Первая леди знала, что все должно было закончиться именно так. Даже когда все было тихо, даже когда она впервые осознала, с кем связалась, пусть и невольно, даже когда, казалось, для беспокойства не было никаких причин, она знала, что добром это не закончится. Она знала, что за эту страшную ошибку ей придется заплатить дорогой ценой.

Сзади прогремели еще два выстрела, а потом прозвучал последний, эхом отразившийся от высоких деревьев. При каждом выстреле первая леди испуганно вздрагивала. Кто стрелял? Римлянин или… Она не хотела, чтобы Уэс погиб.

Прошло столько лет, а она так и не смогла избавиться от чувства вины за смерть Бойла и ранение Уэса тогда, на гоночном треке. Вот почему она всегда старалась поддерживать его… и не сказала ни слова против, когда муж снова взял его к себе. Но теперь, когда Уэс узнал правду… Она тряхнула головой. Нет. Ее обманом ввели в заблуждение. Она ни в чем не виновата. И только старалась помочь.

Первая леди свернула направо, за угол, и ее каблучки застучали по асфальту, когда она вышла на небольшую парковочную площадку, протянувшуюся вдоль южной стороны кладбища. В этот час здесь было пусто — если не считать блестящего черного внедорожника, в котором они с Римлянином приехали сюда.

Подбежав к водительской дверце, она распахнула ее и забралась на сиденье, мысленно репетируя свои будущие показания. С учетом того, что Нико по-прежнему скрывается где-то рядом… и простреленная рука Лизбет… да, все должно получиться. Америка очень любит во всем винить психопатов. И даже если Уэс умудрился остаться в живых…

Прикидывая различные варианты, первая леди протянула руку, чтобы поправить зеркальце заднего вида. Сзади раздалось резкое шипение. В тыльной стороне ее ладони появилось маленькое черное отверстие, а зеркальце разлетелось вдребезги. Поначалу она даже не почувствовала боли. В уцелевших осколках она увидела на заднем сиденье знакомую фигуру, перебиравшую пальцами деревянные четки.

— Я видел, как вы приехали, — спокойно сообщил ей Нико.

— О боже… моя рука, — всхлипнула первая леди, зажимая рану. Теперь пришла боль, огненной иглой ударив в локоть и предплечье.

— А вы, оказывается, выше ростом, чем я думал. Во время предварительных слушаний о моей вменяемости вы сидели.

— Пожалуйста! — взмолилась она, и глаза ее наполнились слезами. Рука онемела до плеча. — Пожалуйста, не убивайте меня!

Нико не пошевелился, его правая рука с револьвером лежала на коленях.

— Я удивился, когда увидел вас с Номером Первым. Как они его называли? Римлянин? Он и мне сделал больно.

В расколотом зеркальце первая леди увидела, как Нико опустил голову, глядя на то место в груди, куда попала пуля.

— Да… да, конечно, — поспешила согласиться она. — Римлянин сделал больно нам обоим, Нико. Он угрожал мне — он силой заставил меня поехать с ним, иначе…

— Господь тоже причинил мне боль, — перебил ее Нико. Его левая рука стиснула четки, и большим пальцем он стал медленно перебирать их, подбираясь к бусинке с выгравированным изображением Девы Марии.

— Господь отнял у меня мать.

— Нико, вы… — Голос у первой леди сорвался. — Господь… пожалуйста, Нико… мы все запутались…

— Но отца у меня отняла Троица, — добавил он, поднимая револьвер и упирая его ствол в затылок первой леди. — Это была моя ошибка. Моя вина. Судьба тут ни при чем. И масоны тоже. Это Троица забрала его у меня. Когда я присоединился к ним… то, что я совершил ради них… неужели вы не понимаете? Я неправильно истолковал пророчества Книги. Вот почему Господь вынужден был послать ко мне своего ангела.

Ее била крупная дрожь. Первая леди подняла руки, одновременно пытаясь оглянуться назад. Если бы только она смогла обернуться… посмотреть ему в лицо… чтобы он увидел в ней человеческое существо…

— Пожалуйста… пожалуйста, не делайте этого! — взмолилась она, стараясь подавить слезы.

Прошло почти десять лет с тех пор, как она в последний раз плакала по-настоящему. С того самого дня, когда они, покинув Белый дом и вернувшись во Флориду, устроили маленькую пресс-конференцию на своей лужайке. И когда все разошлись, они вдруг поняли, что картонные стаканчики из-под кофе, разбросанные репортерами, кроме них убирать некому.

