десятков пациентов. Те, кто находится тут добровольно, на отдыхе и реабилитации, размещены в восточном крыле. Остальным, подвергнутым принудительной госпитализации по распоряжению суда или по просьбе родственников, отведено западное.

– Ваша клиника специализируется на тяжелых случаях?

– Не совсем. Если мы у кого-то диагностируем острое психическое расстройство, немедленно переводим его в другую больницу, где есть подходящее отделение, а потом забираем, когда ему становится лучше. Однако здесь все же есть несколько буйнопомешанных, которых нам приходится держать в своем стационаре, потому что в других заведениях нет мест, если вас это интересует. Такое случается, да. Забот нам хватает.

– Трудно поверить, учитывая, насколько у вас тут спокойно. Тишь да гладь.

– У нас большая территория, а в этом здании пациенты распределены по нескольким этажам. Да и тот факт, что мы находимся в глуши, дает свои преимущества.

– Мы видели по дороге сюда старинные постройки. Очень впечатляют. Что там было раньше?

– В девятнадцатом веке это был герцогский замок. Хозяин умер, не оставив наследника, а свои владения завещал Парижу. Городские власти устроили здесь госпиталь и добавили к замку еще один корпус для больных туберкулезом – желтую пристройку с тыльной стороны. Здание, в котором находимся мы с вами, было построено еще позже, когда прогресс в области медицины дал более простые способы борьбы с палочкой Коха и потребовался стационар с другой планировкой. Мало-помалу остальные корпуса были заброшены, осталась только наша клиника. Ее размеры и местоположение вдали от суеты позволили организовать тут прекрасный дом отдыха и идеальное место для научных исследований.

– А что, сюда правда кто-то приходит добровольно? – не удержался Сеньон.

Вопрос развеселил Брюссена – он впервые улыбнулся:

– Сейчас у нас таких человек двадцать. Частичную госпитализацию мы не практикуем, это классический стационар с разными методами лечения.

– Какие методы лечения вы используете? – спросила Лудивина, когда они вышли на лестничную площадку и стали подниматься по ступенькам.

– Традиционные. Индивидуальная и групповая психотерапия, различные виды лечения, связанные с творческой и физической деятельностью, такие как арт-терапия и эрготерапия, ну и, разумеется, медикаментозная терапия.

– А как же электрошок? – иронично усмехнулся Сеньон.

– Конечно, – с совершенно серьезным видом кивнул доктор Брюссен, – без электрошока не обходимся. Мы называем это сисмотерапией – звучит не так варварски, или ЭКТ, то есть электроконвульсивная терапия.

– Вы шутите?..

– Ни в коей мере. В прошлом электрошок заслужил дурную славу, но технический прогресс не стоит на месте, и этот метод существенно изменился. Мы не мучаем пациентов, а лечим.

– То есть вы уже не цепляете к голове человека электроды, чтобы поджарить ему мозги?

– Мы стимулируем мозг одним или, как правило, несколькими электрическими разрядами. Это помогает при эпилептических припадках и ускоряет выработку нейротрофинов. Лучший способ восстановления нейропластичности.

– Вы это серьезно? – никак не мог оправиться от возмущения Сеньон. – В двадцать первом веке во Франции еще используют электрошок?!

– В качестве крайнего средства – да. Если медикаментозная терапия оказывается неэффективной или в случаях тяжелых депрессивных состояний, когда, к примеру, слишком высок риск суицида. Шизофрению и острые психозы мы тоже лечим множественными еженедельными сеансами ЭКТ.

Хотя Лудивину это откровение удивило не так сильно, как ее напарника, – она, в отличие от Сеньона, знала, что методы психиатрии и по сей день остаются тайной за семью печатями для широкой публики, – представлять себе, что в таком мирном заведении применяют к людям электрошок, было неприятно.

– И это не имеет никаких побочных эффектов?

– К сожалению, методы лечения, не имеющие побочных эффектов, – большая редкость. Иногда у пациентов ухудшается память, но, как и при любой терапии, назначая электрошок, нужно взвешивать пользу и вред для больного. Порой благодаря ЭКТ удается справляться с безнадежными случаями.

– Неужели пациенты дают согласие на такое лечение?

– Сисмотерапия применяется только на добровольной основе.

– Офигеть, – пробормотал Сеньон.

– А если больной шизофренией не в состоянии принимать решения? – спросила Лудивина.

