– Что у полиции есть на мертвого шофера? – спросил Жиан. – Личность хотя бы установили?

Магали заглянула в свои записи и прочитала:

– Рене Довер, приводов не имел, на первый взгляд ничего подозрительного.

– В любом случае у Маона с ним были свои счеты, – подытожил полковник. – Ив, займитесь этим Довером параллельно с полицией. Мне нужна о нем исчерпывающая информация – круг общения, с кем спал, где бывал, короче, все без исключения. Он определенно здорово насолил нашему преступнику, если тот с ним расправился и решил присвоить себе его работу. Это явно не из-за простой ссоры в баре. Нужно защитить семью Довера – если Маон украл у него работу, возможно, он бросит где-нибудь автобус и примется за его близких.

– Понял, – кивнул Ив и зашагал прочь из кабинета; за ним последовали еще двое из его бригады.

Жиан хлопнул в ладоши:

– Капелль, собирайте своих людей, поедете со мной в Ивелин. Весь департамент перекрыт и под наблюдением. Автобус, несомненно, все еще находится там, и я хочу быть поближе к месту событий. Майор Рейно, остаетесь тут за главного.

Сеньон заступил Жиану дорогу:

– Я с вами, полковник.

Жиан поиграл с ним в гляделки со всей решительностью своего звания и опыта, но в конце концов кивнул:

– Но имейте в виду, Дабо: официально вы в этом не участвуете. Учитывая ваше состояние, будете простым наблюдателем.

Конференц-зал опустел за несколько секунд, остался только Гильем наедине со своими мыслями и новыми идеями – они метались в лабиринтах огромных массивов информации, от которых у него голова шла кругом.

54

Способность бороться против собственной природы – вот что отличает нормального человека от психопата.

Первый ведет нескончаемую войну с собственными желаниями, учится не поддаваться им, а если и уступает, то крайне редко, и самые экстремальные порывы всегда держит под контролем, тогда как второй либо терпит до тех пор, пока природа сама не берет над ним верх, либо добровольно сдается на милость своим наихудшим качествам.

Лудивина мысленно повторяла эти истины, пытаясь отыскать в навороченном «бокстере» скважину замка зажигания. Ей удалось обуздать свои желания и порывы, поскольку было ясно, что до добра они не доведут. Нельзя вступать в одиночное противостояние с Брюссеном. Пусть еще несколько часов побудет в уверенности, что он проскочил все ловушки, и тогда завтра на рассвете можно взять его тепленьким.

Наконец она нашла дырку для ключа слева от руля и вспомнила, что уже искала ее, когда выезжала из прокатной конторы в аэропорту.

Мотор приветливо зарокотал – пока еще совсем не агрессивно – и сразу затих, словно затаившись в ожидании, когда Лудивина подаст ему правой ногой сигнал и можно будет показать всю свою мощь, яростно взреветь и взвыть на высоких нотах. Лудивине это понравилось, еще когда она заставила родстер дать задний ход. Теперь, на обратном пути, уже можно было получать наслаждение от дороги и от крутой тачки. Она откинула складной верх – электроника сработала плавно, и пока Лудивина потихоньку разворачивалась и выруливала на дорогу, над ней открывалось небо.

Сейчас она чувствовала себя гораздо лучше. Несмотря на психологический шок от недавнего вторжения, душу переполняла радость – почти ликование, которого она давно уже не испытывала. Главный преступник за все поплатится. Месть, можно считать, уже свершилась. Даже если Жиан сегодня объявит, что у них отбирают дело, завтра она будет присутствовать при аресте – решение принято и отмене не подлежит, никто не сможет ей отказать в этом удовольствии. Никто.

Лудивина наслаждалась свежим ветром, возвращаясь той же дорогой мимо буковой рощи и обширной поляны справа, ниже по склону. Она прибавила скорость, и «порше бокстер» сразу откликнулся, готовый порезвиться. Но Лудивина все же ослабила давление на педаль газа, рассудив, что момент для того, чтобы влететь в какой-нибудь дуб, совсем неподходящий.

Длинное здание клиники уменьшалось в зеркале заднего вида, потом фасад и вовсе исчез, и теперь о ее существовании можно было догадаться лишь по оранжевой полосе черепицы в просвете между кронами буков.

Зато на повороте впереди показался другой фасад – туберкулезного санатория, давным-давно заброшенного. Здоровенное чудище из желтого кирпича, владыка праха и пыли, паучий царь, притаился за спиной старого замка. Лудивина невольно поежилась, глядя на этого забытого монстра, зажатого со всех сторон лесом, угнездившегося на склоне холма вдали от людей и жизни. Она представила себе больных туберкулезом, умиравших в этих стенах с чувством, что общество вышвырнуло их далеко на обочину, чтобы не видеть чужих страданий. Сколько их плевалось гнилыми легкими под этой крышей? А сейчас по коридорам гуляет и стонет ветер, свистит больным дыханием призраков, в которых превратились все погибшие здесь пациенты.

Под ярким майским солнышком, в окружении ромашек, выныривающих повсюду из густой высокой травы, Лудивина сказала себе, что надо что-то делать со своим болезненным воображением, если оно посреди такой красоты рисует зловещие картины. Пора уже очистить сознание ото всех этих ужасов, накопившихся в ней за последние две недели, и отдать должное удобному кожаному креслу, свежему воздуху и мощному мотору.

Но шестеренки в голове крутились и искрили, редко позволяя себе короткие передышки – из-за этой разрушительной особенности неугомонного мышления, от неумения переводить разум в режим офлайн, ей, в отличие от большинства людей, никогда не удавалось легко засыпать. Нейроны продолжали трудиться, память подбрасывала в их сеть слова, образы, звуки и запахи, а чутье объединяло все это в единую схему под влиянием сознательно и бессознательно накопленного опыта.

Идея сформировалась мгновенно. Сначала появился какой-то смутный зуд, потом нарисовалась ниточка, и Лудивина дернула за нее, пока не очень представляя зачем. Ниточка распрямилась, натянулась – и хитрый узел развязался, как по волшебству.

Лудивина убрала ногу с педали газа, одновременно повернув голову в сторону здания из желтого кирпича.

