– Если тебя задержат без меня или Форти, могут быть сложности.
* * *
Я правлю к берегу. Бренное тело Дилайлы нашло успокоение на дне Тихого океана, вдали от мира, причинявшего ей столько страданий. Я буду с теплотой вспоминать о ней, о ее нереализованных талантах и несбывшихся мечтах, о том, как она пришла ко мне в первый раз за чужим блендером. Ее жизнь – наглядное доказательство опасности амбиций. Видит Бог, не моя вина, что из порядочной девушки она превратилась в социально опасного монстра.
Мне искренне жаль ее родителей. Мне горько за всех парней, которые в нее влюблялись. Я представляю, как Харви приведет в ее квартиру нового жильца и станет показывать ее вещи. И от этого становится совсем невыносимо. Лос-Анджелес перемалывает людей. Здоровые, неглупые, трудоспособные граждане вроде Хендерсона и Дилайлы переезжают сюда и превращаются в озабоченных монстров. Как же так? Это неправильно! Меня немного отпускает: будь они чуточку добрее и отзывчивее, мне не пришлось бы идти на крайние меры. А пока результат моего пребывания в Эл-Эй такой: одна звезда и одна охотница на звезд. И ни одной актрисы…
Правлю к «Аллеям» под углом тридцать градусов, аккуратно причаливаю – я многому научился за это лето.
– Джо?!
Лав!
Она в купальном халате с капюшоном. На мне вчерашняя рубашка и джинсы. Хорошо, что я уже причалил, потому что из-за скачка адреналина в глазах темнеет. На ее лице нет улыбки, и я не знаю, сколько времени она уже за мной наблюдает.
– Какого черта ты тут делаешь? Вчера кинул меня, а сегодня явился без приглашения?
Спина покрывается холодным потом.
– Просто решил прокатиться.
– Один?
Я опускаю глаза – слава богу, на палубе нет крови. Никаких «кружек с мочой».
– Ну. Ты видишь еще кого-то?
Очевидно, что ответ «нет». Она никого не видит и не видела. Не знает, что я ей изменил, впустил Дилайлу в свою постель, а потом отправил в море. Опять тела, опять темные тайны… Хвала Господу, пока я в безопасности.
– Не думал тебя здесь увидеть, – иду я в наступление.
– Как это понимать?
– Не знаю. Ты мне скажи. Я не дождался от тебя ответа.
– Да потому что я не отвечаю тем, кто вытирает об меня ноги. Я не коврик, Джо.
– Я тоже. Хорошо повеселилась вчера со своим дружком Майло?
– С моим режиссером? – переспрашивает она с вызовом. – Да-да, Джо, именно так: он не мой бойфренд, не твой конкурент, он – мой режиссер, с которым у нас общее дело – очень значимое для меня!
Ее бьет дрожь. А я успокаиваюсь: у них ничего нет, и она меня не бросала. Признаю – погорячился. Яхта покачивается. Черт! Все бы сейчас отдал, чтобы стоять на земле, а не болтаться на волнах на чужой яхте. Из нас двоих она крепко стоит на ногах и владеет ситуацией.
– Бросай конец! – командует Лав по-хозяйски.
Кидаю – она подхватывает и легким, привычным движением вяжет швартовочный узел. Я неуклюже схожу на берег и следую за ней на пляж. Тут она хозяйка.
– Лав, – начинаю я, – прости. Был неправ.
– Этот фильм чертовски важен для меня, но тебе насрать…
– Прости!
Тянусь к ней, она отступает. Я повторяю:
– Прости.
– Думаешь, этого достаточно, Джо? Ты вел себя как нарцисс! Как гребаный собственник!
Костерит меня и в хвост, и в гриву. Говорит, что я подвел ее. Что должен был искренне порадоваться, и прочитать сценарий, и откровенно обсудить свою ревность. Что мое вчерашнее сообщение – это скотство, мне следовало позвонить и дождаться ее на улице. И дальше в том же роде… Увы, прошлого не вернешь. Что сделано, то сделано.
– Да, – она кивает. – Я хочу, чтобы ты понял: так не пойдет.
– Я понял.
Меня переполняет любовь к ней, более сильная, чем когда бы то ни было. Я хочу исправиться: стать проще, честнее, откровеннее. Хочу смыть с себя всю грязь и начать заново. Я слишком люблю ее, чтобы позволить сейчас уйти.
– Прости! Мне очень жаль. Ты совершенно права: я вел себя как скотина.
