– Где-то здесь течет ручей. – Она запыхалась.

– Ясно.

Он потянул ее вниз, по уводившему в неглубокую долину ответвлению. И чем ближе они подходили к месту, тем Ханна явственнее слышала звук – сначала лишь шепоток, который усилился до рева водопада. Это были ее собственные слова: «Ты же… педик».

Осыпь на крутом склоне грозила падением, и, стараясь удержаться на ногах, Ханна вспомнила, как у нее вырвалось роковое слово, буквально слетело с губ. Слово, которое она слышала в школе по сотне раз за неделю. На девочку из мира двадцатитрехлетней давности, девочку из другого столетия нашло затмение.

Ведь есть же и другие слова. А если бы она употребила не это? Могло бы все сложиться иначе?

Они перебрались через ручей, и Ханна поняла, что цель уже близка. Вспомнила, как Пэтч поднес к ней красную бандану, к тому, что осталось от ее глаза. Как, увидев выражение его лица, сообразила, насколько все плохо, – Пэтч побелел, она чувствовала, что ему хочется убежать.

Тропа поднималась, с одной стороны блестела голая скальная порода, с другой подступали густые заросли лавра. Маккласки обернулся, чтобы помочь Ханне забраться на очередной каменистый уступ, но она, вспомнив, как они лезли сквозь кусты, попросила остановиться и показала на то место, которое никогда не забудет.

– Стой здесь, Ха, – сказал Маккласки, сворачивая с тропы в кустарник и сухие листья. Но она не послушала и двинулась за ним – осторожно ступала по похожей на пергамент траве и, стараясь не шуметь, раздвигала мясистую блестящую зелень и сплетение ветвей.

Маккласки остановился и выставил за спину руку, приказывая ей замереть, и одновременно потянулся к пистолету. Однако Ханна сделала еще шаг, под ногой треснула веточка, и она посмотрела поверх плеча детектива на поляну.

Та самая.

Ханна вспомнила дерево – то же, что прежде. Только теперь к нему привязан Мэтью.

А Патрик держит ружье.



Он попятился, осматривая веревки и узлы, в правой руке колыхалось ружье. По взгляду Мэтью можно было понять, что он надеется отболтаться и выкрутиться. Патрик обещал снять с губ ленту. Теперь это ничем не грозит.

Патрик готовился шагнуть вперед, когда из кустов раздался звук; он поднял ружье и, оперев о другую руку, обернулся: на поляну выходил из кустов мужчина и что-то нащупывал у себя под пиджаком.

Патрик приложил ружье к плечу, взвел курок и хотел выстрелить, когда заметил еще одного человека, и его палец застыл на курке.

– Ханна!

Мужчина в кустах навел на него пистолет и крикнул:

– Патрик, это я, детектив Маккласки! Мы с вами знакомы, однажды встречались. Послушайте меня, опустите ружье.

– Ханна! – позвал Патрик.

– Пэтч, это я, – произнесла она. – Все хорошо.

Майк Маккласки – Патрик знал это имя. Детектив, который снабжает Ханну информацией. Маккласки помахал ему рукой.

– Патрик, дружище, смотрите на меня, только на меня. Помню вашу грудинку. Ничего вкуснее не пробовал. Опустите ружье, и мы все обсудим.

– Ханна!

В голове Патрика стало проясняться. Детектив что-то еще кричал, но он больше не слушал. Лишь отметил, что птицы на деревьях продолжают петь. В ушах никаких посторонних звуков, кроме собственного дыхания, мысли буквально свились в один ком, и все встало на место. У него единственный путь, и этого никак не изменить, он ясен, как свет, и остальное не имеет значения. Как он мог подумать, будто потерял ориентир, если дорога безошибочно привела его сюда? Патрик разглядел Ханну лучше, чем когда-либо раньше, понял, как никогда не понимал, они смотрели друг на друга, и их не разделяло ничего, кроме воздуха. Патрику даже показалось, что он слышит ее мысли, знает, чего она хочет от него и всегда хотела, это ясно читалось в глазу Ханны.

Жизнь неизменно возвращала его на эту поляну. И этот итог был неотвратим, он обрел ощущение смысла происходящего.

– Патрик, пожалуйста, брось ружье!

Он обернулся и нажал на спусковой крючок.



Тьма начала рассеиваться, и Патрик открыл глаза, тяжесть такая, словно грудь завалило камнями. Затем послышался голос Ханны, такой теплый.

– Пэтч? Пэтч? О Господи, Пэтч!

– Зажимай здесь, Ха. В этом месте нет мобильной связи. Пойду позову на помощь.

Патрик смотрел на темнеющее небо, но затем увидел Ханну. Вот оно – ничего больше в его мире не осталось.

