— Пришел какой-то необычный человек и подробно расспрашивал о вас.

— Обо мне? Подробно расспрашивал? А-а… Это, наверное, помощник адвоката, с которым я недавно встречался.

— Да, я сначала тоже так подумала, но что-то тут было не то. Такое ощущение, что этот человек приехал из деревни.

— Из деревни?

— Да. Возраст его… примерно… нет, возраст деревенского жителя на глаз не определишь. Воротник плаща поднят, темные очки, шляпа надвинута на глаза… Так что лица я разглядеть не смогла. Чем-то он мне не понравился.

— О чем же он расспрашивал?

— В основном о вашем поведении и характере. Пьете ли саке, не случается ли у вас приступов буйства.

— Буйства? Странные вопросы он задавал… И что же вы отвечали?

— Ну конечно, что не пьете, не буяните… Сказала, что вы очень мягкий, добрый, заботливый человек. Ведь это действительно так.

Несмотря на эти милые слова, неприятное чувство не покидало меня. Можно смириться с тем, что адвокат собирает информацию обо мне, в том числе о моем характере, привычках. Когда хочешь понять, с каким человеком имеешь дело, естественно поинтересоваться, курит ли он, пьет ли. Но вопрос, не подвержен ли он буйным припадкам, мягко говоря, нестандартный. Что же все-таки интересовало этого человека во мне?

Через пару дней заведующий отделом кадров рассказал мне примерно то же самое. Что же все-таки интересует этого человека? Что он вынюхивает? Похоже, что и на работу ко мне, и в дом моего друга приходил один и тот же человек. С поднятым воротником, в темных очках, в надвинутой на самые глаза шляпе, будто старался скрыть свое лицо. И вопросы задавал те же: не пью ли я, не подвержен ли я приступам буйства.

— Возможно, твой отец питает пристрастие к алкоголю и любит побуянить? И беспокоится, не унаследовал ли ты от него дурные гены? Ты не волнуйся, я сказал ему, что уж эти-то гены тебе точно не передались.

Мой собеседник беззаботно рассмеялся, но мне было не до смеха. Точившая меня тревога становилась все сильней и сильней.

А как бы вы себя чувствовали, если бы, достигнув возраста двадцати восьми лет, вдруг услышали, что в вас течет кровь безумца? Наверняка ощутили бы шок. Конечно, прямо мне никто ничего подобного не говорил. Но я пришел к выводу, что странный посетитель появился именно в связи с этим. И еще чего доброго разнесет по свету эту сплетню. Я так разнервничался, что решил пойти к адвокату Суве и сказать ему прямо, что, если у него есть вопросы относительно меня, пусть мне их и задает. Но быть может, лучше этого не делать? Я раздумывал, стоит ли мне отправиться к нему, а тут пришло это загадочное письмо.

Произошло это на шестой день после того, как я впервые побывал у адвоката Сувы.

Я, как всегда, быстро позавтракал и собирался идти на работу.

— Тэрада-сан, вам письмо, — услышал я голос жены своего друга. Мне сразу подумалось, что пришло письмо от адвоката, и мое сердце сильно забилось, ведь как раз сегодня или завтра я и ожидал известий. А больше мне получать письма было не от кого: ни родственников, ни друзей у меня нет.

Между тем, раскрыв письмо, я оторопел.

Письмо было вложено в самодельный конверт. Трудно представить себе, чтобы подобное послание могло исходить из конторы адвоката Сувы, с четвертого этажа здания «Нитто». К тому же иероглифы на конверте были написаны почти детским почерком, чернила расплылись, имени отправителя не было. Все это мне показалось подозрительным.

Я поспешно вытащил из конверта само послание. Почтовая бумага была из самых дешевых, напоминающих скорее туалетную, чернила на ней тоже расплылись, и тем же неловким почерком написано было следующее:


Тебе не следует возвращаться в Деревню восьми могил. Ничего хорошего это не принесет. Боги Света в восьми могилах гневаются. Вернешься в деревню, а там — о! Кровь! Кровь! Кровь! Бедствия двадцатишестилетней давности снова повторяются, Деревня восьми могил превращается в кровавое море.


На некоторое время я впал в полнейшую прострацию, мне казалось, что звавший меня голос доносится откуда-то издалека. Овладев собой, я вложил письмо в конверт и опустил в карман.

— Тэрада-сан, что случилось? В письме что-нибудь плохое?

— Да нет, ничего особенного…

— Но вы побледнели… — Жена друга испытующе смотрела на меня.

Да, наверное, я побледнел. Ничего удивительного в этом нет. Получив такое странное послание, любой испугался бы!

В голове у меня шумело, все тело покрылось липким потом. Я с трудом заставил себя успокоиться и, стараясь уклониться от вопрошающего взгляда хозяйки дома, поторопился выйти на улицу.

С детства привыкший к одиночеству, я не любил испрашивать мнение посторонних людей и не рассчитывал на их поддержку. После смерти матери я проникся убеждением, что одинок в этом мире, что, в каком бы бедственном положении я ни оказался, я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии и никогда не стану никому жаловаться.

«А-а… — вздохнул я. — Ну что у меня за характер?» Неизбывное ощущение одиночества наполнило меня печалью и тоской. Как плохо меня понимают окружающие! Какие напасти ждут меня впереди? В ту минуту я, разумеется, еще не понимал причины своих переживаний, просто письмо ужасно напугало меня, и, надеюсь, читателям это понятно.

Деревня восьми могил — с этим загадочным названием я тогда столкнулся впервые. Разве оно само по себе не внушает ужас? «Боги Света в восьми могилах гневаются… Кровь!.. Кровь!.. Кровь!.. Бедствия двадцатишестилетней давности… Деревня восьми могил превращается в кровавое море…»

Что все это значит? Что хотел сказать человек, написавший это письмо? Не понимаю! Ничего не понимаю… От этого письмо представлялось мне еще более зловещим.

Единственное, что я улавливал, так это связь между письмом и визитами непрошеного гостя. И еще то, что этот тип со своими дикими вопросами проявляет значительный интерес к моей персоне. И скорее всего, именно этот тип написал нелепое письмо.

Хотя нет! Меня неожиданно осенило: «А может быть, их двое, а не один?» То есть расспрашивавший обо мне тип и автор письма — разные люди? Я вытащил письмо и снова просмотрел его. Принялся внимательно изучать почтовый штемпель, но, к сожалению, чернила были еле видны, так что разобрать ничего не удалось.