Лав смотрит на меня в упор. Я молю о прощении глазами и руками – и не сдамся. Наконец она смягчается, я вижу это по ее лицу.
– Ладно, – кивает. – Хватит.
И вот мы уже обнимаемся, целуемся – просто в знак примирения, без всякого сексуального подтекста – и плюхаемся в шезлонги. Ссора исчерпана. Лав рассказывает о «косяке», которым ее угостил Сет Роген, и о предстоящей примерке костюмов.
– Кстати, у меня есть новость, – заявляет она.
– Еще?
– Форти расстался с Моникой. Он и так долго продержался, обычно все заканчивается гораздо быстрее.
– Жаль…
– Да уж. Я надеялась, в этот раз будет всерьез… Из-за сходства с «Друзьями». Глупо, конечно.
– Нисколько! Ты ведь желаешь ему добра.
Лав кивает и смотрит на часы.
– Нам пора паковаться. Вылет в полдень.
– Нам?
– Джо, прекрати! – Она закатывает глаза. – Опять ты за свое! С чего ты взял, что я лечу одна?
– Ты меня не пригласила.
– Что?! Мы провели с тобой все лето – практически жили вместе. Какие приглашения? И так ясно, что ты летишь!
– Моника вчера сказала, что Форти ее пригласил.
– И?.. У нас же совсем другие отношения. Как ты этого не поймешь, Джо?
Я пожимаю плечами. Лав заявляет, что в Палм-Стрингс будет непросто, и если мы не научимся откровенно разговаривать, то ничего не получится.
Что ж, пожалуйста.
– Знаешь, меня напрягает Майло…
Она вздыхает и пускается в пространные объяснения. Называет его своим лучшим другом и «третьим двойняшкой» и говорит, что все осложняет чувство вины.
– Он мне ближе, чем родной брат, – шепчет она. – Это неправильно.
– Сердцу не прикажешь.
– Мы с Майло очень переживаем за Форти и, как можем, заботимся о нем. Конечно, я понимаю, что наша связь выглядит странно. Ни один из моих парней не одобрял ее. И все же мы просто друзья.
Я молчу. По сути, она заявляет, что мне придется мириться с постоянным присутствием возле нее другого мужчины – богатого, смазливого бездельника, лишившего ее девственности. Это нонсенс, как снег в Малибу. Но что я могу сделать?
Лав берет меня за руку.
– Никуда не хочется ехать…
Предлагаю заняться любовью на пляже, она отвечает, что мало времени – надо паковаться. Встает, потягивается и потуже запахивает халат. Она больше не злится, нет, я достаточно хорошо ее знаю – война закончена, мир восстановлен.
– Пока, океан!
Лав посылает воздушный поцелуй волнам и уходит, а я на секунду задерживаюсь, чтобы еще раз взглянуть на безбрежную, лазурную могилу Дилайлы. Найти там мою сумку будет невозможно. Что кануло в океан, там и останется. Ветер усиливается, набегают волны, я покидаю берег.
Лето кончилось.
32
«Щенки и ботинки» уже на кинопортале «Ай-эм-ди-би»: «Хармони и Орен – бывшие любовники и лучшие друзья. Они готовятся каждый к своей свадьбе, но сорок восемь часов, проведенных вместе, заставят их по-новому взглянуть на общее прошлое, настоящее и будущее».
Хотя фильм заявлен как психологическая драма, по сути, это диверсия против наших с Лав отношений. Девяносто пять страниц изощренных пыток в виде живописных любовных сцен между единственными героями фильма Ореном (Майло) и Хармони (Лав). Внимание, спойлер! В конце, когда Хармони решает отдать в хорошие руки спасенного ею белого щенка, пережевавшего все ботинки, они понимают, что созданы друг для друга и должны пожениться. БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ, МАЙЛО! ГОРИ В АДУ!
В самолете Лав спрашивает мое мнение о сценарии. Я знаю, что мой отзыв ей не понравится, поэтому вместо ответа интересуюсь, когда Майло его написал.
– Этим летом закончил. Потрясающе получилось, да?
Меня слепит гнев, с трудом держу себя в руках. Я не позволю ему победить.
– Послушай, – говорю я. – Неужели тебя это не оскорбляет?
Вопросу она не удивляется и над ответом не думает, словно заранее была готова.
– Джо, если тебе кажется, будто щенок – это ты, значит, тебе нужен психоаналитик. Я – не Хармони. Майло – не Орен. Ты – не щенок. Это просто вымышленная история.