У Сержа Брюссена есть семья – значит, он не мог держать пленников в своем доме. Но Альбана и Фредерик провели в заточении несколько дней, и вряд ли Брюссен заткнул им рот – ему хотелось слышать их плач, мольбы, питаться страхом обреченных людей. Поэтому он должен был найти какое-то уединенное место. Заброшенное здание, куда никто не сунется.

Обширные владения психиатрической клиники обнесены высокой оградой, попасть сюда можно только по предварительной записи через главные ворота, которые открывает сторож; любопытствующие граждане не рискнут забраться так далеко, а у персонала есть дела поважнее, чем бродить по неприветливым развалинам.

Кроме того, учитывая интенсивный рабочий график и личную жизнь, пусть даже сведенную к минимуму, Брюссену было бы трудно выкроить время, чтобы наведаться к жертвам, если только они не находились поблизости, прямо-таки под рукой, готовые в коротких перерывах потешить его своими криками.

Идеальная тюрьма для пленников.

Лудивина посмотрела на дорогу, уходившую влево, к старому туберкулезному санаторию, и свернула на нее, больше не раздумывая.

Как только «порше бокстер» остановился в тени замка, она заглянула в бардачок. По счастью, там нашлось то, что нужно, – карманный фонарик.

Подойдя поближе к огромной глыбе из желтого кирпича, Лудивина почувствовала себя совсем маленькой, и в голове мелькнула мысль: а не вернуться ли сюда с Сеньоном, просто из осторожности? Но это было бы проявлением слабости – нет уж, она не принадлежит к разряду впечатлительных девиц. По крайней мере, давно перестала быть таковой.

Лудивина спустилась по откосу, поискала вход и озадаченно поняла, что его нигде нет – двери и редкие окна на первом этаже были давным-давно замурованы или забиты досками. Но наверняка же должен быть какой-то лаз или дыра в стене…

Она замерла, увидев вдруг свежие следы на земле и траве, – они вели к узкой двери, загороженной деревянной решеткой из перекрещенных планок. Решетка поддалась – Лудивина сумела отодвинуть ее на достаточное расстояние, чтобы протиснуться внутрь заброшенного санатория.

Теперь ей предстояло поднять облака пыли, распугать пауков и послушать завывания призраков.

В глубине души она надеялась даже, что призраки поведают ей свои тайны.

55

Кровь и ошметки мозгов Симоны Лемин оставили след на стекле автобуса, сложившись в картинку, похожую на грустную Барбапапу[65]. Крошечные осколки черепа белели на красном фоне.

Перед тем как снова отправиться в путь, водитель согласился вытащить на дорогу труп – Летиция даже представить боялась, что было бы, откажись он. В смерти учительницы она винила себя. Это из-за нее, из-за ее телефона, который Симона придержала ногой, чтобы он не упал на ступеньки…

Но дети так переполошились, что Летиции пришлось взять себя в руки и больше не думать об этом – надо было успокоить малышей, убедить их не шуметь и тем самым оправдать свое пребывание в автобусе, чтобы еще на какое-то время отложить собственную смерть.

Перепуганные дети плакали и дрожали; некоторые, ошеломленные, находились в состоянии ступора, ушли в себя – все реагировали по-своему, но они поняли, что лучше сидеть тихо, поэтому заняли свои места, и каждый переживал психологическую травму наедине с собой. Были и такие, кто держался храбро – не всякий взрослый сумел бы проявить такую выдержку. Они утешали одноклассников, обнимали тех, кто совсем раскис, – Лео утешал плачущего брата, а Карим прижимал к себе маленькую Рашель Леанен с тех пор, как у нее на глазах застрелили отца.

Водитель в жилете со взрывчаткой и с примотанным к указательному пальцу детонатором полностью сосредоточился на дороге – теперь он уже не так бдительно, как раньше, наблюдал за Летицией в зеркале заднего вида, лишь изредка на нее поглядывал. После убийства Симоны Лемин он обыскал Летицию, ощупал с ног до головы омерзительными жирными лапами, намеренно задержав их на груди и ягодицах, а потом так крепко схватил за лобок, что стало больно. Но, стоя рядом с трупом Симоны, Летиция ничего не сказала, только торопливо смахнула слезы.

С тех пор как автобус снова тронулся в путь, водитель все время что-то бормотал под нос, еле слышно разговаривал сам с собой, и Летиция чувствовала, что ничего хорошего это не предвещает. Его поведение становилось все более странным. Теперь у него начался нервный тик – психопат дергал головой и все время прищелкивал языком. Вероятно, внутри нарастало напряжение.

Теперь они ехали по заброшенным дорогам, узким и совсем безлюдным. У Летиции постепенно исчезала последняя надежда на то, что всем им удастся уцелеть в конце пути. Человек в жилете смертника не выдвигал никаких требований и убивал без малейших колебаний, без сожалений и угрызений совести, для него жизнь не имела значения – это было очевидно. И дети для него тоже ничего не значили: он застрелил троих людей у них на глазах, не заботясь о том, какое впечатление это могло на них произвести. Для него важно было только одно – «пусть заткнутся». Для него дети были грузом, вот чем. Грузом, который нужно куда-то доставить с определенной целью.

Именно этот аспект его поведения не позволял Летиции поддаться панике и опустить руки – нужно было следить за водителем очень пристально. Она слышала от мужа много рассказов о том, что некоторым жертвам нападения или похищения удается уцелеть, если они сопротивляются и сражаются до конца, превозмогая страх и отчаяние. Летиция знала, что, не будь в автобусе ее мальчишек и еще сорока детей, она уже давно сдалась бы, но одного взгляда на перепуганные мордашки ей было достаточно, чтобы почувствовать прилив энергии и воли к жизни.

А чтобы выжить, нужно быть предельно внимательной. Не упустить ни малейшей детали.

Однако в следующую секунду она поняла, что этого будет недостаточно. «Понятие “судьба” придумали лодыри», – часто повторял ей отец, когда она была маленькой и ждала от жизни подарков, ничего не делая для того, чтобы их получить. Нужно действовать. Что-то придумать.

Но Летиция не знала что, и боялась, что для нее все закончится так же, как для тех троих взрослых, утром вместе с ней поднявшихся в автобус, за рулем которого сидел сумасшедший убийца.