Растерянный и угнетенный, я не сразу сумел влезть в переполненную электричку и до своей фирмы добрался на полчаса позже положенного времени, в половине десятого. На работе мне сразу же сообщили, что заведующий отделом кадров просил меня зайти к нему.

Я немедленно направился в отдел кадров. Заведующий был в прекрасном расположении духа.

— О, Тэрада-кун, я ждал тебя. Знаешь, недавно звонили из конторы адвоката Сувы. Он просил тебя срочно пожаловать к нему. Похоже, речь идет о встрече отца с сыном. Слушай, дружок, если у тебя отыскался отец-богач, ты непременно должен угостить нас разочек. Ха-ха-ха! Ох, что это с тобой? Такой бледный…

Не помню, что я сказал в ответ. Да это и не важно. Скорее всего, пробормотал что-то невразумительное. Я вышел из кабинета, провожаемый его недоуменным взглядом, и сразу же покинул офис. Я двигался как лунатик, у меня кружилась голова, подкашивались ноги. Я делал первые шаги в направлении к миру страха.

Первое убийство

Не владея пером профессионально, я вряд ли сумею воссоздать достоверную и захватывающую картину всего, случившегося в скором времени. Мой собственный рассказ кажется мне бледным и невыразительным.

До сих пор я испытывал по отношению к самому себе легкую жалость, ведь жизнь моя проходила как-то нескладно. Но вот наступил момент, когда на смену жалости пришел страх.

Примчавшись в контору адвоката Сувы, я застал там посетителя, опередившего меня. Лысый, как буддийский монах, в военной униформе цвета хаки, он был похож на деревенского жителя. Я, подобно жене моего друга, затруднился определить его возраст — где-то между шестьюдесятью и семьюдесятью.

В нем ощущалась какая-то скованность. Взглянув на меня, он заерзал в своем кресле. Интуиция подсказала мне, что этот человек имеет к поискам непосредственное отношение.

— О! Заходите, заходите! Мы ждали вас. Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал Сува, указывая на стул со своей обычной любезностью. — Наверное, заждались весточки от меня? Ну а сейчас спешу сообщить вам хорошие новости. Мы только что закончили нашу беседу. Но прежде позвольте познакомить вас друг с другом. — Адвокат взглянул на старика и продолжил: — Это господин Усимацу Игава, ваш дедушка, отец вашей покойной матери. Господин Игава, позвольте представить вам человека, о котором только что говорили. Господин Тацуя, сын Цуруко-сан.

Я чуть привстал и кивком поприветствовал деда. Наши глаза встретились. Пожалуй, слишком буднично для первой встречи деда и внука.

— Ну вот, вы и встретились наконец. Но разыскивал вас не дедушка.

Я так и думал: этот старик мало походил на богача.

Между тем адвокат Сува продолжал:

— Хотя дедушке вы совсем не безразличны, но здесь он по просьбе ваших родственников по отцу. Собственно, они и начали розыск. А фамилия вашего отца — Тадзими. Следовательно, и ваше настоящее имя Тацуя Тадзими.

Адвокат Сува переложил на столе какие-то бумажки и поведал мне следующее:

— У вашего покойного отца кроме вас было еще двое детей: Куя-сан и Харуё-сан. Они приходятся вам единокровными братом и сестрой. Конечно, оба уже в возрасте и не очень здоровы, семьями так и не обзавелись. Хотя нет, Харуё в молодости была замужем, но потом развелась.

Дед не прерывал его, только кивал иногда головой в знак согласия. После того, как мы поприветствовали друг друга, он все время сидел молча, глядя себе под ноги, но время от времени украдкой поглядывал на меня. И глаза у него в эти моменты увлажнялись. Я же чувствовал, как отчаянно колотится мое сердце.

— Ну так вот, поскольку ни Куя, ни Харуё детей рожать не собираются, род Тадзими может оборваться. Бабушку, то есть тетушку Ёдзо-сан, это обстоятельство очень волнует. Вообще-то бабушек две, Коумэ-сан и Котакэ-сан, они двойняшки. Конечно, обе уже очень старенькие, но крепятся, все семейные дела в их руках. Именно они начали разыскивать вашу исчезнувшую матушку и вас. Мечтают, чтобы род Тадзими продолжился.

Разумеется, рассказ адвоката Сувы взволновал меня. Сейчас мне трудно описать обуревавшие меня в тот момент чувства. Тут были и радость, и печаль… и полнейшая растерянность. И желание кое-что прояснить.

— Ну вот, в общем, и все. Подробности вы услышите от дедушки, но если у вас есть вопросы ко мне, постараюсь ответить.

Я глубоко вздохнул и спросил о том, что волновало меня больше всего:

— Мой отец умер?

— М-м-м… Можно сказать, да.

— Можно сказать? Что это значит?

— Об отце, я думаю, дедушка вам расскажет в свое время. Вы исчезли вместе с мамой, когда вам было всего два года. Считайте, что для вас отец тогда и умер.

Эти слова привели меня в еще большее замешательство. Но я чувствовал, что в этот раз ничего более не узнаю. Ну ладно, подождем, пока дед разоткровенничается. И я задал второй вопрос:

— Хорошо, тогда о матери. Почему она со мной убежала из дома?

— Резонный вопрос. Но… как вам сказать… Думаю, и о ней дедушка позже вам все расскажет сам. А еще вопросы есть?

Конечно, уход от ответа на оба главных вопроса не удовлетворил меня. Только смутил еще больше.

— Тогда вот еще что. Мне скоро стукнет двадцать восемь. Я до сих пор ничего не знал о своих самых близких людях, с другой стороны, и меня никто не искал. И вдруг обо мне вспомнили. Кое-что для меня прояснилось, но ощущение, что меня стали разыскивать и по другим причинам, которых вы пока не назвали, меня не покидает.

Адвокат с дедом быстро переглянулись. Бросив взгляд на меня, адвокат сказал:

— Н-да… Ум у вас острый. Что ж, расскажу вам еще кое-что, быть может, это пригодится вам в будущем. Только об этом никому ни слова.

После такого вступления я узнал от адвоката следующее:

— У моего отца Ёдзо был младший брат по имени Сюдзи. Чтобы унаследовать состояние матери, он счел нужным покинуть отчий дом, а впоследствии даже взял другую фамилию — Сатомура.