— Я не хочу умирать вот так, — заплакала она.

Ее слезы не произвели на Нико никакого впечатления. Он по-прежнему держал дуло револьвера у ее затылка.

— Но ведь они перестали быть Троицей? Я слышал, что сказала девушка-репортер, доктор Мэннинг. Я знаю. Четверка. Она ведь это имела в виду, верно? Один, два, три, и вы — четвертая.

— Нико, это неправда.

— Я слышал это своими ушами. Вы — Номер Четвертый.

— Нет… для чего мне?..

— Один, два, три, и вы — четвертая, — упорствовал Нико, перебирая пальцами деревянные четки.

— Пожалуйста, Нико, выслушайте меня…

— Один, два, три, и вы — четвертая.

Пальцы его спокойно отсчитывали бусинки четок, одну за другой. Он уже добрался до половины. Осталось всего шестнадцать бусинок.

— Один, два, три, и вы — четвертая. Один, два, три, и вы — четвертая.

— Почему вы не слушаете меня? — всхлипывала первая леди. — Если бы вы… я могу… я могу помочь вам…

— Один, два, три, и вы — четвертая.

— Я могу… я даже… — Торопясь, она заговорила быстрее: — Я могу рассказать, как умерла ваша мать.

Нико замер. Голова его склонилась к плечу, но выражение лица осталось таким же спокойным, как и раньше.

— Вы лжете.

Его палец скользнул к спусковому крючку, и он нажал на него. Легким и плавным движением.

Раздалось резкое шипение, за которым последовал негромкий хлопок, как будто лопнул воздушный шарик. Лобовое стекло внедорожника окрасилось изнутри-красным.

Первая леди повалилась набок, а то, что осталось от ее головы, уткнулось в рулевое колесо.

Глядя перед собой ничего не видящими глазами, Нико поднес револьвер к виску.

— Ваша судьба — это и моя судьба, доктор Мэннинг. Я иду, чтобы присоединиться к вам в аду.

Даже не зажмурившись, он нажал спусковой крючок.

Клик.

Он нажал снова.

Клик.

Барабан пуст… патроны кончились, — понял он, глядя на револьвер. Из горла у него вырвался короткий, неуверенный смешок. Он поднял глаза вверх, потом снова опустил взгляд на револьвер, очертания которого быстро потеряли четкость, — это на глаза у него навернулись слезы.

Разумеется. Это было испытание. Чтобы проверить крепость его веры. Посланное ему Господом.

— Один, два, три, и вы — четвертая, — прошептал он. Палец его добрался до последней деревянной бусинки с изображением Девы Марии. На лице у Нико заиграла улыбка, сдержать которую он был не в силах. Он снова поднял глаза вверх, потом поднес четки к губам и поцеловал их.

— Спасибо тебе… благодарю тебя, Господи.

Наконец-то он выдержал испытание. И теперь мог закрыть Книгу.

Глава сто четырнадцатая

На следующее утро, в десять минут восьмого, когда небо еще затянуто хмурыми облаками, я сижу на заднем сиденье черного сверкающего внедорожника. Здесь так сильно ощущается запах новенького автомобиля, что я сразу же догадываюсь, что он не из нашей конюшни. Обычно это служит лишним поводом для радостного волнения. Но только не сегодня. Особенно после того, что случилось прошлым вечером.

Впереди сидят два агента. Во время поездки в салоне царит неловкое молчание. Нет, естественно, мы перекинулись парой слов. Как ваша голова, в порядке? Как вы себя чувствуете? Но я достаточно долго имел дело со Службой, чтобы понимать, когда им приказывают держать рты на замке.

Мы поворачиваем налево, на Лас-Бризас-авеню, и я сразу же замечаю фургоны радио- и телекомпаний и репортеров, стоящих с микрофонами перед объективами. При нашем приближении они бросаются к желтой ленте, но около, полудюжины агентов в штатском легко удерживают их на месте. Наш автомобиль подъезжает к ухоженным кустам, и слева от меня распахиваются высокие деревянные ворота. Но я еще успеваю услышать, как какая-то азиатка-репортерша, повернувшись к нам спиной, вещает в микрофон: «Повторяю еще раз: бывшая первая леди Ленора Мэннинг обнаружена мертвой…» — а потом любезно делает шаг в сторону, уступая нам дорогу.