Нервный тик у водителя усиливался, и Летиция тревожно сжала кулаки. Желудок вдруг скрутило от боли, да так, что она скривилась и с трудом сдержала стон. Язва опять дала о себе знать. Как же некстати…

Почему он еще не взорвал весь автобус? Чего ждет? Вряд ли камер видеонаблюдения – он специально выбирает заброшенные старые дороги, где их нет, потому что не хочет, чтобы его отследили. И что он собирается делать, когда доберется до места назначения? Почему не активирует детонатор прямо сейчас?

Летиция не понимала его намерений, но знала, что нужно придумать собственный план действий как можно быстрее. Физически этот бугай в кепке гораздо сильнее, и он держит пистолет под рукой так, что может воспользоваться им в любой момент. К тому же ему достаточно согнуть большой палец, чтобы нажать на кнопку детонатора, – и тогда сорок четыре человека отправятся ad patres[66].

Вступить в схватку нельзя.

А позвать на помощь Сеньона без мобильника невозможно…

Летиция медленно обернулась и окинула взглядом салон. Дети – те из них, кто не впал в прострацию, – смотрели на нее с опаской и надеждой.

Здесь ученики из разных классов, самым старшим – лет десять-одиннадцать, вспомнила Летиция. Может ли быть, что родители дают им в таком возрасте мобильные телефоны? Ее собственной материнской этике это противоречило в корне; с другой стороны, дети растут в обществе, где средства коммуникации повсюду и все на них завязано. Вдруг у кого-то из этих детей отец или мать отличаются «широкими взглядами», не сказать потаканием, или хотят иметь возможность связаться с ребенком в любой момент?

Летиция колебалась. Одно дело – поставить под угрозу собственную жизнь, другое – рисковать жизнью детей, что недопустимо.

Им и так уже угрожает смертельная опасность.

Оставалось либо рискнуть, либо положиться на судьбу.

При этой мысли Летиция принялась осторожно ощупывать карманы в поисках бумаги и ручки. Разумеется, ничего подобного в карманах не было. Где моя сумка?!

Сумка валялась на полу прямо за креслом водителя, с другой стороны прохода, там, где она сидела, когда автобус отъезжал от школы.

Летиция повернулась к близнецам, посмотрела на них и закрыла глаза. Она не могла их об этом попросить. Но достать со своего места до сумки не было возможности, а если она встанет, водитель ее увидит, и ясно, чем все закончится.

Господи, нет, не вынуждай меня к этому. За что?!

Она вдруг поняла, что предпочла бы выбрать другого ребенка, и отогнала эту гнусную мысль.

Летиция слегка развернулась, как будто для того, чтобы присматривать за детьми в салоне, и закинула локоть на спинку сиденья. Затем пошевелила указательным пальцем, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы привлечь внимание Лео. Натан спал на его плече или просто сидел с закрытыми глазами. Летиция нервно ждала реакции сына, мысленно повторяя, что два прозрачно-голубых айсберга сейчас сосредоточены на дороге, водитель про нее забыл и думать.

Лео нахмурился и с подозрением уставился на мать.

У Летиции отчаянно заколотилось сердце. Тем же пальцем она указала на сумку. Лео, кажется, не понял. Он отпихнул Натана – тот застонал во сне и свернулся калачиком на кресле. Тогда Лео выглянул в проход и увидел сумку.

Палец несколько раз согнулся – Летиция хотела таким образом объяснить сыну, что сумку нужно подобрать и передать ей.

Два айсберга всплыли в зеркале, и она, заставив себя подавить страх, спокойно выдержала взгляд водителя, одновременно качнув рукой – сделала Лео знак остановиться.

Кинжальная боль пронзила желудок – язва не унималась, – и Летиция сжала свободную руку в кулак на бедре, чтобы сдержать вскрик.

Водитель снова перевел взгляд на дорогу.

Давай! – мысленно приказала Летиция сыну, качнув пальцем, а тот уже вытянул ногу за спиной у водилы, чтобы дотянуться до сумки. С ловкостью обезьянки Лео подтащил сумку к себе, поднял ее и открыл у себя на коленях.

Летиция одними губами произнесла слово «РУЧКА» и повторила его несколько раз. Он понял – порылся в сумке и среди всех ее причиндалов занятой женщины и хорошей матери нашел фломастер, а потом сам догадался достать кусок бумаги – это был длинный кассовый чек, – обернул его вокруг фломастера и приготовился кинуть Летиции.

Она жестом попросила его подождать.

Во-первых, водитель не должен был заметить, как что-то летит по проходу, а во-вторых, ей еще нужно было это поймать и не уронить на ступеньки – иначе этим фломастером будет подписан ее смертный приговор. А ловкостью и реакцией она никогда не отличалась.

«Просто смотри на фломастер, когда он полетит, не отводи от него взгляд ни на секунду», – приказала себе Летиция.

Она покосилась в зеркало заднего вида и подождала, когда водитель на нее посмотрит в очередной раз, а как только после поворота айсберги опять окатили ее ледяной волной и сумасшедший снова сосредоточился на дороге, сделала Лео знак кинуть фломастер.

Все ее внимание было приковано к этой пластиковой палочке. Летиция смотрела, как она отделяется от руки сына, и думала, что он бросит слишком сильно от страха. Фломастер сейчас пролетит по проходу, ударится о лобовое стекло и отскочит на ступеньки с железными планками, подняв тревогу.

Летиция смотрела на фломастер и видела арбалетный дротик, который вот-вот вонзится в мишень, и вдруг с удивлением обнаружила, что ее пальцы с идеальной точностью сомкнулись на пластике, обернутом бумагой.

Чудо.

Внимание человека в кепке с надписью Coca-Cola было по-прежнему полностью поглощено дорогой, и Летиция воспользовалась этим, чтобы медленно снять с фломастера колпачок и написать на обороте чека печатными буквами: «У КОГО-НИБУДЬ ЕСТЬ МОБИЛЬНЫЙ ТЕЛЕФОН?»

Затем она быстро сложила бумажку, обернула ее вокруг колпачка фломастера, как только что сделал ее сын, и просунула руку назад между спинкой кресла и окном так, чтобы ребенок у нее за спиной это увидел.

Маленькие ледяные пальчики коснулись ее руки и забрали фломастер с запиской.