– Знаю, что я не щенок.
– Хорошо. – Лав вздыхает. – Майло начал писать его еще до тебя. Было уже несколько вариантов. Роль Орена вообще хотел сыграть Джек Джилленхол, отказался в последний момент. Теперь ты понимаешь, какой это уровень?
Я киваю, и не говорю ни слова про уровень Джилленхола после «Горбатой горы», и не напоминаю Лав, что конечный вариант сценария Майло породил после знакомства со мной. Самолет заходит на посадку, я стараюсь мыслить позитивно. Ссора позади, а впереди Лав и Палм-Спрингс, куда я давно мечтал попасть. Дорога из аэропорта идет через пустыню, где редкие дома напоминают корабли пришельцев из фильмов шестидесятых.
– И снимать, и жить будем здесь? – спрашиваю я, когда мы сворачиваем на подъездную дорожку.
– Ага. Потрясающий дом, да?
– Более чем.
Я не вру. Дом, выстроенный в послевоенном стиле, и вправду потрясает. Прежде всего своей нелепой яркостью и модной выхолощенностью. Он как фарфоровая плошка с мороженым, забытая посреди пустыни после взрыва ядерного реактора. Цветастый, как футболка Майло, и пустой, как голова Форти. Мы паркуемся. Лав чувствует мое раздражение и подталкивает меня.
– Прости, – бормочу я, – мне казалось, мы едем в Палм-Спрингс.
– Уже приехали, – отвечает она с интонацией примы. – Майло умеет выбирать натуру.
Мне уже порядком надоело слушать о талантах этого белобрысого урода. Тем более что их попросту нет! Дом отвратительный и расположен на отшибе, вдали от магазинов, ресторанов и мест съемки «Меньше нуля», которые я мечтал увидеть. Мой мозг начинает пульсировать, как только я переступаю порог этого пустого, холодного дома. Кроме нас троих, тут никого на мили вокруг. По спине пробегает холодок. Снаружи пекло, а внутри стужа. И ни океана, ни надежды, ни диванов в стиле шебби-шик, ни песка на полу в кухне, ни тепла, ни фактуры, ни глубины.
И все же снимать будут здесь, так как Майло, мать его, нужны кадры из местного кабака «Индор Коачелла». Если кто не в курсе, Коачелла – модный музыкальный фестиваль, на котором все наряжаются как хиппи и делают вид, будто хлыщи из «Пэшн пит» так же круты, как «Роллинг стоунз». Только идиоту могла прийти в голову идея засунуть этот дурдом в антураж казино.
Барри Штейн, кстати, не одобрил задумку Майло, сказал, что снимать в частном клубе без официального разрешения чревато серьезными штрафами. Майло взмолился:
– Всего один дубль. Нас никто не заметит. Мне нужно лишь передать атмосферу в воспоминаниях героев – мерцающие огни, танцпол. Никакой конкретики.
– Ясно, – хмыкнул Барри. – Дерьмовая затея.
Но Майло уже не остановить. Мы снимаем с утра до вечера, без выходных. После каждого дубля он рубит воздух, как каратист, будто ни разу не смотрел фильмов с Беном Стиллером и не знает, что так делают только говнюки. Вот бы Бена сюда… Или кого угодно с мозгами, чтобы прекратить этот затянувшийся фарс.
Пока идет съемка, я вынужден без дела сидеть в аппаратной. Мне даже свой стул не дают перенести, когда мы перемещаемся, потому что я «не в штате».
Идет четвертый день. «Хармони» и «Орен» ссорятся из-за того, что ее щенок погрыз его ботинки, однако быстро успокаиваются и скрепляют мир поцелуем. Снова и снова. Несколько дублей подряд. Меня бесят декорации. И раздражает, что все постоянно хлопают и говорят на идиотском жаргоне. Предпоследний дубль у них почему-то называется «Эбби», а последний – «Мартини». Градус ЧСВ
[13] зашкаливает. Когда мои сценарии возьмут в работу, я принципиально не стану торчать целыми днями на съемках. И когда Майло попросится на площадку, я соглашусь, а потом случайно «забуду» предупредить охрану.
– Снято! – орет он после тринадцатого поцелуя и хватает Лав за руки. – Получилось хорошо. Правда ведь?
– Получилось идеально!
Наглая ложь!