Репортерам и прессе известно лишь, что ее нашли мертвой в машине и что застрелил ее Нико. Если бы они узнали о том, к чему она причастна… или о том, что она успела натворить… то настырных охотников за сенсациями не смогла бы сдержать и армия агентов. Представители Службы, делая вид, что пребывают в полном неведении, заявили мне, что поскольку Нико все еще на свободе, то будет лучше, если меня доставят на место в служебном автомобиле. По-моему, предлог выбран вполне удачный. И когда агенты сегодня утром постучались в мою дверь, я почти поверил им.

Когда ворота медленно закрываются за нами, я даже не делаю попытки обернуться. У меня нет ни малейшего желания увидеть свое лицо в выпуске утренних новостей — особенно учитывая порез на носу и синяк под заплывшим глазом. Вместо этого я внимательно изучаю вымощенную каменными плитами подъездную дорожку, ведущую к знакомому бледно-голубому особняку. По обе стороны нашего внедорожника как из-под земли вырастают шесть агентов, которых я никогда не видел, и бдительно следят за тем, чтобы никто не просочился внутрь, пока ворота еще не закрылись. Когда я открываю дверцу и выбираюсь наружу, все как по команде устремляют взгляды на меня. К чести агентов надо сказать, что они быстро отводят глаза, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но меня можно считать экспертом экстракласса, когда речь идет о том, чтобы ловить брошенные искоса любопытные взгляды. И когда я иду к передней двери, то спиной чувствую, что они смотрят мне вслед.

— Уэс, правильно?

Стриженный наголо агент афроамериканской наружности открывает дверь и знаком приглашает меня войти. Как правило, внутри дома не бывает дежурного поста. Но сегодня особый день.

— Он ждет в библиотеке, поэтому прошу вас пройти…

— Я знаю дорогу, — обрываю я и делаю шаг в сторону, чтобы обойти его.

Агент заступает мне дорогу.

— Я и не сомневался, что вы ее знаете, — с деланной улыбкой заявляет он.

Подобно агентам, несущим охрану снаружи, на нем стандартный деловой костюм с галстуком, вот только микрофон в петлице… Поначалу я даже не замечаю его. Он совсем крошечный, не больше булавочной головки. Я не помню, чтобы охране бывшего президента выдавали столь высокотехнологичное оборудование. Но кем бы этот человек ни был, он не из отделения Службы в Орландо. Он явно прибыл из округа Колумбия.

— Будьте так любезны пройти со мной…

Он поворачивается и ведет меня по центральному коридору в гостиную для официальных приемов, мимо обитой золотистым бархатом софы, на которой еще вчера лежали искусственные глазные яблоки Лейланда Мэннинга, изготовленные в музее мадам Тюссо.

— Прошу вас, — говорит агент, останавливаясь у двойных застекленных створчатых дверей в дальнем углу комнаты. — Я подожду здесь, — добавляет он, указывая в сторону центрального коридора. Его слова не добавляют мне уверенности, да он на это и не рассчитывает.

Глядя ему вслед, я прикусываю щеку изнутри в том месте, где она утратила чувствительность, и протягиваю руку к медной дверной ручке в виде американского орла. Но не успеваю я коснуться ее, как она поворачивается и дверь открывается. Я так внимательно следил за агентом, что не заметил его. Наши взгляды встречаются. На этот раз, однако, когда я вижу его карие глаза с голубыми искорками, желудок у меня не протестует. А он не убегает от меня.

Стоя в дверном проеме и почесывая отросший короткий ежик волос, Бойл выдавливает робкую и неубедительную улыбку. Судя по тому, что рассказывал вчера Рого, я должен был догадаться, что встречу его здесь. Но — увы и ах! — я почему-то, непонятно почему, рассчитывал оказаться здесь первым. И в этом, опять-таки, заключается моя всегдашняя проблема в отношениях с президентом.

Делая шаг вперед и закрывая за собой дверь, Бойл загораживает мне дорогу почище любого агента Секретной службы.

— Послушай, Уэс, у тебя… э-э… найдется пару секунд для меня?

Президент ждет меня в библиотеке. Но впервые с того момента, как я оказался на личной орбите Лейланда Мэннинга, я решаю… в общем, в кои-то веки ему придется обождать.

— Конечно, — отвечаю я.

Бойл кивает в знак благодарности и принимается скрести щеку. Он явно чувствует себя не в своей тарелке.