Кока-Кола, как мысленно решила называть безумного шофера Летиция, все так же неотрывно таращился на дорогу, и тут она заметила, что автобус едет уже не по асфальту, а по влажной земле. В стекла с обеих сторон колотили ветки кустов и деревьев, салон трясло на рытвинах и корнях.

Они въехали в лес. Летиция поняла, что пункт назначения приближается.

Автобус теперь катился медленно – Кока-Кола боялся застрять.

Летиция снова обернулась и окинула взглядом отчаявшиеся мордашки. Большинство детей сейчас внимательно наблюдали за ней.

Но записка с ответом все не возвращалась. Либо потерялась по пути, либо кто-то из малышей не понял и оставил ее у себя. А может быть, все боялись или ни у кого не было мобильника.

Три нескончаемые минуты автобус все дальше уезжал от цивилизации, и Летиция начала думать, что возложила слишком большие надежды на свою дурацкую идею пустить записку по кругу. Дети от восьми до одиннадцати лет не носят в школу сотовые телефоны. А если даже у кого-то он и был, наверняка потерялся в неразберихе или лежит сейчас в одном из портфелей, которыми завален проход. То есть в любом случае добраться до него невозможно.

И вдруг ее дернули сзади за рукав. Маленькая ручка просунулась между двумя креслами, протягивая фломастер, обернутый чеком.

Летиция лишь на секунду покосилась в зеркало проверить, не следит ли за ней Кока-Кола, и развернула бумажку.

Детским неумелым почерком был написан ответ, в котором сосредоточилась последняя надежда:

«ДА. ОН ТЕБЕ НУЖЕН?»

56

Среди всех следователей из группы «666» лишь один знал дело, над которым они работали, вдоль и поперек, в мельчайших деталях и подробностях. Как ни странно, этот человек стоял в стороне от оперативной работы, не участвовал в опросах свидетелей и редко выезжал на места преступлений.

Гильем Чинь был единственным, через кого проходили все рапорты, отчеты, протоколы показаний и заключения судмедэкспертов, он архивировал и анализировал данные, разбирался во всех хитростях специального программного обеспечения. Большую часть времени он проводил в четырех стенах, читая, отмечая важные факты и печатая на клавиатуре.

В результате у него в голове сложилась общая картина, которую, вопреки всей своей одержимости, не видела даже Лудивина, поскольку на восприятие Гильема не влияли ни реальные впечатления, ни эмоции, ни воспоминания. Информация по нескольким убийствам, день за днем копившаяся в его мозгу, имела один-единственный формат – текстовый. Это были слова, и они располагались в идеальном порядке, складываясь в четкие и ясные суждения – на них лишь изредка падала страшная тень грядущего свадебного банкета, и тогда имена, фигурирующие в расследованиях группы «666», перемешивались с именами гостей, безмолвно требовавших плана рассадки за столом.

Но в целом Гильем так хорошо изучил дело, что ему даже не нужна была аналитическая программа, чтобы понять…

Возвращаясь из туалета, он вдруг замер посреди коридора, склонив голову набок, как будто услышал, что его кто-то зовет.

Все было настолько очевидно, что Гильем удивился, почему его коллеги этого не заметили раньше.

Патрик Маон выбрал цель заранее. Он ждал шофера в депо, чтобы его убить.

Но Патрик Маон не имел ничего личного против Рене Довера. Дело было не в мести и не в том, что больное сознание психопата породило идею украсть его жизнь во всех смыслах. Нет. Патрик Маон плевать хотел на Рене Довера.

Его целью был автобус.

Именно этот, конкретный школьный автобус.

И Гильем видел только одно объяснение такому выбору. Потому что это просто не могло быть совпадением.

Дети Сеньона стали жертвами похищения вовсе не случайно. Гильем в это не верил: слишком уж фантастическим выглядело такое стечение обстоятельств. Как-то очень вовремя сыновья одного из следователей группы «666» стали жертвами больного отморозка, точно такого же, как те, кем манипулировал социопат, выдающий себя за дьявола. То есть Серж Брюссен.

Нет, не совпадение. Патрик Маон – его подручный, так же, как ГФЛ, Людовик Мерсье и прочие.

Дьявол, напав на Лудивину, взялся за Сеньона.

Это целенаправленное преступление.

Гильем бросился к своему компу, открыл досье Патрика Маона, быстро нашел название последней психиатрической больницы, где тот проходил лечение пять месяцев назад, и сразу туда позвонил. Его несколько раз перебросили с одного внутреннего телефона на другой, но наконец кто-то из персонала изъявил желание ответить.

– Да, действительно, – прозвучал на том конце провода голос то ли врача, то ли секретаря, и у Гильема упало сердце, – доктор Брюссен часто проводит приемы в нашей больнице. Он хороший специалист по тяжелым патологиям с суицидальными наклонностями и мистическим бредом… В общем, дает консультации и занимается лечением некоторых наших пациентов.

– Патрик Маон был в числе его пациентов?

– Не имею права вам об этом говорить, тем более по телефону.

«Опять эта чертова врачебная тайна!» – рассвирепел Гильем.

– У вас поблизости есть радио или телевизор? – спросил он сквозь зубы.

– Э-э… да, телевизор есть. А что?

– Включите его.

– Какое это имеет отношение к…

– Включайте, живо! – рявкнул Гильем.

– Я положу трубку, если вы будете…

– Сорок два ученика взяты в заложники вашим бывшим пациентом Патриком Маоном! Включите свой гребаный телевизор – об этом уже наверняка трубят на всех каналах!

Довод подействовал – Гильем услышал, как заработал телевизор; шла программа новостей.

– Мать его… – выдохнул в трубку собеседник спустя несколько секунд.

– Если хотите дать этим детям шанс остаться в живых, отвечайте на мои гребаные вопросы!

Собеседник молчал – видимо, слушал комментарии журналистов.

– Да, – сказал он наконец. – Брюссен приезжал к Патрику Маону.

Гильем шарахнул трубкой по рычагу стационарного телефона и сразу набрал номер мобильника Жиана – тот ответил после первого же гудка.

– Полковник, целью был не шофер Довер, а автобус с детьми! Автобус, потому что в него должны были сесть сыновья и жена одного из наших! Это очередное «дьявольское преступление», и за ним стоит Брюссен! Он натравил на нас психа, которого специально для этого подготовил! Я проверил – Маон был его пациентом, как и все остальные!