– За него принимают решение родственники. Если же он одинок, это делает медицинский персонал. Коллегиально.

Брюссен остановился у запертой белой двери и открыл своим бейджем магнитный замок. Это была первая мера безопасности, с тех пор как они вошли, отметила Лудивина, на главном входе охраны она не заметила.

Наверно, «отдыхающих» таким образом хотят лишний раз заверить в том, что они приезжают сюда добровольно…

Здесь коридор был выстелен желтым линолеумом, звучало эхо отдаленных голосов, а из-под навесного потолка лилась тихая музыка. Они подошли к застекленной кабинке, служившей контрольным постом; оттуда, поскрипывая пластиковыми сандалиями, вышел мужчина в белой униформе. Ростом он был с Сеньона, но гораздо мощнее, толстый и с бычьей шеей. Взгляд светлых глаз пробежался по Лудивине, и ей сразу стало противно. Дело было не только в самом этом похотливом взгляде – отвращение вызывали жирные губищи с белыми пятнами засохшей слюны по уголкам, здоровенная голова и гигантские лапы.

– Позвольте представить вам Лоика, он тут ответственный за безопасность, – сказал Брюссен.

– У нас новенькие? – обрадовался губастый шкаф. – С удовольствием проведу подробный инструктаж и тщательный личный досмотр, – добавил он, обращаясь к Лудивине.

– Лоик, эти люди из жандармерии, – охладил его пыл Брюссен.

Ответственный за безопасность вздрогнул, его левая щека задергалась в нервном тике, а сальный взгляд, устремленный на Лудивину, сделался недоверчивым, и теперь в нем явно читалась ненависть. Лудивина заметила, что кожа у него на шее бугрится шрамами от старого ожога, уходящего под халат, к торсу. «Милейший Лоик приятен во всех отношениях», – подумала она, проходя мимо.

– Откройте, – велел громиле Брюссен, – мы к директору.

– Кабинет директора находится в секторе пациентов? – удивилась Лудивина.

– Нет, но сейчас он делает обход. Наш директор – практикующий психиатр высочайшего уровня.

Лоик вернулся в свою сторожевую будку и активировал механизм, открывающий бронированную дверь.

– Еще хуже, чем в тюрьме, – шепнул Сеньон напарнице, но главврач услышал.

– Мы в западном крыле, – пояснил он. – Поведение дюжины пациентов из тридцати трех, которые тут находятся, непредсказуемо, и все они подвергнуты принудительной госпитализации, поэтому у нас почти как в тюрьме, вы правы. Но самые прочные тюремные стены, лишающие свободы этих мужчин и женщин, находятся здесь, – Брюссен постучал пальцем по виску.

– Это смешанное отделение? – переспросила Лудивина. – Мужчины и женщины живут вместе?

– В центральном секторе – да. Но у нас есть два раздельных блока для самых нестабильных больных. Иногда возникает необходимость кого-то из них изолировать, в основном мужчин.

Они прошли мимо группы людей в самой обычной одежде – в основном в спортивных костюмах и футболках. У Сеньона в это время зазвонил мобильный, и Лудивина машинально схватилась за свой – оказалось, у нее три пропущенных вызова из жандармерии, и последний из них от полковника Жиана.

Сеньон ответил на звонок и сразу передал телефон Лудивине:

– Тебя Жиан.

– Слушаю, полковник.

– У нас еще два, – раздалось из динамика.

– Простите?..

– Еще два трупа. С перекошенными от страха лицами.

– Черт… Где?

– В лесу Сен-Жермен-ан-Лэ[53].

– Криминальная бригада уже там?

– Только что прибыли.

– Отлично. Они оцепят место преступления и займутся сбором улик, так что у нас в запасе как минимум два часа. – Лудивина взглянула на циферблат. – Мы подъедем к трем, полковник.

– Ванкер… – Голос у Жиана был странный – менее уверенный, чем обычно.

– Да?

– Вы были правы.

– Насчет чего?

– Это убийства. Теперь уже нет сомнений.

– Вы что-то нашли?

– Приезжайте, сами увидите.

Лудивина снова бросила взгляд на часы. Уходить из клиники с пустыми руками не хотелось, но если сразу перейти к делу, можно будет уложиться минут в двадцать.

– Постараемся успеть к половине третьего, полковник.

– Советую поторопиться. Думаю, вы сами себе не простите, если опоздаете.