Патрик лежал на спине, не понимая, как тут очутился. Наконец вспомнил, как дернулось в руке ружье и покалывание в пальцах.

В ее глазу слезы. Он попытался заговорить, позвать по имени:

– Ханна… Что случилось? Я ранен?

– Да, Пэтч. Но скоро подоспеет помощь. Очень скоро, обещаю.

– Мэтью?

– Он умер, Пэтч. Мэтью мертв.

– Я тебя спас?

– Ты меня спас, Пэтч. Конечно, спас. Я всегда знала, что ты меня спасешь.

– Он преследовал тебя, но на сей раз я его остановил.

– Да, да, он преследовал меня, Пэтч.

– Это он меня уволил. Вместе с Тревино.

– О, Пэтч!

– Я никогда не был на его стороне. Всегда был с тобой, Ханна.

– Знаю. Прости.

– Не за что. Это как освобождение.

– От чего?

– Не знаю. Что я сказал?

– Теперь все будет хорошо, Пэтч.

– Да. Я люблю тебя, Ханна.

– Я тебя тоже люблю. Очень сильно.

– Вот еще что… – Патрик хотел продолжать, но слов не осталось. Он собирался сказать, что любовь к ней освещала всю его жизнь. И надеялся, что Ханна услышала его.

Дыхание его покидало, все стало возвращаться в землю. Он стал не более чем соединением заимствованных частей, а их необходимо вернуть. Некоторые ему предоставили, какие-то он самовольно взял – из праха, из океанов, из полей, с неба. Настала очередь вселенной предъявить ему свои требования. Таков миропорядок.

Ханна моргнула. Свет ее глаза упал на Патрика подобно капле дождя, а он думал, как разбегаются его мельчайшие частицы, катятся с горной вершины камни, тонет в озере галька, все растворяется в синеве.

Озеро тоже синева. А ее глаз – озеро. Потому что так он видит. Его жизнь начинается с ней, озаренная светом ее глаза, и он погружается глубже в синеву.

Где они поцеловались. Поцеловались в первый раз и в последний раз. Патрика удивило, каким нежно отзывчивым оказался этот поцелуй.

В СИНЕВУ

В субботу утром я купил это в аптеке и таскал целый день, наблюдая, как колеблется мир, когда я неуверенно ступал с тротуаров, неловко поднимался по ступеням, и мои ноги были то слишком далеко, то слишком близко от меня. То же и с руками, в этом полумире они словно не принадлежали мне.

В восемь часов я переоделся и вышел в меркнущий свет. Когда одолевал нелегкую милю до Флэтайронского квартала, на улицах было людно. Я постепенно привыкал к ходьбе. Специально опоздал на пять минут. Хотел, чтобы в этот вечер ты явилась первой, Ханна.

Прежде чем войти внутрь, я заглянул в окно ресторана. Ты уже сидела за столиком, и от мысли, что я проведу с тобой хотя бы минуту, у меня закружилась от радости голова. Каково было бы провести с таким человеком, как ты, полжизни? Возникло ощущение, будто я наткнулся на нечто новое в мире – любовь, счастье, – и это открытие одновременно взволновало и испугало меня. А если бы я не нашел пути в твою жизнь? Передо мной мерцала награда, и я наконец понял, что в мире существует истинная любовь. Но вдруг я собьюсь с дороги и не попаду к тебе? Я затосковал, ужаснулся…

Когда официант проводил меня к твоему столику, ты подняла голову и, увидев меня, зажала ладонью рот. Я хотел помахать рукой, но неправильно оценил расстояние до угла стола и задел бедром; приборы сердито звякнули, опрокинулся бокал с вином, и его содержимое залило скатерть. Мужчина за столиком выругался, его жена взвизгнула. Я повернулся, чтобы извиниться, и, когда он увидел мое лицо, его злая гримаса сменилась на сочувственную.

– Черт! Прошу прощения. Позвольте…

Я потянулся за салфеткой, намереваясь вытереть лужицу.

– Не беспокойтесь, – остановил меня мужчина. – Чего не бывает.

К нам уже спешили официанты – ликвидировать последствия моей неосторожности.

– Моя вина, – настаивал я. – Позвольте заплатить мне за разлитую бутылку. – Я повернулся к женщине: – Вас не забрызгало?

– Ничего страшного. – Она провела пальцем по красным крапинкам на бежевой юбке. – Не о чем говорить.

– Вы уверены?

– Садитесь, отдыхайте. – Мужчина махнул мне рукой. – Наслаждайтесь едой. И вот вам мой совет: закажите салат из голубых крабов. Он очень вкусный.

– Спасибо. Еще раз извините.

– Все в порядке, – произнесла женщина. – Развлекайтесь.

Я повернулся к тебе. Ты прижимала к губам ладонь. Я двигался осторожно. А когда наклонился поцеловать тебя в щеку, ты прошептала:

– Тебе идет, Патрик.