Фразы выстреливали одна за другой, как пулеметные очереди, и каждая попадала куда следует.

– Он заставил Маона похитить детей не для того, чтобы потребовать выкуп! – не замолкал пулемет. – Он хочет показать нам, как они умрут! Маон их всех убьет!

– Чинь, я надеюсь, что вы ошибаетесь. От всей души надеюсь, что у вас разыгралось воображение.

– Нет, я проверил, говорю же! Все совпадает. Сомнений быть не может. Он хочет всех убить!

Гильем услышал в трубке шум автомобильного мотора на дальнем плане – Жиан был уже на пути в Ивелин.

– Спецназ ждет команды в Сатори, – сказал Жиан. – Как только мы вычислим местоположение автобуса, они начнут действовать.

– Еще кое-что, полковник. Я не могу дозвониться до Лудивины, и…

– Да плевать, Чинь! Сейчас мне плевать на Лудивину, она большая девочка!

Жиан дал «отбой».

57

В темных коридорах было столько пыли, что луч фонарика зримо висел в воздухе, как веревка, натянутая между двумя деревьями. Тысячи пылинок покачивались в этой полоске света, вихрились, пребывали в беспокойном движении, и Лудивине подумалось, что сумрак вокруг состоит из спящих микроорганизмов – она потревожила их своим вторжением в это святилище времени.

Однако следы в пыли на полу не оставляли сомнений – она была не единственным живым существом, дерзнувшим проникнуть в санаторий. Здесь побывал кто-то еще, и совсем недавно.

Она пошла по этим следам, ощупывая пространство лучом фонарика – каждое скопление пыли, каждую плитку на полу в черно-белом узоре. Следы привели ее в подвал и побежали дальше по узкому коридору между проржавевшими железными шкафами, набитыми историями болезни давних пациентов, затем по анфиладе кабинетов, где валялись рентгеновские снимки грудных клеток. Лудивина подняла один, второй, целую стопку; свет фонарика просачивался сквозь полые скелеты давно умерших мужчин и женщин, она видела их нутро, отравленное недугом, и снимки падали в пыль один за другим.

Санаторий полнился не дыханием ветра, а ледяным равнодушием. Он постанывал под грузом лет и забвения, а сырость разъедала его кости-балки – здание погибало от той же заразы, которая некогда убила его обитателей. Лудивина ждала встречи с призраками больных туберкулезом людей, но теперь она слышала трудное хриплое дыхание санатория, шептавшего ей в уши реквием самому себе.

Она продвигалась вперед по этому кладбищу воспоминаний с большой опаской, не забывая о том, что идет по следам серийного убийцы, безжалостного маньяка, который наверняка снабдил свое логово хитрыми ловушками, хотя в этом вряд ли была необходимость. Но излишняя осторожность лучше, чем дурацкая смерть, повторяла себе Лудивина, чтобы не ускорять шаг.

Она миновала зал, когда-то, видимо, служивший приемным покоем – там у стен стояли банкетки в пятнах плесени, дальше начинался коридор с крошечными кабинетами, оснащенными внушительного размера аппаратами – рентгеновскими и терапевтическими, – и переходил в другой, без дверей. Идти по следам дьявола было несложно – даже дьявол не властен над временем, и четкие отпечатки ног на полу можно убрать, лишь вычистив весь санаторий, что никому не под силу.

Брюссен умен, но он не волшебник.

Убийца приходил сюда слишком часто, чтобы не оставить признаков своего пребывания, к тому же он притащил сюда Альбану и Фредерика – теперь уже сомнений в этом быть не могло, Лудивина видела отпечатки нескольких пар ног своими глазами.

Она в очередной раз свернула за угол, спустилась на несколько ступенек и попала в помещение, полностью облицованное кафелем; воздух здесь был кисловато-затхлый, пахло смесью мочи и желчи. Лудивина крепче сжала фонарик. Золотистые пылинки поредели в желтом луче, как будто даже пыль избегала этого места.

Ритмично капала где-то вода, ветер злился и шипел, захваченный в ловушку вентиляционных труб, сердито шепелявил в темноте, окружавшей Лудивину.

Ей казалось, что сейчас она глубоко под землей. Сколько времени ей понадобилось, чтобы сюда спуститься? Минут десять, не больше. «И если возникнут проблемы, столько же времени уйдет на то, чтобы вернуться на поверхность», – с тревогой подумала она.

Не дергайся. Нет никаких причин нервничать.

Круг света от фонаря упал на пакет с веревками, лежащий на кафеле, и неожиданно блеснуло зазубренное лезвие ножа, словно коварный глаз.

Она достигла цели. Запах сгустился – теперь уже отчетливо пахло страхом. Прогорклая вонь подсохших испражнений… Здесь убийца и держал Фредерика с Альбаной, здесь они провели последние дни и минуты. Эхо их смерти еще металось между стен, Лудивина почти физически слышала последний вздох каждого из них, то, что на жаргоне пожарных и врачей скорой помощи называется «гасп»[67] – рефлекторное агональное дыхание, которое иногда вырывается из тела после смерти.

Она старалась ступать бесшумно, из уважения к мертвым; в помещении воцарилась странная атмосфера, торжественная, церемониальная тишина. Луч фонаря пробежался по пожелтевшему кафелю и уперся в дверь.

Та самая камера смертников – Лудивина поняла это, едва увидев два новеньких, недавно привинченных засова и дыру в створке вместо глазка. Она тихо вошла, стараясь ни к чему не прикасаться; вонь сделалась сильнее.

Но живот скрутило не от вони – Лудивина повернулась, осветив дверь изнутри, и увидела следы ногтей. Их было огромное количество – кривые царапины, кое-где испачканные багровым. Пленники ломали ногти, пытаясь выбраться.

Брюссен довел молодую пару до безумия. Лудивина не могла представить себе, что он им говорил, какой чудовищной психологической пытке подвергал Фредерика и Альбану в течение нескольких дней взаперти, но он определенно получал от этого наслаждение, извращенная натура психопата натешилась вдоволь. «Отберите у ребенка все игрушки на пару недель, а потом дайте ему одну, любую, скажите, что он может делать с ней что хочет, и посмотрите на результат», – подумала Лудивина.