Убью гаденыша! Меня все в нем раздражает: как он пьет диетическую газировку, как собирает свои белобрысые патлы в пучок, как протирает совершенно чистые очки концом футболки, чтобы все увидели его накачанный пресс. Да, мать его, на нем очки, мокасины цвета морской волны и синее поло с поднятым воротничком, и, черт побери, разве я уже не прикончил этого хлыща, когда он торговал содовой и трахал Джиневру Бек?!
Майло снова орет «Мотор!» и тянется своими грязными губами к моей Любви.
У меня непроизвольно сжимаются кулаки. Но я бессилен. Мне остается есть и смотреть, есть и терпеть. А впереди еще двадцать четыре дня изощренных пыток. Майло и Лав импровизируют диалог (не верю!), и все это лишь потому, что он хочет залезть ей в трусы.
Всё, больше не могу. Спрашиваю Форти, где тут ближайший ресторан.
– Мы на съемках, старина, – ухмыляется он и хлопает меня по спине. – Никаких гулянок, пока не закончим.
Я понижаю голос:
– А что там с нашими фильмами?
– Плохие новости прилетают быстро. Хороших приходится ждать. Не зевай и не кисни. Вот твоя работа – ты же бойфренд.
Да, черт возьми, именно так меня теперь все называют: «Может бойфренд Лав принести ей диетическую колу? Пусть бойфренд Лав найдет ее зарядное устройство».
Просто ужасно! А на седьмой день становится невыносимо.
– Может бойфренд Лав подать мне бигуди? – вопрошает парикмахер.
– Бойфренд Лав – слишком долго, – встревает Майло. – Давайте звать его просто Лав-бой.
Слово режиссера – закон. Теперь я Лав-бой. Форти советует не брать в голову. Лав считает, что это прикольно. Майло показывает нам фотографию массивного деревянного стола, который станет плацдармом для Большой постельной сцены на странице двадцать семь.
– Этот стол олицетворяет настоящую любовь, – вещает Майло. – Такую, которая когда-то связывала Хармони и Орена. Потом они забыли о ней, променяв на суррогат, однако, оказавшись на столе, снова вспомнят все.
– Класс! – хвалит Лав.
На меня Майло не смотрит и, пролистывая сценарий, облизывает губы. Дело ясное – он хочет увести ее у меня. Я готов разнести в щепки гребаный стол. Но вместо этого в четвертый раз за два часа отправляюсь к буфету (слово-то какое нашли – почему бы просто не сказать «тележка со жратвой»). Макаю тортилью в соус чили и слышу:
– Лав-бой опять в буфете?
И тут я понимаю, что если не предприму сейчас что-нибудь, то взорвусь.
Кидаю остатки лепешки в мусорное ведро и говорю Лав, что пойду на пробежку.
– На пробежку? – удивляется она.
– Да. Надо держать себя в форме.
* * *
День семнадцатый. Фильм должен называться не «Щенки и ботинки», а «Происки и интриги Майло по возвращению Лав». Я уже не помню, когда у нас последний раз был секс: съемочный день заканчивается поздно, и на двери в нашу спальню нет замка. По вечерам Лав репетирует с Майло в его комнате, на двери которой замок есть. Каждый раз, когда она заходит туда, я отправляюсь на пробежку. А Майло, сукин сын, еще и издевается: «И как ты выдерживаешь?», «Если тебе здесь скучно, можешь возвращаться в Эл-Эй, мы не против», и зорко следит, чтобы в этот момент Лав рядом не было. Придушил бы его, да не могу. Он – режиссер, а еще – «третий двойняшка», и все сразу всполошатся, если он исчезнет. Поэтому я стараюсь не зацикливаться. Фильм выйдет дерьмовый. Никто не станет его смотреть, кроме членов семьи и друзей. Но раз уж я не могу помешать им делать их гребаное кино, буду делать себе тело. Я загрузил приложение, которое подсчитывает все, что я ем, и контролирует все, что я делаю. Качаю пресс, подтягиваюсь, бегаю и мало-помалу становлюсь аполлоном, пока другие расплываются и жиреют.
День двадцать третий. Я вхожу в аппаратную после полуденной тренировки, и Лав замечает рельеф у меня под рубашкой.
– Привет, бицепс! – говорит она. – Ого, вот это да!
Майло заявляет, что ему тоже было бы неплохо потренироваться.
– Ты легко избавишься от своего животика, – отвечаю я (получи, зараза!). – Пойдем вместе на пробежку.
Там-то я тебя и прикончу!
Лав уходит гримироваться.