У этого Сюдзи Сатомуры есть сын по имени Синтаро. Он был военным, дослужился до майора. Во время войны занимал довольно высокую должность, пользовался немалым влиянием. Вроде бы служил в генеральном штабе.

Выйдя в отставку и совсем обеднев, Синтаро вернулся в деревню, живет сейчас как простой крестьянин, ни на что не претендуя. Ему лет тридцать семь — тридцать восемь, не женат, детей нет, но здоровьем так и пышет, наверное, сказывается армейская закалка, так что состояние дома Тадзими — очень вероятно — перейдет не к Куя или Харуё, а именно к Синтаро.

— Неизвестно почему, но бабушки очень не любят Синтаро, — продолжал свой рассказ Сува. — Отца его, Сюдзи, давно умершего, бабки тоже на дух не переносили. Что же касается Синтаро, то дело не только в том, что он сын ненавистного Сюдзи, а и в том еще, что, покинув в молодые лета деревню, он почти не приезжал туда и стал для всех совершенно чужим человеком. Но не только бабушки, Куя и Харуё тоже не жалуют Синтаро, — это и стало главным побудительным мотивом, чтобы начать разыскивать вас. Ну вот, я свои обязанности исполнил, позвольте удалиться.

Я почувствовал ужасную тяжесть на душе. Стало быть, по меньшей мере один человек имеет веские причины не желать моего возвращения в деревню. Если увязать это с неприятным письмом, которое я получил сегодня утром, то истинное положение дел в нашем роду становится вполне понятным.

После ухода адвоката мы долго сидели, словно в рот воды набрав. Это продолжительное молчание стало тяготить меня. Все-таки мы друг другу не чужие…

Я вдруг заметил, что лоб деда покрылся липкой испариной. Тем не менее я спросил:

— Значит, я родился в Деревне восьми могил?

Дед утвердительно кивнул и вдруг издал легкий стон, которому поначалу я не придал значения.

— Я хочу показать вам странное письмо, которое получил сегодня утром.

Достав из кармана конверт, я вытащил письмо и развернул перед дедом. Тот протянул руку, чтобы взять его, но внезапно, как подкошенный, опрокинулся навзничь.

— Дедушка, что случилось?

— Тацуя… Воды… воды…

— Что с вами, дедушка? Вам плохо?

Я быстро сунул письмо в карман и потянулся за чайником на столе. И тут увидел, что дед корчится в судорогах и из его губ вытекает тонкая струйка крови. Я невольно закричал:

— Дедушка!

Он посмотрел на меня, но ответить уже не смог.

Прелестная посланница

Каких-то десять дней назад ничто не предвещало этого водоворота трагических событий. Двадцать восемь лет моей жизни, исключая годы войны, были скучными, серыми, монотонными. И вдруг визит странного человека и письмо разом перевернули мою жизнь, окрасили ее в кровавый цвет.

Сначала я счел, что смерть деда — следствие его какой-то хронической болезни. Но прибежавший на мой крик врач засомневался в этом, вызвал полицию и поднял страшную суету.

Труп сразу же перевезли в морг муниципальной больницы, где врачи по поручению полиции произвели вскрытие и выдали заключение, что причиной смерти было отравление сильнодействующим ядом. Вот это-то заключение и доставило мне массу неприятностей.

В том, что я попал под подозрение полиции, ничего необычного не было: ведь именно я провел со стариком последние минуты. Понятно, что именно я стал основным подозреваемым. Мне рассказывали потом, что до моего прихода адвокат Сува около получаса беседовал с дедом и все было нормально. Потом минут десять мы разговаривали втроем, и тоже ничего необычного не заметили, Сува спокойно ушел. И практически сразу после его ухода началась агония, наступила внезапная смерть. Естественно, полиция сочла, что я старика отравил.

— Да что вы, чего ради он будет травить ядом своего деда? Он и видел-то его впервые в жизни. Только ненормальный мог бы так поступить, — говорил адвокат Сува полицейским, защищая меня.

Но его защита обернулась против меня. Хотя Сува, безусловно, стремился мне помочь, но его слова, что только ненормальный пойдет на убийство собственного деда, полицейские восприняли буквально.

Полицейские глядели на меня с плохо скрываемым подозрением, а я между тем чувствовал себя все хуже и хуже в результате изнурительных допросов. Если б я признался им, что у меня стоит звон в ушах, что перед глазами возникают порой какие-то безумные видения, что на меня накатывает жуткая депрессия, они наверняка были бы очень рады. А мне и в самом деле до сих пор никогда не было так погано. Привычное состояние одиночества не позволило мне стать большим жизнелюбом, но тем не менее я считаю себя обычным нормальным человеком.

Мои ответы, похоже, не вызвали у полицейских доверия. Допросы продолжались и на следующий день, и на третий, но неожиданно ситуация резко изменилась. Причины этого я узнал позднее. Вкратце они сводятся к следующему:

Яд, которым вроде бы был отравлен старик, обжег ему язык. Приглашенный полицейскими врач тем не менее испытывал некоторые сомнения, и решено было тщательно исследовать содержимое желудка, в результате чего была обнаружена капсула, содержащая желатин.

Дело, по предположениям полиции, обстояло так: преступник подсунул старику капсулу с ядом, но, чтобы она растворилась в желудке, требуется значительное время, и потому я, проведший с дедом не более четверти часа, оказался вне подозрений.

Теперь подозрение пало на адвоката Суву. Выяснилось, что ночь старик провел в его доме. Оказывается, адвокат тоже родом из Деревни восьми могил. Там, кроме Тадзими, был еще один богатый и влиятельный род — Номура. Адвокат — их родственник, и когда кто-нибудь из жителей деревни приезжал в Кобэ, всегда останавливался у Сувы. Но мотива для убийства у адвоката Сувы не было. А если не он, тогда кто? Расследование зашло в тупик. Опять в поле зрения попал я. Наконец, одна из обитательниц деревни, желая разобраться в случившемся, добралась до Кобэ. Ее рассказ развеял все подозрения.

Старика часто мучила астма, а особенно в моменты нервного возбуждения. Он попросил врача выписать ему лекарство и на всякий случай всегда держал его при себе. Родные, опасаясь, что при встрече от волнения у старика может случиться приступ астмы, по-видимому, проследили, чтобы он не забыл лекарство. В деревне все знали о болезни деда, о том, что лекарство всегда с ним. Вероятно, преступник подложил туда капсулу с ядом.