Только вот Брюссен не обладал простодушием ребенка. Это был больной человек, изверг и безумец, который испытывал удовольствие от человеческого отчаяния и страданий, полностью подчиняя себе чужую психику. Крики людей были бальзамом для его души, слезы – нектаром.

Пятно света от фонаря скользнуло по стене и остановилось на надписи, совсем свежей, неловко и коряво нацарапанной какими-то подручными средствами:

«Папа, мама, мы вас любим. Альба и Фред».

У Лудивины сжалось сердце. Родители молодой пары никогда не оправятся от горя.

Вонь была такая, что ее уже тошнило. Она прикрыла рукой нос, повернулась к выходу из камеры – и услышала шорох, донесшийся из темноты. Тело мгновенно напряглось, все чувства обострились.

В следующее мгновение Лудивина шарахнулась назад, не сумев даже вскрикнуть – страх парализовал гортань, даже рефлекс выхватить оружие и выставить его перед собой не сработал.

На пороге крошечной каморки, прямо перед ней, стоял Серж Брюссен и пристально смотрел на нее. Ему в лицо бил свет фонарика, но глаза его были широко раскрыты, а зрачки нездорово расширены – два бездонных черных колодца готовились втянуть ее в себя, выпить до капли.

Брюссен хотел увлечь Лудивину в свои бездны.

Она с трудом сделала вдох, внезапно покрывшись испариной; сердце всполошенно заколотилось, правая рука потянулась к рукоятке «зиг-зауэра».

Настал час истины. Она собиралась проверить, уязвим ли дьявол для пуль.

Задыхаясь от дикого приступа головокружения, Лудивина расстегнула кобуру и потянула пистолет вверх – ненормально медленно.

Брюссен не двигался.

А потом волна черной крови выплеснулась у него изо рта и хлынула на рубашку.

Он качнулся к Лудивине, словно хотел заключить ее в смертельные объятия.

58

Автобус выехал из леса на обширную прогалину с меловой почвой, изрезанную ручьями, окруженную небольшими утесами и густой растительностью.

Заброшенный карьер – сразу поняла Летиция, пытаясь перетерпеть очередной приступ язвы. Несомненно, это конечный пункт их путешествия.

Нужно действовать быстро.

Она бросила взгляд через плечо – и увидела, как маленькая Эмма на сиденье за ней принимает у кого-то телефон, просунутый между спинками кресел.

– Эй, повернись обратно! – внезапно занервничал Кока-Кола. – Они молчат, так что сиди на заднице ровно, чтобы я тебя видел! Приехали.

Летиция подчинилась без возражений, но через несколько секунд протянула руку назад, за кресло, и Эмма вложила телефон в ее ладонь.

Это был старый кнопочный мобильник без сенсорного экрана – Летиция с ужасом его ощупала. В последний раз у нее такой был много лет назад, и она боялась, что не сумеет им воспользоваться.

Надо немедленно отключить звук и вибрацию – нельзя повторить ошибку!

На этот раз у нее не было времени на предосторожности и выжидание удобного момента – в любую минуту автобус может остановиться, и тогда Кока-Кола окажется с ней лицом к лицу, она не сумеет написать эсэмэску. На крошечном экране высветилось уведомление об одном пропущенном вызове: «Мама». Мать, вероятно, еще не знает о похищении, иначе звонков было бы неизмеримо больше. Летиция вошла в меню телефона и перелистала его с помощью кнопок со стрелками.

Она, однако, не забывала поглядывать в зеркало заднего вида – удостовериться, что Кока-Кола за ней не следит.

Глаза-айсберги бесстрастно и рассеянно были устремлены на карьер, их взгляд уже обратился в будущее, к тому, что произойдет со всеми пассажирами автобуса с минуты на минуту.

Летиция нашла значок сообщений и нажала на кнопку, чтобы войти в приложение. Сначала нужно было набрать номер Сеньона – к счастью, он был в числе тех немногих, которые она помнила наизусть, потому что не могла доверить одной лишь памяти телефона. Она принялась нажимать на кнопки, вбивая цифру за цифрой.

Оставалось еще три, когда автобус резко остановился.

Летиция сунула мобильник в карман куртки в тот самый момент, когда Кока-Кола вскочил с кресла и нацелил на нее пистолет. Слишком поздно.

Они находились в самом центре мелового карьера.

– Скажи малышне раздеться догола, – велел Кока-Кола.

– Что?.. Но… это же дети, они не…

– Делай, что говорят, или башку тебе разнесу!

– Месье, я не знаю, чего вы от нас хотите, но так у вас ничего не получится. Надо…

– Я хочу одного: чтобы все дети в автобусе разделись догола. Так будет лучше для путешествия.

От того, как он произнес последнее слово, Летиция похолодела. Она поняла, о каком путешествии говорит безумный водитель. О последнем. В один конец. Без возврата. Она уже не напишет Сеньону ни одной эсэмэски.

– Это я его организовал, – с гордостью добавил Кока-Кола. – На этот раз я сам решал, как все будет.

Он заставит всех раздеться, а потом нажмет на кнопку детонатора, примотанного к указательному пальцу. Нужно было любым способом выиграть время. Выцарапать себе и детям еще несколько секунд жизни. В ожидании неизбежного.

Летиция встала с сиденья и повернулась к ученикам. Ей понадобилось время, чтобы выровнять дыхание, затем она подняла руки, требуя от них сосредоточиться.

– Девочки, мальчики, послушайте меня очень внимательно, – дрожащим голосом выговорила Летиция. – Я прошу вас раздеться. Полностью.

– Да-а! – поддержал со своего сиденья Кока-Кола. – Будете голенькими, как червячки!

Летиция с трудом сдержалась. Ее охватило яростное желание ткнуть кулаком в жирную морду, выхватить у него пистолет, засунуть ствол ему в рот и посмотреть, как он себя поведет перед тем, как его мозги брызнут на стекло. Но этому желанию нельзя было поддаться.

– Я пройду между рядами и помогу тем, кто сам не справится, хорошо?

Дети смотрели на нее с подозрением. Они чувствовали – происходит что-то, выходящее за рамки их понимания, потому что при нормальных обстоятельствах никто не может потребовать от них раздеться друг перед другом, при свете дня, в автобусе. Но Летиция знала, что им придется это сделать, потому что если Кока-Кола потеряет терпение, он нажмет на свою магическую кнопку и отправит всех в рай. В путешествие без возврата.