– Лав-бой, – ухмыляется Майло, – хочу тебя поблагодарить. За то, что ты не стал возражать против новой сцены. Хотя я бы тебя понял, чисто по-мужски. Так что спасибо, дружище.
О новой сцене я слышу впервые, и он это знает. Подмигивает мне и выскакивает из аппаратной, якобы проверить, привезли ли его драгоценный стол. Я прошу ассистентку режиссера дать мне сценарий. Та отводит глаза и протягивает листок. Читаю:
«ИНТ. КУХНЯ – ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ, ВРЕМЯ ОТДЫХА И УДОВОЛЬСТВИЙ
КРУПНЫЙ ПЛАН: Хармони ест клубнику. Смотрит на Орена. Ее соски напряжены. Она говорит, что голодна. И облизывает пальцы. ОРЕН предлагает съесть еще ягоду. Хармони говорит, что не хочет больше. 3, 2, 1. Бум! Хармони опускается на колени. КРУПНЫЙ ПЛАН: ее губы, когда она берет в рот».
Будь Майло рядом, я свернул бы ему шею. Здесь и сейчас.
ИНТ. В ЖОПУ ГРЕБАНЫЙ ФИЛЬМ! ГОРИ В АДУ, МАЙЛО!
До сцены минета осталось два дня. Кина не будет! Я сделаю все, чтобы вытравить эту белобрысую мышь из моего дома.
33
Готовлюсь к дератизации. Мне, конечно, самому противно – по целому ряду причин: во-первых, это напоминает о бывшей, во-вторых, заставляет признать правоту некоего психоаналитика, методы которого стоило бы предать вечному забвению, и в-третьих, я просто терпеть не могу концерты, бодрых модников и синие туалетные кабинки. Однако делать нечего. Чтобы прикончить мышь, надо выманить ее из дома.
Мы на площадке. Сцена минета – завтра. Отступать некуда.
– Слушай, Майло, – начинаю я свою реплику, – сегодня выступает Бек. Может, рванем вместе в «Индор Коачелла»? Ты же хотел.
– Да, – он кивает, – но завтра главная сцена…
– Кстати. Я думаю, получится круто, если вставить в оральный дубль кадры с концерта: свет, звук, движение…
Майло кивает:
– Интересная идея. Можно попробовать.
– Скажем, что решили вместе пробежаться, а сами рванем…
Теребит свой идиотский пучок.
– Лав ни слова, да?
Готово! Мышеловка взведена. От одной мысли, что скоро он сдохнет, мне становится легче. Только немного напрягает необходимость тащиться в царство поясных сумок и экстази. Но должна же эта шобла хоть когда-то на что-нибудь сгодиться. Смерть на фестивале – обычное дело. И Майло сам, еще до начала съемок, строил планы туда поехать. Я просто вызвался его проводить.
Кстати сказать, я не сторонник крайних мер. И сделал все возможное, чтобы спасти дурачку жизнь. В обеденный перерыв попросил Лав подняться к нам в спальню и рассказал ей о своих чувствах (как она и просила). Взял ее за руки и попытался объяснить, что съемочная площадка начинает напоминать секту.
– В этих идиотских бусах Майло – вылитый Чарльз Мэнсон.
– Джо, – она вздыхает, – ты должен сам разобраться со своими эмоциями.
– Эмоции тут ни при чем; я просто не хочу, чтобы ты жалела потом о совершенной глупости.
Она берет мое лицо в руки.
– От меня зависит общее дело. Я не могу всех подвести.
– Лав, речь ведь об обычном минете, а не о судьбе человечества.
Она улыбается:
– Ты ревнуешь, потому что между нами этого не было. Но я не Хармони, Джо. И не сценарист. Автор художественного замысла – Майло.
Этот сукин сын всем промыл мозги.
Я сделал все, что смог. Ненасильственные методы не помогают. После обеда я предпринимаю последнюю попытку. Тщетно. Все хотят минет. Форти заявляет, что это мощно. О «Буром кролике», мол, до сих пор помнят только из-за аналогичной сцены. Чушь! Никто давно и не вспоминает об этой затянутой, скучной пошлятине. Майло доказывает, что минет поднимет материал на новый уровень и не даст фильму затеряться.
На площадку заявляется Барри Штейн, предвкушающий завтрашнюю съемку. И я понимаю, что выхода нет. Старый распутник утверждает, будто минет – это пропуск в мир арт-хауса и независимых кинофестивалей.
Мои единственные союзники – родители Лав.