Основываясь на новых показаниях, полиция осмотрела весь багаж старика и обнаружила жестяную банку, в которой находилось несколько капсул. Их исследовали, и выяснилось, что это было средство от астмы, ничего более.

Отсюда возникло предположение, что дед по ошибке принял вместо капсулы от астмы подсунутый яд, а подсунули ему яд, скорее всего, далеко отсюда, в Деревне восьми могил.

Таким образом, дальнейшее расследование проводилось уже в деревне, а с меня, как и с адвоката Сувы, наконец были сняты все подозрения.

— Спасибо, Мияко-сан, вы очень помогли нам! Я не сомневался, что когда-нибудь эти допросы закончатся, но, честно скажу, утомили они меня чрезвычайно.

— О! Даже вы, Сува-сан, уже замучились… Ну ладно, мы-то стреляные воробьи, а вот Тэрада-сан… Наверное, до сих пор в шоке, а?

В этот вечер рассеялись последние подозрения в отношении нас, чем мы целиком обязаны Мияко-сан, ведь это именно она специально приехала сюда из деревни, чтобы прояснить обстоятельства смерти деда.

Мы решили это отпраздновать, и Сува-сан пригласил меня к себе домой, в Увацуцуи. Там я и познакомился с неповторимой, поразительной женщиной, госпожой Мияко.

— Это госпожа Мияко Мори. Наша спасительница. Приехала сюда из Деревни восьми могил и мгновенно разрубила этот гордиев узел. Мияко-сан, а это тот самый Тацуя Тэрада, о котором мы так много говорили.

Не знаю, как передать восхищение, которое я испытывал в тот момент. Деревню восьми могил до этой минуты я представлял глухой дырой, где живут неотесанные, грубые люди. Но сейчас меня представили прекрасной даме, какую и в столице не сыскать. Она была не просто очень красива, в ее речи, в ее движениях были шарм, изящество, утонченность.

Ей было, вероятно, чуть за тридцать. Очень белая кожа, словно шелк великолепной выделки, тонкие черты чуть удлиненного лица. Никакой провинциальности, старомодности, наоборот, я бы сказал, что держалась она очень современно, светски, и чувствовалось, что она умна и образованна. В тот вечер она была в кимоно и выглядела очень сексуально, что, понятно, приводило меня в невероятное смущение.

— Ха-ха-ха… Наверняка из-за всех этих событий вы до сих пор в полном замешательстве, Не так ли, Тэрада-кун? Но в Деревне восьми могил никто ничему не удивился и ничего не испугался. Если поедете туда, эта веселая милая вдова будет объектом вашего внимания, в этом я не сомневаюсь, ха-ха-ха!..

Саке подняло настроение адвоката Сувы, он непрерывно и оживленно шутил.

До сих пор мне не приходилось бывать в таком обществе, и потому меня бросало то в жар, то в холод.

— Ах, мы впервые встречаемся, и я должна сразу же извиниться: господин Сува, когда выпьет немножко, становится безумно болтливым.

— Вы давно знакомы с Сувой-сан?

— Мы дальние родственники. Немногие обитатели нашей деревни выезжают в город, и делают это нечасто. Мы, должна сказать, прекрасно ладим друг с другом. А сама я не так давно уехала из Токио. Жила там, пока дом не сгорел.

— Мияко-сан, сколько же можно прозябать в деревне? Там вы совершенно лишняя, а в городе без такой красивой женщины как-то грустно.

— Я уже говорила вам, что вернусь в Токио, как только будет выстроен новый дом. Не беспокойтесь, я совсем не хочу, чтоб косточки мои покоились на деревенском кладбище.

— И правильно! Сколько лет вы уже в деревне? После окончания войны прошло года четыре, даже больше. Завидую вашему терпению. А может, что-то или кто-то в этой деревне удерживает вас?

— Ну ладно, оставим эти глупости. Мне бы хотелось с Тэрадой-сан поговорить.

Мияко завершила шутливую перепалку с Сувой и, приветливо улыбнувшись, повернулась ко мне:

— Тэрада-сан, я ведь приехала, чтобы пообщаться с вами.

— Да, слушаю вас.

— Как печальна вся история с вашим дедушкой… Если б я знала, что дело может так обернуться, приехала бы пораньше. В деревне болтают много, а вот сдвинуться с места никто не решается. И бабушки ваши, Котакэ-сама и Коумэ-сама,[12] просили меня за пару дней уладить дела, связанные со смертью господина Усимацу. Вы согласны помочь мне?

— Конечно.

Меня по-прежнему бросало то в жар, то в холод.

«Ну наконец-то, — вздохнул я. — Вот и заиграла моя серая жизнь всеми красками…»

Подозрительный человек

Мияко Мори сказала, что намеревалась вернуться в деревню через два-три дня, но раз уж приехала сюда, решила заодно сделать покупки, навестить подругу, которая живет где-то между Осакой и Кобэ, а кроме того, она очень давно не бывала в театре, поэтому, возможно, продлит свое пребывание тут еще на один день. Так что мы с ней выехали в Деревню восьми могил только двадцать пятого июня.

Помните, наверное, контору адвоката Сувы я впервые посетил двадцать пятого мая, ровно месяц назад. Ох, каким тяжелым выдался для меня этот месяц!.. Просто голова кругом шла! До отъезда в деревню Мияко каждый день звонила мне, я заходил за ней в дом Сувы, и мы вместе отправлялись за покупками, в театр. Не передать словами, какое наслаждение я испытывал, общаясь с ней, никогда в жизни я не чувствовал себя настолько счастливым! Сердце мое трепетало от восторга. От терзавших меня растерянности, страха, тревоги, даже отчаяния и следа не осталось.

Поскольку рано или поздно мне все равно следовало узнать ужасные обстоятельства, связанные с моим появлением на свет, адвокат Сува и Мияко-сан договорились, что расскажут мне все в деталях до нашего с ней отъезда из Кобэ. Рассказ Мияко буквально поверг меня в шок.

Ниже я еще напишу об этом подробнее. Когда между отцом и матерью произошел этот трагический конфликт, я был еще совсем маленьким, ничего не разумел и не помнил. Бедная матушка! Теперь я понимаю, отчего она так страдала, отчего по ночам безутешно рыдала, в каких кошмарных условиях я родился и рос.