Я сел и поправил повязку на левом глазу.

– Как по-твоему, не пора ли начать называть меня Пэтчем?

Ты рассмеялась и, глядя на меня, промолвила:

– Прекрасный вид. Лихой и слегка таинственный. А синий цвет – хороший выбор. Превосходно гармонирует с этим костюмом.

– Точно? – спросил я. – Это еще потому, что твой черный. Побоялся собезьянничать.

– Правильно, – кивнула ты. – Терпеть не могу, когда семейные пары выбирают одинаковый цвет медицинских аксессуаров.

– Хотел прочувствовать, каково это тебе.

Я стал рассказывать о дневном опыте жизни с повязкой на глазу – казалось бы, простое дело, а обернулось большими трудностями: проблемами с восприятием глубины пространства, ломотой в шее, поскольку часто поворачиваюсь в «слепую» сторону, бесконечными вопросами детишек, уж не пират ли я, на что я отвечаю, конечно, пират, и, замечая восторг на их лицах, добавляю, что зовут меня капитан Пэтч, и спрашиваю, нравится ли им пиратская шутка.

– Ты знаешь пиратские шутки?

– Всего одну: почему пиратов зовут пиратами.

– Понятия не имею, капитан Пэтч.

– Потому что они р-р-р-р…

Ты снова рассмеялась и так непринужденно, что я подумал: жизнь с тобой может быть только бурной и непосредственной.

– Знаешь, – продолжил я. – Со мной заговаривают люди. Незнакомые. Словно я теперь живу не в Нью-Йорке. И вот что странно: все ко мне добры.

– Это случалось и со мной, – кивнула ты. – Люди часто открывают больше, если их интервьюирую я. Правда, возникают осложнения из-за недостаточной подвижности протеза – собеседники словно не уверены, в какой глаз смотреть. Но это не проблема, если я надеваю повязку.

Я достал из пиджака карточку с написанными ранее заметками.

– Последнее, что хочу сказать по поводу пиратов и повязок и обещаю никогда больше не поднимать эту тему.

– Давай.

– Я провел небольшое расследование. Вот пять связанных с пиратами забавных фактов. Надеюсь, ты приятно удивишься.

Ты подалась вперед. Твой глаз так сиял, будто изливал на меня свет. Я прокашлялся и начал:

– Первый забавный факт: в наши дни пираты считаются преступниками, а несколько столетий назад они с одобрения государства были искателями приключений. Каперское свидетельство давало право его держателю захватывать вражеские торговые суда и, таким образом, являлось разрешением на пиратство. Некоторые пираты, как, например, сэр Фрэнсис Дрейк, пират Ее Величества королевы, считались национальными героями.

– Любопытно! – воскликнула ты. – Со статусом национального героя не поспоришь.

– Теперь забавный факт номер два. Первое кругосветное плавание совершил именно пират. Если в школе учат, что первым землю обогнул Магеллан, то это не совсем правда. Магеллан умер на половине пути на Филлипинах, и команда закончила путь без него. Первым такое плавание совершил сэр Фрэнсис Дрейк, обогнув земной шар на «Золотой лани».

– Мне этот Дрейк явно симпатичен.

– Молва утверждает, будто королева Елизавета тоже ему благоволила. Однако перейдем к факту номер три. Во времена, когда миром правили безразличные к нуждам народа монархи, профессиональным мореплавателям мало платили и к ним плохо относились. А вот пиратская жизнь строилась на основе справедливости и демократии. Это правда: корабли управлялись в соответствии с пиратским кодексом, капитанов часто избирали. Добычу делили по строгим правилам, даже существовала система компенсации за полученное в ходе боя увечье. Например, четыре сотни песо из восьми реалов за потерю сустава, восемь сотен за какой-нибудь член – за руку или ногу.

– А за глаз?

– Один из пунктов пиратского кодекса называет сумму в сотню песо.

– Черт. Так и знала: надо было требовать как за член!

– Можно продолжить?

– Пожалуйста. Но к концу трапезы я хочу получить свою сотню песо.

– Факт номер четыре: пират-корсар Уильям Дампир был страстным собирателем растений, и Чарльз Дарвин считал его ставшую бестселлером книгу сделанных во время походов наблюдений важнейшим источником информации и взял с собой на «Бигль». Дампир также обогатил английский язык более сотней слов, таких как авокадо, барбекю, палочки для еды, ласка, уютный.

– Наверное, я тоже пиратка: когда пью, придумываю новые слова.

– И наконец, номер пятый – внимание, барабанная дробь! Нет ни одного исторического свидетельства, чтобы у какого-нибудь пирата был попугай.

– К чему этот последний факт, капитан Пэтч? Завершить перечисление на высокой ноте?