— Тебе не помешает теплый компресс, — наконец говорит он. Видя на моем лице непонимание, он добавляет: — На глаз, я имею в виду. Все почему-то считают, что лучше прикладывать что-нибудь холодное, но на второй день от тепла больше пользы.

Я пожимаю плечами. Мне все равно, как я выгляжу.

— Кстати, как поживает твоя подруга?

— Моя подруга?

— Репортерша. Я слышал, что ее подстрелили.

— Лизбет? Да, она была ранена, — подтверждаю я, глядя на заострившиеся черты Бойла. — И ранение в руку оказалось самым опасным.

Бойл кивает, глядя на старый шрам-стигмат в центре ладони. Впрочем, смотрит он на него недолго.

— Уэс, я… я прошу прощения за то, что держал тебя в неведении. В Малайзии, когда я попытался добраться до Мэннинга… Все эти годы я думал, что он мог подставить меня — что он запросто мог оказаться Номером Четвертым… А потом я нашел кроссворд… и понял, что это она… Когда же я увидел тебя, то просто… запаниковал. А потом Михей и О\'Ши начали на тебя охоту…

Он ждет, чтобы я закончил его мысль — стал бы кричать, обвиняя в том, что он использовал меня в качестве подсадной утки. Обвинил бы его во лжи и обмане… за каждую унцию вины, которую он тяжкой ношей взвалил на мои плечи восемь лет назад. Но сейчас… я вижу темные круги у него под глазами и глубокую вертикальную морщинку на лбу, между бровей… Вчера вечером Рон Бойл одержал победу. Он отомстил всем — Римлянину… Михею и О\'Ши… даже первой леди — словом, всем, за кем так долго охотился. Но сейчас, глядя, как он нервно облизывает губы, мне его жаль. В его лице не заметно ни радости, ни удовлетворения. Через восемь лет после начала его одиссеи от Бойла остался лишь пожилой мужчина с носом картошкой, острым подбородком, загнанным выражением глаз и бессознательной потребностью оглядываться на окна и двери, что он проделывает уже третий раз с начала нашего разговора.

Страдание плохо само по себе. Страдание в одиночестве — еще хуже.

В горле у меня встает комок, когда я пытаюсь найти нужные слова.

— Послушай, Рон…

— Уэс, не надо меня жалеть.

— Я не жалею…

— Нет, жалеешь, — упорствует он. — Я стою перед тобой, но ты все равно оплакиваешь меня, словно я — покойник. Это написано у тебя на лбу крупными буквами.

Он имеет в виду слезы, которые закипают у меня на глазах. Но он ошибается. Я отрицательно качаю головой и хочу объяснить ему, что он неправ, но слова, похоже, застревают у меня в горле.

Он говорит что-то еще, стараясь успокоить меня, но я не слушаю его. Все, что я слышу — это слова, которые эхом звучат у меня в голове. Слова, которые я говорил во сне по ночам — каждую ночь… и перед зеркалом по утрам — каждое утро… прекрасно сознавая, что никогда не смогу произнести их. До этого самого момента.

Я проглатываю комок в горле и снова слышу приветственные крики толпы на гоночном треке. Все счастливы, все радостно машут руками, пока не раздаются эти проклятые хлопки — хлоп, хлоп, хлоп… и женский крик в тональности си-минор, и закрывающиеся дверцы кареты «скорой помощи». Я встряхиваю головой, и наконец крики начинают стихать вдалеке, и первые слова слетают с моих губ.

— Рон, — начинаю я, задыхаясь от волнения. — Я… я…

— Уэс, ты не должен ничего…

Я отчаянно трясу головой и заставляю его умолкнуть. Он ошибается. Я должен это сказать. Спустя почти десять лет, когда слезы ручьем текут у меня по лицу, я наконец получаю такую возможность.

— Рон, я… я прошу прощения за то, что посадил тебя в тот день в лимузин, — говорю я ему. — Я знаю, это глупо… просто я… мне нужно, чтобы ты знал, что я сожалею об этом. Хорошо? Прости меня, Рон, — прошу я, и голос у меня срываются, и слезы текут по щекам, капая с подбородка. — Прости меня за то, что я посадил тебя в лимузин.

Рон молчит. Он как-то странно приподнимает плечи, и на мгновение кажется, что передо мной тот самый, старый Бойл, который зло кричал на меня в далекий душный июльский день. Я вытираю щеки, а он все так же смотрит на меня и ничем не выдает своих чувств. Я не могу понять, о чем он думает. И никогда не мог. Особенно когда он не хочет, чтобы его понимали.