Натан и Лео смотрели на мать скорее со страхом, чем с сомнением. Они ждали от нее утешения, какого-то особого знака внимания. Но она себе запретила: Кока-Кола не должен получить дополнительный рычаг давления на нее. Было очевидно: узнав, что в автобусе есть ее родные сыновья, садист непременно этим воспользуется.

– Я иду, – сказала она, направляясь в конец салона. – Раздеваемся все вместе, хорошо?

Повернувшись спиной к водителю, она смогла положить руку в карман и закончить набор номера Сеньона – расположение кнопок с цифрами ей уже удалось запомнить, это было легко. Но дальше одолели сомнения: где находится зеленая кнопка вызова – справа или слева?

Справа.

Летиция никак не могла решиться. От этой кнопки зависела судьба сорока двух детей.

– Ну-ка, давайте, сначала снимаем ботинки! – бодро сказала она – нельзя было допустить, чтобы Кока-Кола занервничал, – и пошла дальше по салону.

В этот момент Натан, что неудивительно для восьмилетнего мальчика, не выдержал:

– Ну мам!

– Так-так… – протянул медовым голосом у Летиции за спиной Кока-Кола.

59

Кровь хлынула на Лудивину так, будто хотела ее затопить, накрыть с головой, прорваться внутрь. Черный поток хлестал изо рта Брюссена, пока он падал на нее в тесном пространстве камеры.

Обмякшее тело всем своим весом обрушилось на Лудивину, прижав ее к стене, и стало медленно сползать на пол – его лицо коснулось щеки девушки, залив горячей кровью плечо, потом шею, и скользнуло носом по груди.

Она оттолкнула его изо всех сил, чтобы вздохнуть наконец и попытаться понять, что происходит. Ее трясло в приступе тахикардии – дышать было тяжело, ладони взмокли, она с трудом удерживала в руке фонарик.

Дверь камеры захлопнулась.

Скрежетнули стальные засовы, входя в пазы, выбитые в стене.

– Нет! – крикнула Лудивина. – Нет!

Брюссен осел на пол, навалившись на ее ногу, не давая броситься к двери, удерживал всей своей массой. Она попала в ловушку.

Нет, невозможно. Брюссен не может быть здесь, мертвый, с ней взаперти. Это кошмарная галлюцинация…

Откуда-то вдруг донесся знакомый голос. Серьезный голос уверенного в себе мужчины:

– Сами прекрасно знаете, что будет, если не проявите благоразумие и не согласитесь внимательно меня выслушать.

В голосе не было ни торжества, ни ликования. Он звучал бесстрастно, так же, как и раньше.

Малюмон.

Лудивина опустила голову. Она вдруг сдалась – сразу, в одно мгновение. Потому что с самого начала дала себя обдурить, как школьницу.

Малюмон завоевал ее доверие. Он играл роль скромного, вежливого директора клиники, который не имеет никакого отношения к расследованию, а на самом деле дергал за ниточки послушную марионетку.

Однако странно, что он взял Брюссена в помощники – по всем признакам главный убийца должен быть волком-одиночкой, тем, кто никого не пускает на свой пир. Вожак стаи ни с кем не разделяет трапезу – он ест первым, пока остальные покорно ждут своей очереди.

Не брал он Брюссена в помощники. Брюссен тут вообще ни при чем.

Лудивина ввела себя в заблуждение, неправильно оценив то, что увидела в кабинете Малюмона и в нем самом – прирученную тьму, контролируемое безумие в его глазах. Она сразу сравнила его с криминологом Ришаром Микелисом.

Да, они из одного теста, это верно, от них обоих исходит волнующий магнетизм. Но в отличие от Микелиса, этот человек стоит по ту сторону зеркала.

Логические рассуждения успокаивали – сердце Лудивины колотилось уже не в таком бешеном ритме, и ей удалось выровнять дыхание.

– Вы проницательная и очень сообразительная девушка, – сообщил Малюмон, – я сразу это почувствовал.

Лудивина понимала – на самом деле ему хочется рассказать о себе. Излишняя самонадеянность и чрезмерное тщеславие, свойственные серийным убийцам-интеллектуалам, побуждали Малюмона явить себя во всей красе. Ему нужно было видеть, что им восхищаются.

– Вашу главную проблему создал я, – признался он. – Сделал из Брюссена дымовую завесу и продолжал свою игру. Когда вы приехали сегодня на встречу, я еще не знал, проглотили вы наживку по имени Серж Брюссен или только хотите заставить меня в это поверить, чтобы побольше выведать. Впрочем, я почти не сомневался, что ваши приятели готовы нагрянуть в мой кабинет с минуты на минуту и защелкнуть на мне наручники. Но все-таки выжидал, следил за вашими реакциями, а потом вы взяли и уехали. В полном одиночестве, как и приехали. Вы были одна. Все это время.

Последние слова он произнес с нажимом, и они отрезонировали в камере со сверхъестественной силой, эхом заскакали от стены к стене, отрикошетили, чтобы стрелами вонзиться в Лудивину.

– Вы просто не могли остановиться, верно? Для вас ежесекундное действие – это наркотик. Вы желаете докопаться до правды любой ценой. Постоянно действовать, чтобы не чувствовать приближения смерти. Вы ведь боитесь смерти, Лудивина? Вы так часто ощущали ее присутствие, что оно стало невыносимым, да? Или же наоборот – вы жаждете встретиться с ней лицом к лицу?

Стены качнулись и закружились перед глазами. Лудивина чувствовала ногой вес Брюссена, и от этого пространство казалось еще более тесным, начинался приступ клаустрофобии. Не хватало воздуха. Она глубоко задышала открытым ртом, несмотря на одуряющую вонь.

Кровь Брюссена залила штанину ее джинсов и просочилась в кроссовку, словно мертвец тоже хотел сбежать из камеры любым способом.

– Вы ведь из разряда сорвиголов, я не ошибся? Импульсивны и упрямы. Из тех, кто вечно бежит впереди паровоза. Предпочитаете смотреть в лицо собственным страхам и специально провоцируете ситуации, которых больше всего боитесь. Вы бросаете вызов смерти, Лудивина, потому что она манит вас, как электрический свет – бабочку.