– Извини, Ханна, ты права. Мог бы обставить получше. Я хотел сказать одно: наше представление о пиратах – ерунда.

– И никаких попугаев в качестве модного аксессуара?

– Нет.

– Стоп. Обычно ты мне напоминаешь, что я должна стать пираткой. Это из той же серии?

– Разумеется, нет. Ты должна стать той, кем хочешь, и делать то, что тебе нравится.

На мгновение мне стало неловко. Не слишком ли цветисто я изъясняюсь? Похоже на безвкусную попытку понравиться. Но в следующее мгновение твое лицо прояснилось, и мне показалось, будто помещение сомкнулось вокруг нас, опустился занавес и в мире остались лишь мы одни.

– Спасибо, Пэтч. А теперь сними свою повязку. Выглядит странно, что у каждого из нас по повязке. Похоже на фетиш.

– Но та пара… Они поймут, что я просто…

– Они ушли минуту назад.

– Они были весьма любезны. – Я снял повязку. – Ты согласна, Ханна?

– Пэтч, ты высказался. Не надо занудствовать.

– Извини.

– Извиняться тоже не нужно. Сначала что-нибудь выпить. Затем поесть. Самое важное – это еда.

Я подозвал официанта. Моему прекрасному настроению подходило только шампанское. В винной карте я показал на «Пол Роже». Помню, что мы ели в тот раз. Ты провела пальцем по строкам меню и, подняв голову, спросила, не разделю ли я с тобой жаркое на ребрышках, предупредив, что любишь сочное мясо, как свои кровавые романы. Мы заказали бутылку бордо.

Получив блюдо говядины, мы ели очень медленно и много разговаривали. Пришлось попросить вторую бутылку вина, и наши животы чуть не взрывались, когда оно смешивалось с пряным соусом последних кусочков жаркого.

Покончив с мясом, мы поняли, что для десерта места не осталось. Ты спросила, не хочу ли я выпить чего-нибудь «спокойного». Или кофе.

Когда мы покинули ресторан, Эмпайр-стейт-билдинг светился синим, небо поверх верхушек самых высоких зданий подернула вуаль облаков. Мы не думали, куда идем, просто шли в ночь, продолжая говорить, пока не оказались на Юнион-сквер. Фонари в парке сияли. Ты взяла меня за руку. Прекрасный момент – быть живым и идти по парку рука об руку с тобой.

Однако какой странный свет! Небо, деревья, фонари – все в синеве.

Нашими движениями словно кто-то дирижировал: мы замедлили шаг, остановились и повернулись друг к другу. Наши губы сблизились, и я все глубже и глубже погружался в синеву.

Твой глаз был подобен озеру. Ты потянулась поцеловать меня, и наши губы встретились. В то мгновение, объятый светом твоего поцелуя, я понял, что буду любить тебя до самой смерти.

Выражение признательности

Хочу поблагодарить: свою замечательную жену Марджи Конклин, которая читала мою писанину еще на начальной стадии и любовно выводила меня на чистую воду. Моего опытного редактора Стивена Моррисона, выискивавшего и полировавшего мои несуразности с тактом и мастерством яркого супергероя. Моего любимого агента Джессику Пейпин, которая ни разу не ошиблась. Самого лучшего нью-йоркского журналиста Майкла Готхелфа, Дебру Розенцвейг за ее помощь и советы. Прекрасную аудиторию моих читателей, Шарон Пеллетьер, Джонатана Брауна, Кэтрин Клисон, Джеффри Уильямса, Шаун Пай, Сару Крауфорд, Джемину Рис-Эванс и Пола Мейнса, чья способность проникать в суть помогла мне преодолеть самый тяжелый период. Билла Дж. Смита, Джона Д. Траувика и Кейт Ленарт за великодушную помощь в ознакомлении с особенностями монокулярной жизни. Наозию Хоскинс и Бет Пек, которые тысячу раз исправляли мои ошибки в описании американской школы. Выдающуюся команду издательства «Пикадор»: Проноя Саркара, Джеймса Мидера, Деклан Трейнтор, Генри И (от вашей обложки у меня захватывает дух), Шелли Перрон и Кольта Берингера (спасибо, что указывали на мои несуразности). Джереми Пинка, Сару Бернштайн и Моргана Спурлока, предоставивших мне убежище, где так хорошо сочинялось, Гейл Блауэр – за другое жилище, Эрика Бейли, Джейсон Кон и Тома Кина за интереснейшие факты и разнообразную помощь. Лору Харрис, Сьюзен Конклин, Теда Конклина, Шарлотту Фолл, Кэти Диблер, Алекса Мазукки, Кристин Флеминг, Чарли Роландса, Эмили Джиджи, Маккензи Даусона и Лорен Абрамо.