Особенно терзали мою душу подробности злодейского умерщвления тридцати двух человек. Адвокат Сува и деликатная Мияко Мори старались как можно спокойнее, без лишних эмоций рассказывать мне об отце, матери, моем собственном детстве, но все равно потрясение мое было невероятным.

По мере их рассказа дрожь все сильнее сотрясала мое тело, как ни старался я сдержать ее.

— Нелегко мне выполнять эту миссию, — проговорила Мияко, — я надеялась, что господин Усимацу сам поведает вам все эти жуткие подробности, но, поскольку судьба его не пощадила, посоветовалась с Сувой-сан, и мы решили, что я вам расскажу, как было дело. Страшная история… — Она глубоко вздохнула. — Но вам следует обо всем узнать до того, как появитесь у нас в деревне. Прошу вас, не обижайтесь, — с сочувствием произнесла Мияко и виновато посмотрела на меня.

— Ну чтобы… Не знаю, как поблагодарить вас… Вы правы, это больно, но рассказ ваш я должен выслушать… И я счастлив, что узнаю обо всем именно от вас, очень добрых людей. И все же, Мори-сан…

— Да?

— Что думают обо мне в деревне? Если я сейчас вернусь в деревню, как там к этому отнесутся?

Мияко и Сува переглянулись, после чего Сува тихо сказал:

— Тэрада-кун, не забивайте себе голову этой ерундой. Если беспокоиться о том, кто что думает, и дня спокойно не проживешь.

— Да, Сува-сан совершенно прав. К тому же никакой вашей личной вины в случившемся нет.

— Я очень благодарен вам за участие. И все-таки мне хотелось бы знать, какие чувства питают ко мне жители деревни. Знать заранее.

Сува и Мияко снова переглянулись, и после небольшой паузы Мияко, утвердительно кивнув головой, проговорила:

— Может быть, вы и правы. Лучше заранее подготовиться. Откровенно говоря, крестьяне настроены по отношению к вам не очень доброжелательно. И у них есть свой резон. Но вы ведь ни в чем не виноваты. Хотя тем, кто потерял родителей или детей, трудно простить вашего отца. Видите ли, десять лет в деревне равняются одному году в большом городе. Кроме того, деревенские люди гораздо консервативнее городских. В большом городе события — важные и не очень — происходят постоянно. А в деревне, как правило, даже пустяковые происшествия помнятся годами. Да вы наверняка понимаете это. Как и то, что люди в деревне по-разному толкуют о вас.

— Значит, в деревне знают уже, что я собираюсь поехать туда?

— В отличие от города, в деревне скрыть что бы то ни было невозможно. Кто-нибудь да проговорится. И весть сразу же разлетится по всей деревне. Но, я думаю, не стоит тревожиться по этому поводу. Вообще имя человека, приехавшего из более или менее крупного города, у всех на устах. Вот я, например, не замужем пока, правильно? И чего только обо мне не болтают односельчане! Если все это принимать близко к сердцу, оно не выдержит. Как говорится, собаки лают — ветер носит. Жизнь в деревне… в самом деле ужасна…

— Но в положении Мияко-сан и Тэрады-сан есть различия. Мияко-сан, конечно, нелегко, но что касается Тэрады-сан, ему требуется особое бесстрашие.

На мою душу снова опустилась тяжесть. Но, не слишком сильный духом от природы, я вдруг почувствовал прилив мужества.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я произнес:

— Вы много полезного рассказали мне. Спасибо огромное. Прав был Сува-сан, когда говорил, что поездка в деревню станет огромным испытанием для меня. Я, мне кажется, это хорошо осознал. Но, Мори-сан…

— Да…

— Я, кажется, задаю много лишних вопросов, однако… Остался еще один, который я непременно должен задать.

— Да. Что именно?

— Как я понимаю, меня в деревне ненавидят. А вы не знаете, кому я ненавистен более всего? Кто хочет, чтобы я вообще не появлялся в деревне?

— М-м-м… А почему вы об этом спрашиваете? Во-первых, далеко не все прямо-таки ненавидят вас. Вы не правы, если восприняли все так болезненно…

— Я объясню вам, почему задал такой вопрос. Вот посмотрите. Почитайте. Не так давно я получил это письмо. — Я протянул им письмо, которое… да нет, помню точно: письмо пришло утром того дня, когда был отравлен старик Усимацу; то самое зловещее письмо-предупреждение.

Адвокат Сува и Мияко Мори прочли письмо, и глаза их округлились. Они обменялись взглядами.

— Мори-сан, как вы думаете, между этим письмом и смертью дедушки есть какая-нибудь связь? Может быть, кто-нибудь хочет, чтобы я держался от деревни подальше или совсем не приближался к ней? Замышляет в отношении меня какое-нибудь зло?

Далее Мияко, человек выдающейся выдержки, и та побледнела, прочитав письмо, и не сразу нашла в себе силы ответить на мой вопрос.

Сува тоже нахмурился:

— Вполне логично предположить, что если в деревне кто-то написал такое письмо, этот же человек мог и отравить старика.

— Мияко-сан, а вы что думаете по этому поводу?

— Даже не знаю…

— Может, это проделки Синтаро? Прежде всего, приходит на ум его имя.

— Да вы что… — Мияко внезапно побледнела, ее губы еле заметно задрожали. И я, и адвокат Сува не могли не обратить на это внимания. — Синтаро-сан приходится вам двоюродным братом…

— Да-да-да… Он ведь служил, был майором… Мияко-сан, у вас есть какие-нибудь другие предположения?

— Предположения… Другие предположения… Да нет, нет у меня никаких предположений. Понятия не имею, кто бы это мог быть… А Синтаро… Уйдя в отставку, он очень переменился. Раньше был деловой, энергичный, а теперь как-то опустился, постоянно брюзжит. Так считаю не только я, вся деревня избегает общения с ним. Ну и он… Тоже ни с кем не общается. Поэтому… Поэтому мне трудно сказать, что за мысли бродят в его голове, какие чувства обуревают его. Но… Но я не думаю, что он способен на такое. Даже если судить по тому, каким он был прежде…

Мияко как будто пыталась защитить Синтаро, но эффект получился противоположный. Прямому смыслу ее слов противоречило что-то, звучавшее в подтексте. Так что нехорошие мысли относительно Синтаро не оставляли меня.

Синтаро Сатомура… Я больше не сомневался: именно он не желает моего возвращения в Деревню восьми могил. И то, что Мияко, когда заговорили о нем, так растерялась, только подтверждало эту мою уверенность.