– Я не понимаю современные фильмы, – вздыхает Дотти по «Скайпу». – Ведь это же порно.
– В «Форсаже» такого нет, – поддакивает ей Рей.
– Потому что он не про реальную жизнь, пап!
Кончается все тем, что Рей и Дотти шлют Любви свою любовь. Говорят, что доверяют ей и Майло, обещают не вмешиваться и считают дочку красавицей.
Мы занимаемся сексом. В миссионерской позе. Без огонька. Лав быстро засыпает. Я пишу Майло:
«Готов?»
Он отвечает, что ему нужно еще двадцать минут. Я иду вниз и насыпаю себе в миску хлопья. Выхожу на террасу, ем и смотрю на звезды. Предстоящая поездка с Майло вгоняет меня в тоску, поэтому я стараюсь не думать о ней и фантазирую, какая чудесная жизнь у нас начнется, когда он сдохнет. Незаконченный фильм останется без режиссера. Катастрофа, паника! И тут на сцену выйду я и всех спасу. В моей версии Лав проснется и, не найдя Майло (к черту вымышленные имена!), поймет, что он ее бросил. Под песню Питера Гейбриэла она выйдет на кухню и наберет телефонный номер.
– Алло, – скажет, – у меня тут тяжеленный старый стол. Приезжайте, заберите.
За моей спиной открывается дверь, раздаются шаги, я оборачиваюсь.
– Лав?
Она прикладывает палец к губам. На ней прозрачная сорочка, которую я раньше никогда не видел, и ни туфель, ни трусов.
– Сюда!
Берет меня за руку и ведет на кухню.
– Лав, что происходит?
– Я – Хармони. Ты – Орен, да?
Вот это поворот!
– Да.
Жестом приказывает, чтобы я сел на стол.
Делаю, что велено.
Она смотрит мне в глаза, берет ягоду и кусает.
– Я все еще голодна.
– Это же реквизит, – предупреждаю я.
– Знаю.
– Здесь нельзя ничего трогать.
– Знаю, – она кивает.
У меня жужжит телефон. Как не вовремя! Мне же еще надо убить Майло! Сообщение от него, и Лав, наверное, разбудил он, пока собирался… Нет, так не пойдет! За последний месяц мы с ней страшно отдалились друг от друга, а тут еще этот минет, и теперь она хочет сгладить все сексом…
– Лав, что за фигня?
– Просто маленькая шалость.
– Нет. Что происходит между тобой и Майло? Только честно.
Она накрывает мои ладони своими. Я чувствую, как они дрожат.
– Честно… – повторяет Лав и закусывает губу. Теперь и меня пробирает дрожь. – Утром, в тот день, когда мы с тобой познакомились, я переспала с Майло в «Шато».
Все гораздо хуже, чем я предполагал. Впрочем, есть и хорошая новость: мои инстинкты меня не подвели – я правильно почувствовал опасность, когда в первый раз увидел его за ужином в «Шато». Надо думать, он здорово тогда удивился: с утра Лав была с ним, а вечером уже нашла замену…
– Ты приняла душ?
– Что? Сейчас?
– Нет, тогда, в первый день, после секса.
– Конечно.
– Меня позвала, чтобы его отшить?
– Нет. – Она вспыхивает. А через секунду опускает глаза и шепчет: – Да. Я знаю, это ужасно. Но ты и вправду мне очень понравился. С самого начала.
Мои догадки оказались верными: Майло действительно пытается ее вернуть, и ей это не нравится. Тем не менее она не злится.
– Мы с ним лучшие друзья. Несколько раз сходились, но неудачно. Из-за меня. Не люблю его, и всё – ничего не могу с собой поделать. Не вини его, Джо. Я сама его спровоцировала.
Она обнимает меня. Я чувствую ее грудь под тонкой сорочкой. Кладет мне руки на плечи и подталкивает к столу. Расстегивает и стаскивает брюки. Опускается на колени – как в сценарии, и… Когда меня касаются ее губы, я улетаю в рай. И снова думаю о Господе всемогущем, который создает нам пары на небесах.
Я почти на пике. Приоткрываю на секунду глаза и замечаю Майло, стоящего в дверях. Интересно, сколько он слышал. Надеюсь, всё.
Закрываю глаза и слышу шум заводящегося мотора. Майло уезжает один. Возможно, мне и не придется его убивать. Ревность отступила.
Мышь ликвидировалась сама.
Я кончаю.