В крошечной камере стало нечем дышать.

Нужно было во что бы то ни стало сосредоточиться, взять себя в руки, думать, сконцентрировать мысли на другом.

Он говорит, постепенно нагнетая страх, потому что это его возбуждает и дает чувство власти надо мной. Он ждет, как я буду реагировать, он… наблюдает за мной?

Малюмон стоял прямо за дверью. Глазок!

Плавным движением Лудивина вынула из кобуры «зиг-зауэр», одновременно взводя курок, и три раза нажала на спуск, направив дуло в сторону двери и не думая, как ей потом удастся отсюда выйти.

Первая пуля расплющилась о сталь, вторая отрикошетила, вонзившись в плечо Брюссена всего в нескольких сантиметрах от бедра Лудивины, третья прошла точно сквозь глазок.

Запах пороха ненадолго перебил густую вонь.

В ушах у Лудивины гудело от оглушительных залпов девятимиллиметрового пистолета.

– Я спишу это на счет вашей фрустрации, Лудивина, вы отреагировали как умели, – раздался опять голос Малюмона. – Но больше так не делайте. Иначе мне придется вызвать демонов из глубин вашего измученного подсознания, чтобы они порезвились вволю.

Газ! Малюмон пригрозил использовать свой галлюциногенный коктейль. Лудивина начала потихоньку впадать в отчаяние.

Он меня уже одурманил! Поэтому так кружится голова и сердце сейчас взорвется, поэтому мне так плохо – этот гад распылил дозу наркотической смеси еще до того, как запер меня здесь!

– У вас «зиг-зауэр SP 2022», табельное оружие жандармов, я видел его у вас на поясе. У этого пистолета магазин на пятнадцать патронов. Но вы весьма осмотрительны, так что наверняка у вас есть запасной. Протолкните через дырку в двери все оставшиеся двадцать семь патронов, Лудивина. В противном случае наш разговор закончится прямо сейчас, и вы знаете, каким образом.

Газ. Страх. Все ее глубоко запрятанные темные импульсы вырвутся одновременно, и в конце концов сердце взорвется.

Лудивина вдруг вспомнила о телефоне, выхватила его из кармана – и экран озарил ее сведенное судорогой лицо почти ободряющим светом. Но сигнала приема сотовой связи на экране не было. Телефон под землей не ловил сеть.

– Лудивина, давайте продолжим беседу. Вам ведь хочется узнать, как все было, не правда ли?

А ему хотелось об этом рассказать. Потому что для Малюмона она была единственным человеком, способным понять механизм его мышления, и единственным свидетелем триумфа.

В любом случае у Лудивины не было выбора.

Она изо всех сил оттолкнулась локтями от стены, чтобы отпихнуть от себя мертвого Брюссена, и подобралась к двери. Один за другим протолкнула в «глазок» все двадцать семь патронов, слушая, как они звенят, ударяясь о кафельную плитку с той стороны. И каждый раз она словно расставалась с частицей себя. С осколками надежды.

Малюмон был там, стоял сбоку от двери, прислонившись спиной к стене, – Лудивина его чувствовала, даже слышала дыхание. Ей казалось, что воздух дрожит от нервного возбуждения убийцы, что удушающая вонь исходит от извращенного сознания, заходящегося в экстазе. Она отбросила бесполезный «зиг-зауэр» и крепче сжала фонарик.

Малюмон сдвинулся с места – в тишине скрипнула подошва на кафеле, послышалось тихое шипение, едва различимое для травмированных выстрелами барабанных перепонок Лудивины, и когда она поняла, что случилось, было поздно – она полной грудью вдохнула дьявольскую смесь. Попятилась, споткнулась о ноги Брюссена и упала, ударившись о дальнюю стену.

Комната исчезла в одно мгновение, стены подернулись рябью, оплыли чернильным водопадом, сердцебиение катастрофически ускорилось. Задыхаясь, она впилась ногтями в стену и выронила фонарик – тот скатился между ног.

Заскрежетали засовы, и дверь открылась, явив силуэт, черный на черном, сотканный из теней и страданий.

В слабом свете Лудивина разглядела две глубокие вертикальные морщины на щеках Бенуа Малюмона. На его лице не было и намека на торжествующую улыбку, глаза не сияли от радости.

Он разинул рот – и открылись клыки, длинные, как кинжалы, а в глубине глотки вдруг вспыхнуло адское пламя, и в тот же миг хором заорали все жертвы.

60

Жандармская автоколонна мчалась в Ла-Ке-лез-Ивелин, сверкая мигалками и воя сиренами; было самое начало второй половины дня. Отделение полиции в этом городке Жиан выбрал в качестве командного пункта, потому что оно находилось в самом центре зоны поиска, определенной чуть раньше. Едва добравшись туда со своей командой, полковник выгнал журналистов, членов муниципалитета и местных полицейских, чтобы никто не путался под ногами и сведения о поисках не просочились за пределы участка. Штаб он обустроил в большом зале на первом этаже здания.

Сеньон слушал, как переговаривались коллеги, и даже слышал отдельные слова, но все звучало как будто издалека и казалось нереальным. Какая-то часть мозга отказывалась верить, что все это происходит на самом деле.

Когда запел его мобильный и высветился незнакомый номер, он ткнул пальцем в экран, чтобы отклонить звонок, то ли не попал по сенсорной кнопке, то ли нажал недостаточно сильно, потому что аппарат продолжал петь и вибрировать.

Тогда Сеньон почему-то решил ответить.

– Алло? – рассеянно пробормотал он.

Сейчас для него важны были звонки только от жены и от Лудивины, ничто другое не имело значения, так что не было смысла тратить время на разговоры, которые он все равно не сможет поддержать. Но в глубине души Сеньон понимал, что может позвонить теща, если вдруг услышит о похищении в новостях, и ее нужно будет успокаивать, и друзья тоже могут беспокоиться о его сыновьях. Сил на утешения у него не было. И поскольку на «Алло?» никто не ответил, он уже собирался дать «отбой», когда вдруг услышал голос где-то на дальнем плане, на большом расстоянии от динамика. Мужчина задал вопрос, а через секунду ему ответила женщина, уже гораздо ближе к телефону.

– Они похожи друг на друга. Это ваши сыновья?

– Не трогайте их!