Отъезд в деревню

Двадцать пятое июня. Сегодня мы уезжаем в Деревню восьми могил. Небо хмурое, начался сезон дождей. Но тяжесть в душе была следствием не дурной погоды, а чего-то другого, в чем я сам не мог разобраться. В ожидании отправления поезда я пребывал в настроении, честно говоря, весьма подавленном. Уныние отражалось и на лице адвоката Сувы.

— Тэрада-кун, держись! Удачной тебе поездки! Она — веха в твоей жизни. Не хочется огорчать тебя, но и меня не оставляет чувство, что непрошеный посетитель появился неспроста, за этим что-то кроется… Внезапная кончина деда… странное письмо-предупреждение… расспросы относительно твоего характера, пристрастий… все это наводит на тревожные размышления.

«Ага, значит, тот странный визитер и нелепые расспросы озадачили не только меня, жену приятеля, заведующего отделом кадров, но даже и адвоката Суву».

— Откровенно говоря, и я, прежде чем пригласить тебя в свою контору, наводил справки о твоем характере, привычках. Но я делал это не в лоб. Н-да… Кто-то очень интересуется тобой… И этот кто-то живет в Деревне восьми могил… Мияко-сан, что вы скажете по этому поводу?

— Не знаю даже, что и сказать…

Чувствовалось, что и Мияко сильно озадачена.

Она сидела, хмуря красивые брови, напряженно о чем-то размышляя.

А адвокат продолжал говорить:

— Странные существа люди. Не правда ли, Тэрада-кун? Еще месяц назад мы и не знали о существовании друг друга, а теперь стали почти родными… И как ни странно, объединил нас этот странный визитер, которого можно подозревать еще и в отравлении старика Усимацу. Пусть это звучит нелепо, но должен признаться, ты вызываешь у меня отеческие чувства. Поэтому, если в деревне произойдет что-то непредвиденное, если понадобится помощь, без стеснения обращайся ко мне. Я все брошу и примчусь к тебе.

Теплое чувство, звучавшее в откровениях адвоката Сувы, поразило меня. Хмурое небо, непрекращающийся дождь, поездка в неизвестность, а теперь еще и эти слова адвоката настроили меня на сентиментальный лад. В то утро я только и мог сидеть со склоненной в знак признательности головой.

Мияко выгодно отличалась от нас энергией и бодростью. Она оделась в дорогу легко, яркий зеленый плащ очень шел ей, и вся она в этот дождливый день, на пустой платформе казалась прекрасным свежим бутоном.

— О чем это вы? Будто заранее решили, что с Тэрадой-сан что-то случится. Вот чудаки!.. Ничего не случится! Но если все-таки необходима будет помощь, — Мияко ухватила меня за нос и слегка дернула, — не забудьте, что я рядом. Могу пригодиться, сил у меня хватает. Никогда ни перед кем и ни перед чем не пасую: ни перед мужчинами, ни перед обстоятельствами. Терпеть не могу проигрывать. Так что не хандрить! Все будет отлично.

— Это точно. Мияко-сан вполне можно довериться, — дружелюбно улыбнулся адвокат Сува.

Наконец поезд тронулся, и мы превратились в рядовых пассажиров. Сува остался на платформе.

При том, что заботы и тревоги переполняли меня, воспоминания о нашем совместном путешествии остались у меня самые приятные.

А теперь позволю себе небольшое отступление.

У каждого человека свой запах. Он может быть сильнее, слабее, приятным или неприятным, женщина может обладать привлекательной внешностью, но исходящий от нее запах будет отталкивать вас, и наоборот. Запах человека — одна из составляющих его индивидуальности.

Мияко была прекрасна во всех отношениях: красивая, энергичная, общительная, отзывчивая. Потом, в деревне, мы виделись не слишком часто. Но в течение всей поездки и даже еще до отъезда она заботилась обо мне, как старшая сестра заботится о младшем брате, купила мне, например, одежду в дорогу, призывала экономно тратить деньги.

— Ни о чем не беспокойтесь, все совершенно нормально. Эти деньги ваши бабушки дали мне на поездку в город. И пожалуйста, учтите вот что: в деревне крайне важно, какое впечатление ты произведешь на людей при первой встрече. Если плохое, тебя ославят дураком. Тут все важно — одежда, манеры, но ни в коем случае нельзя подстраиваться под местных жителей.

Я чувствовал себя маленьким ребенком, но, как ни странно, мне это нравилось. Да-а, редко можно встретить в Японии женщину настолько деятельную, настолько разумную. А от аромата ее тела я просто пьянел.

Долгий путь дал нам возможность наговориться всласть. Мияко уже рассказывала мне, что, кроме дома Тадзими, в Деревне восьми могил был еще один богатый дом — Номура. Мияко была невесткой Сокити, главы этой семьи. То есть младший брат Сокити, Тацуо, был мужем Мияко.

— А чем занимался ваш муж?

— Он управлял заводом по производству электроприборов. Понятия не имею, что именно они производили, но во время войны очень процветали. Видимо, зарабатывали на производстве военной техники.

— А когда он умер?

— На третий год войны на Тихом океане, то есть в тот самый год, когда Япония начала терпеть поражение за поражением. Умер от кровоизлияния в мозг: злоупотреблял алкоголем.

— Он был молод?

Мияко звонко рассмеялась.

— Он был старше меня на целых десять лет. Да, пожалуй, можно сказать, что скончался он молодым. Я и представить себе не могла, что его не станет так внезапно. Конечно, мне было тяжело. К счастью, его компаньон оказался благородным человеком. Он не только взял все дело в свои руки, но и аккуратно переводил часть прибыли на мое имя. В общем, кормил меня.

— А с Синтаро вы давно дружите?

Я постарался задать этот вопрос как можно небрежнее, но все равно успел перехватить сверкнувший, как молния, взгляд Мияко.

— М-м-м… Да нет, не так уж давно… Я, разумеется, слышала о нем и раньше: мы как-никак земляки. Знала, что он ушел на военную службу. А познакомил меня с ним мой покойный муж. Во время войны престижно было иметь в друзьях кадрового офицера. Мы приглашали его в гости, ходили вместе в бары.

— Ваши отношения сохранились и после смерти мужа?