34
На следующее утро мы просыпаемся в дивном новом мире. Лав целует меня и по электронке пишет Майло, что передумала.
– Ты бы знал, Джо, какое это облегчение.
Я выиграл.
Но и Майло отнюдь не в проигрыше: остался жив, повеселился на концерте и почти закончил фильм.
«Я уважаю твое решение как актрисы», – пишет он ей.
Лав спускается на площадку, и не успеваю я принять душ, как приходит сообщение от Форти:
«Старина, скажи всем, что тебе срочно надо в город. За книгами или за чем угодно. У меня хорошие новости! Отель “Ритц”, номер на имя Дьюс. Жду».
Прыгаю в машину, мчусь как угорелый… и попадаю в царство кокаина. Он повсюду. Я беспокоюсь, как бы не возникло проблем с законом, а Форти лишь отмахивается.
Номер у него просто гигантский и обставлен с вызывающим лоском в черно-белых тонах, с пронзительными всполохами ослепительной зелени. Диваны и кресла завалены зелеными подушками, один в один как та, с которой любила поразвлечься, распахнув настежь окна, безвременно почившая Джиневра Бек. Здесь в окнах тоже недостатка нет: они заменяют стены.
– Зачем ты меня позвал? – спрашиваю я. – Что случилось?
– Давай выпьем!
Форти протягивает мне бокал шампанского. На нем желто-розовые плавки и распахнутый купальный халат.
– Хочешь обсудить сценарии?
Его агент должен был разослать мою работу режиссерам.
Вместо ответа Форти пытается впихнуть меня на диван между двум полуголыми шлюхами.
– Расслабься! Все свои.
Я усаживаюсь в плетеное кресло с зеленой подушкой.
– Спасибо, не хочется.
Форти ржет. А потом принимается болтать о «Щенках и ботинках». По его мнению, фильм непременно попадет на фестиваль «Сандэнс», но вот в прокат его вряд ли возьмут. Барри Штейн уже не тот. И Майло сглупил, оставив главную роль себе.
– Джейк Джилленхол правда интересовался? – спрашиваю я, потому что атмосфера располагает – не то что у нас на съемочной площадке.
– Черта с два! Это очередная дрочка Майло. Джейк в таком дерьме не снимается. Да он и сценарий не читал!
– Ого! А Лав в курсе?
Форти мотает головой:
– Думаешь, легко снять фильм, особенно такой «атмосферный», как «Щенки и ботинки»? Во все это дерьмо надо верить! Искренне! Как с реабилитационными центрами: ты торчишь там две недели, и вот наступает последний день, и тебя спрашивают: «Вы готовы вернуться?», и ты, конечно, отвечаешь «да», потому что какого хрена, не зря же ты торчал тут столько времени! Не отвечать же, в самом деле: «Не готов. А кстати, где тут достать кокса?»
Он ржет над собственной шуткой и смотрит, как одна из шлюх танцует посреди комнаты безо всякой музыки. Я спрашиваю:
– Когда ты лечился?
Ответа не получаю. Вместо этого Форти вытаскивает изо рта сигарету и сообщает:
– С утреца отымел Шелли в задницу, пока Арианна делала ей куни.
Сексуальная жизнь Форти меня не интересует, особенно в таких подробностях, поэтому я его перебиваю:
– Эй! Ты о чем хотел мне сообщить?
Он занюхивает еще дорожку.
– Сообщить?
– Зачем я здесь?
– Вопрос на миллион. Зачем мы все здесь? Для чего? Лично мне кажется, сатана послал меня в мир, чтобы всех бесить. А Лав послал Господь, чтобы всех любить.
– Форти, может, тебе еще курнуть?
Он ухмыляется, машет в сторону шлюх и снова принимается рассказывать про свои сексуальные подвиги. Думаю, врет; так или иначе, слушать все равно противно. Однако я решаю не жалеть себя. В конце концов, у каждого есть свой гнойник: трудный ребенок, инвалид-иждивенец, горб, хромота, токсичная мать… У меня, например, кружка с мочой в особняке на Род-Айленде. У Лав – брат, кокаиновый маньяк, который скачет теперь на кровати, как школьник, и рассказывает про их с сестрой детские дни рождения. Оступается, падает на пол и прикладывается головой о комод. К счастью, тут же вскакивает, под дурью даже не ощущая боли.
– Что, заинтригован?
– Форти, думаю, тебе лучше сесть.
– Нет, старина, это тебе лучше сесть!
– Я сижу.