И снова Мияко бросила на меня пронзительный взгляд:

— Мы стали встречаться даже чаще, чем при жизни мужа. Я ведь осталась одна, первое время мне было очень тоскливо… Хотя, если говорить откровенно, военных я не люблю. Но Синтаро ведь служил в штабе, многое знал, от него можно было получить много интересной информации. Хм, получается, что я, так сказать, использовала его в своих интересах.

Позднее я узнал, что Мияко в трудные времена принялась скупать драгоценности и теперь могла не беспокоиться о своем будущем. По слухам, она обладала большим богатством. Она была настоящей деловой женщиной, каких в Японии встретишь нечасто.

— Я слышал, что Синтаро холост. Он живет с бабушками?

— Да, он холст, но живет не один, с ним живет его сестра Норико. Эта Норико… в общем, она…

Мияко, не договорив, замолкла. Я взглянул на нее и понял, что она недовольна собою.

— Я что-то не то спросил?

Мияко откашлялась:

— Простите, пожалуйста. Мне не следовало бы вдаваться в эти детали. Но раз уж начала, договорю. Видите ли, Норико родилась в тот самый год, когда разыгралась вся эта драма с вашим отцом. Мать ее, беременная ею, от потрясения скоропостижно скончалась. Норико, говорят, появилась на свет недоношенной, восьмимесячной. Никто не ожидал, что она выживет. Она и сейчас… Она на год моложе вас, а выглядит лет на девятнадцать — двадцать. Синтаро живет с ней в доме, который семья предоставила ему, когда он вернулся в деревню. Ведет крестьянский образ жизни.

На душе у меня опять стало скверно. Вот как аукаются злодеяния моего отца по прошествии стольких лет! И конечно же, кроме Норико, в деревне множество других жертв отца.

Я попытался представить себе, что меня там ждет, и почувствовал гнетущий неодолимый страх.

«Монахиня с крепким чаем»

В Окаяме мы с линии Сандзё пересели на линию Хакуби, в городе N. сели на другой поезд и вышли из вагона через несколько часов, в начале пятого вечера. По линии Сандзё мы ехали в вагоне второго класса, и это было вполне комфортно. А на линии Хакуби таких вагонов нет, и, кроме того, поезд был переполнен. Так что, выбравшись наконец на платформу, мы с облегчением вздохнули. Нам предстояло еще час ехать на автобусе и полчаса добираться до самой деревни пешком. Честно говоря, я был по горло сыт всеми этими переездами.

Автобус, к счастью, был почти пуст, и в нем состоялось мое первое знакомство с жителем Деревни восьми могил.

— О! Госпожа Мияко?! — громко окликнул Мияко сидевший напротив сухопарый человек, телосложением и одеждой напоминавший покойного дедушку. Лет ему было около пятидесяти.

— Китидзо-сан? Откуда вы?

— Ездил по делам в N. А вы из Кобэ? Как жаль деда Игаву…

— Зато конкурента не стало, радоваться нужно!

— Ну и шутки у вас, Мияко-сан!

— Но ведь вы часто ругались с господином Усимацу. Разве нет?

Позднее мне объяснили, что Китидзо, как и покойный дед, — только двое во всей деревне, — торговал лошадьми. Здесь принято было, единожды взявшись за какое-нибудь дело, заниматься им до самой смерти. Хотя война многое изменила даже в этой глухомани.

Мияко, кажется, затронула болезненную для Китидзо тему.

— Да бросьте, госпожа, — воскликнул он, — не городите чепухи! Меня его смерть очень огорчила. Полиция дергала без конца, все выясняла то одно, то другое, деревенские все подозрительно глядели на меня. Но я тут ни сном ни духом.

— Ну все, все! Никто же ни в чем вас не обвиняет! Скажите лучше: ничего не произошло в деревне в последние дни? Я имею в виду, что-нибудь необычное.

— В общем, нет. Вот доктору Араи не повезло: каждый день допрашивают.

— А! Это врач покойного Усимацу! Но не может же лечащий врач давать своему пациенту яд! Это ведь моментально раскроется. Да и всем известно, как хорошо относился доктор к господину Усимацу.

— Нет, его допрашивают как свидетеля. Наверняка кто-то подменил лекарство, которое доктор дал Усимацу, на яд. Но знаете, госпожа, — Китидзо понизил голос, — конечно, я не говорю, что доктор Араи убил старика, но все-таки тот умер, выпив лекарство, которое доктор прописал ему. Это многие обсуждают в деревне. И из-за этого доктор Араи растерял большинство своих пациентов.

— Надо ж! И кто же разносит такие слухи?

— Ну, этого я сказать не могу. Хотя ладно, скажу: доктор Куно.

— Не может быть!

— Может, может быть! После того, как доктор Араи поселился у нас, Куно-сан будто переродился.

В любой деревне главный человек — врач. Ни старосту, ни директора школы так не уважают крестьяне, как доктора. Разумеется, не все, но очень многие деревенские медики стали вести себя заносчиво, отказывались по ночам ходить на вызовы, разве только к богатеям, и все привыкли принимать это как должное. Послевоенная Япония — в том числе и деревенская — разительно отличается от довоенной. Во время войны множество врачей покинуло города и поселилось в сельской местности. Они не жалели усилий, чтобы привлечь к себе как можно больше пациентов, и тут им на руку играл их городской опыт, культурные манеры и прочее. Как и всем нормальным людям, им льстило почтительное уважение, и они всячески старались заработать его, что вообще-то не так уж и легко в деревне, учитывая консервативную крестьянскую натуру. Но уж если доктор добился своего, то нет ничего удивительного, что крестьяне относятся к нему с гораздо большим почтением, чем, например, к учителю.

Как и по всей Японии, в Деревне восьми могил врачи-переселенцы заметно потеснили местных врачей, и, как я слышал, борьба за пациентов вызывала нешуточные конфликты между ними.

— Да что говорить, доктор Куно зазнался — больше некуда. В городе к больному ночью не пойдешь, так никто и не узнает, но в деревне — дудки! Раньше в благодарность с врачом рисом делились, рис-то все выращивают, а сейчас больше не хотят. И сами понимаете, для врача потерять пациентов — потерять все. Потому супруга Куно-сан, например, сама работает в поле, рис, картошку выращивает, как простая крестьянка.

Видимо, этот человек почему-то недолюбливал доктора Куно.

— Ну так вот, отношения между Куно и Араи давно уже плохие. И потому я думаю, что отраву старику подсунул именно доктор Куно.

Мияко явно разволновалась и, судорожно сглотнув, возразила:

— Куно-сэнсэй ненавидит Араи-сэнсэя,[13] но при чем тут ни в чем не повинный господин Усимацу? На нем-то зачем отыгрываться?

— Нет, тут вы не правы. Я говорю так потому, что не хочу, чтобы обвиняли в чем-то Араи-сэнсэя. Тем более что как раз дед Мгава всей деревне рассказывал, какой Араи прекрасный врач, какие замечательные лекарства он рекомендует. И не случайно доктор Араи не переносит доктора Куно. И вот еще, — ни у кого в деревне, кроме врача, не может быть пилюль с ядом.

— Ну ладно, довольно! И вообще, я думаю, не стоит делиться с каждым встречным своими предположениями. Кроме того, перед вами родственник доктора Куно.

Китидзо впервые повернулся ко мне. В его глазах я прочел удивление.

— Это сын Цуруко-сан?

— Да, я родной внук господина Усимацу. Вот, впервые еду к вам в деревню. Рад познакомиться.

Китидзо моментально замолчал и, казалось, замкнулся в себе. Время от времени он украдкой поглядывал на меня, а потом наклонился к Мияко:

— Это вы решили взять его с собой? И напрасно! В деревне считают, что даже если его и зовут сюда, приезжать ему не следовало бы!

Меня пронизал холодок. Подобное заявление менее всего напоминало гостеприимное приветствие. Кажется, Китидзо хотел еще что-то добавить, но почувствовал, что Мияко его слова не понравились. Мы все молчали, он, скрестив на груди руки и сжав губы, по-прежнему украдкой бросал на меня взволнованные взгляды. У меня было ощущение, будто на меня взвалили тяжелый камень.

Вот так вот мы и приблизились к Деревне восьми могил. Едва автобус остановился, Китидзо выскочил из него и стал быстро удаляться. Мы с Мияко переглянулись: ясно было, что Китидзо спешит сообщить жителям деревни о моем приезде. Мияко вздохнула и сказала:

— Правильно говорил Сува-сан. Все происходит именно так, как он предполагал. Что ж, и в самом деле требуется мужество, чтобы все это пережить. Тэрада-сан, как вы? Все в порядке?

Наверное, я сильно побледнел, но в душе был готов ко всему.

Чтобы добраться от автобусной остановки до деревни, надо преодолеть горный перевал. Здесь не так уж высоко, но дорога узкая и плохая, из всех видов транспорта по ней проходит только велосипед. Мы миновали перевал, и нашим глазам открылась деревня. А дальше… Я до сих пор помню, что волосы у меня встали дыбом, когда я глянул вниз.

Деревня восьми могил находится словно на дне воронки. Ее окружают поднимающиеся террасами горы, причем террасы эти возделываются, а некоторые из них представляют собой крошечные, как лоскутки, залитые водой рисовые поля. Меня удивило, что все поля окружены оградами. Позднее мне объяснили, что, поскольку в деревне держат скотину, которая свободно бродит, где ей заблагорассудится, поля приходится ограждать, особенно рисовые.

Я упоминал уже, что в деревню мы попали двадцать пятого июня, в период дождей, в сумерки. С неба не капало, но низкие облака и тучи отбрасывали зловещую тень на грубые крестьянские постройки. Меня, помнится, все время пробирала дрожь от неприятных предчувствий.

— Видите у подножия той горы большую усадьбу? Это ваш родной дом. А вон повыше огромная криптомерия. Там восемь могил Богов Света. Раньше криптомерии было две, и их называли близнецами, но в конце марта во время ужасной грозы молния попала в одно дерево, и оно раскололось надвое. Жители деревни сочли это дурным знаком и прямо-таки дрожали от страха некоторое время.

Я содрогнулся. Молча спустившись вниз, мы обнаружили у подножия гор множество людей. Казалось, что они сбежались сюда со всех окрестных полей. В толпе был и Китидзо. Все что-то громко выкрикивали. Нас, по-видимому, заметили, потому что все разом с криком повернулись в нашу сторону. Тут от толпы отделилась странная женщина лет пятидесяти и обратила к нам горящие ненавистью глаза.

— Возвращайся домой! Не появляйся тут! Убирайся!! — каким-то металлическим голосом завопила она.

Мияко, поняв, как мне тяжко, схватила меня за локоть:

— Успокойтесь, пошли. Это «монахиня с крепким чаем». Она полоумная, но вреда вам не причинит.

«До чего же она уродлива», — пронеслось у меня в голове.

Ее разинутый в крике рот открывал кривые желтые зубы. По мере нашего приближения женщина все больше стервенела, топала ногами и орала, с ненавистью глядя на нас:

— Возвращайся к себе! Ты не нужен нам! Боги Света в восьми могилах гневаются! Эй, ты! Говорят же тебе: вон отсюдова! Твоего отца не стало. А как и почему, известно тебе?! Сейчас выйдут из могил все восемь Богов! Вон отсюда! Вон!! Вон!!!

Под эти крики мы прошли всю деревню, пересекли долину и добрались до ворот усадьбы дома Тадзими. Вокруг кричали охваченные безумием люди.

Так «приветствовали» меня в Деревне восьми могил…

Две старушки

— Тэрада-сан, не обращайте ни на кого внимания. Деревенский люд только языком много болтает, а как доходит до дела — сразу на попятный, но если вы будете робеть, они сразу почувствуют свою силу. Так что держитесь!

Как все-таки хорошо, что Мияко была рядом, без нее мне пришлось бы совсем туго!

Весь взмокший от напряжения, я собрался с духом и вошел во двор дома Тадзими.

— А все же кто это — «монахиня с крепким чаем»? Почему она так ополчилась на меня?

— Во-первых, она — одна из жертв тех событий: ее мужа и детей забили насмерть. После этого несчастья она постриглась в монахини, поселилась отшельницей в местечке «Койча».[14] Помните, я показывала криптомерию, которая, когда в нее попала молния, раскололась надвое? Так вот, она видела все своими глазами, после этого у нее окончательно расстроилась психика.

— Значит, «Крепкий чай» — это название места?

— Да, именно. Там находится монастырь, где посетителей издавна угощали хорошим крепким чаем. Отсюда и прозвище. Настоящее имя монахини Мёрэн, но все зовут ее «монахиней с крепким чаем». Бедняжка не в себе, не стоит обращать на нее внимания.