– Тогда держись! – ревет он и хлопает в ладоши. – Выкуси, Барри Штейн!
Занюхивает еще дорожку.
– Форти, тебе, пожалуй, хватит.
Он утирает нос.
– Меган, мать ее, Эллисон!
Я отставляю в сторону бокал.
– Что?
– Ты глухой? – орет он. – Меган, мать ее, Эллисон! Выкуси, Барри Штейн!
Мое сердце заходится от волнения. Сама Меган Эллисон! Продюсер «Аферы по-американски» и «Она». Шлюха, которая танцевала, теперь сидит у Форти на коленях и кормит его тако.
– Ты хочешь сказать, что Меган Эллисон заинтересовалась «Хаосом»? Или «Третьим двойняшкой»?
– Нет, – хмыкает он, – я хочу сказать, что она заинтересовалась и «Хаосом», и «Третьим двойняшкой». Обоими сразу!
Благая весть прилетела сегодня утром. Его агент встречался с Меган за завтраком и утверждает, что предложения стоит ждать с минуты на минуту. Мы поднимаем бокалы. Шлюхи заваливаются на кровать, включают бабское ток-шоу, да еще и лижутся. Я чувствую себя не в своей тарелке, но Форти хотя бы пока в сознании. Он запрыгивает к девицам, и они его облепляют.
– Слушай сюда, старина! Только никому ни слова, чтобы не сглазить!
Договариваемся молчать, пока не будет подписан контракт. Думаю, Форти проболтается. Он снова скачет на кровати и орет:
– Запомни этот день, приятель! Скоро – очень скоро – жизнь твоя изменится. Ты станешь знаменитостью. Все будут тебя вожделеть. Да-да, тебя! Это твоя заслуга. Твой успех. Еще чуть-чуть, и такое завертится – сам себе не поверишь. Так что расслабься и наслаждайся. Заслужил. Не болтай, не присваивай, не отталкивай, не делись и не пытайся понять. Просто живи. Если сейчас нас накроет бомба, ты умрешь писателем. Замеченным, признанным. Так и живи. Здесь и сейчас.
Он прав (наркоманы – обычно поганые люди, но у них есть чутье). Значит, все мои мучения были не зря.
Я запрыгиваю на соседнюю кровать и скачу как сумасшедший (в жизни себе такого не позволял). Форти улюлюкает и врубает саундтрек из «Ночей в стиле буги». Я взлетаю до самого потолка, шлюхи смеются. Я сделал это! Переехал в Лос-Анджелес. Нашел Лав. Сумел удержать ее. И скоро возьму последнюю высоту, самую трудную – преуспею в Голливуде.
От Лав приходит сообщение:
«Форти куда-то пропал. Не знаешь, где он? Прости. Приходи в мой мир».
И еще через секунду:
«Люблю тебя».
Сохраняю скриншот. Эти слова будут вышиты у меня на подушке, на сотне подушек, будут начертаны в небесах и выбиты на стенах нашего дома. Я счастлив! Здесь и сейчас (несмотря на кокаиновый угар вокруг). И все мои прошлые страхи – Кейденс, Бенджи, Пич, Бек, Хендерсон, Дилайла – переплавились в чистое счастье: Лав, «Третий двойняшка», «Хаос».
Звоню Лав и говорю, что ее брат в безопасности – я рядом. Она вздыхает с облегчением. Форти со шлюхами отправляется в бассейн и рисуется там, плавая то брассом, то кролем, то баттерфляем. Он вполне мог бы учить детей плаванию вместе с сестрой. Да, такова жизнь: одни выбирают благотворительность, другие – шлюх.
Когда он вылезает на бортик, глаза у него налиты кровью – то ли от хлорки, то ли от кокаина.
– Ты хороший друг. Думаю, если б я рос без всех этих излишеств и постоянного давления, был бы как ты.
Я начинаю бормотать, что он тоже отличный друг, однако договорить не успеваю – Форти скрывается под водой.
* * *
Сегодня последний съемочный день. Я спускаюсь на площадку новым человеком. Лав вся на эмоциях, возбужденная, радостная, растроганная. Ее фильм заканчивается, а мой вот-вот начнется (правда, она об этом еще не знает). Такова теперь будет наша жизнь: съемки, сборы, церемонии. Я встречаюсь взглядом с Форти и подмигиваю ему. Он хмурится. У него страшное похмелье и пока никаких новостей: агент больше не звонил. Я советую ему расслабиться и отвлечься – все-таки последний день съемок.