Он потирает нос, пытаясь скрыть волнение, но я замечаю, что у него дрожит подбородок, а брови болезненно изогнулись.

— Уэс, — наконец говорит он, — не имеет значения, в какой автомобиль ты меня посадил или когда это случилось. Рано или поздно, но та пуля все равно попала бы мне в грудь.

Я поднимаю голову, все еще тяжело дыша. Все эти годы мать, Рого, психотерапевты, Мэннинг, даже следователь из Службы… все они говорили мне то же самое. Но я должен был услышать эти слова именно от Рона Бойла.

Тягостное молчание длится еще несколько секунд, и на губах у меня появляется робкая и неуверенная улыбка. Я ловлю свое отражение в стеклянных панелях французских двустворчатых дверей. Улыбка кривая, сломанная, она приподнимает только один уголок рта. Но впервые за долгие годы мне этого достаточно.

Вдруг я замечаю какое-то движение и знакомый силуэт по другую сторону стекла. Медная дверная ручка в форме орла снова поворачивается, и за спиной Бойла приоткрывается дверь. Бойл оборачивается, а я поднимаю глаза. Президент Мэннинг просовывает в дверь голову и неловко кивает мне. Его седая грива растрепана ровно настолько, что я сразу понимаю — он голову не мыл. Глаза у него покраснели и слезятся. Вчера вечером погибла его жена. И сегодня ночью он не сомкнул глаз.

— Я должен идти, — извиняется Бойл.

Я слышал, что вчера он возложил всю вину за свою мнимую гибель и воскрешение на Нико и Троицу. Не на Четверку. Уже за одно это Мэннинг сделает его героем. Я не могу его винить. Я даже понимаю его. Но, как прекрасно известно Мэннингу, я смотрю на вещи по-другому, во всяком случае не так, как Бойл.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Бойл протискивается мимо меня, на ходу хлопнув по плечу, и спокойно выходит из комнаты, словно направляется на ленч. Проблема лишь в том, что сейчас съедят именно меня.

В любой другой день Мэннинг просто вернулся бы в библиотеку, ожидая, что я последую за ним. Сегодня он распахивает дверь пошире и жестом приглашает меня войти.

— Добро пожаловать, Уэс, — говорит президент. — Я уже начал беспокоиться, что ты не придешь вообще.

Глава сто пятнадцатая

— Я благодарен, что ты смог прийти так рано, Уэс.

— Поверьте, я хотел прийти еще вчера вечером.

Торжественно кивнув головой в знак согласия, Мэннинг предлагает мне занять кожаное кресло перед его письменным столом. А сам поворачивается и обводит взглядом фотографии в рамочках и книги в кожаных переплетах, выстроившиеся на встроенных полках из кленового дерева, которые окружают нас со всех сторон. На этих фотографиях он снят вместе с Папой Римским, обоими президентами Бушами, с Клинтоном, Картером, даже с восьмилетним мальчиком из Эритреи, который весил едва двадцать фунтов в то время, когда Мэннинг встретился с ним во время одной из наших первых заграничных поездок. В отличие от своего рабочего кабинета, где обоев на стенах практически не видно — мы увешали их всевозможными снимками и знаками отличия, — здесь он выставил на обозрение только свои самые любимые фотографии — свидетельства его собственных величайших достижений. И только опустившись в антикварное кресло эпохи королевы Анны, я замечаю, что на столе его осталось одно-единственное фото, на котором он снят вместе с женой.

— Сэр, я сожалею о том, что…

— Похороны в среду, — перебивает он меня, не сводя глаз с полок, словно надеется среди премий мира, кирпичиков отеля «Ханой Хилтон» и эстампов Стены Плача отыскать некий правильный ответ. Сидя напротив, я тоже смотрю — на бронзовый кулак Авраама Линкольна, который стоит на углу его письменного стола.

— Мы бы хотели, чтобы ты нес конец покрова во время траурной церемонии, Уэс.

Президент по-прежнему не поворачивается ко мне лицом. Он говорит медленно, запинаясь и останавливаясь, и я понимаю, как ему тяжело. И то, как он резко сует задрожавшую руку в карман, свидетельствует о том же самом. В качестве президента Лейланд Мэннинг похоронил триста двух американских солдат, девять глав государств, двух сенаторов и одного Папу Римского. И ничто из этого не подготовило его к похоронам собственной супруги.

— Я? Нести конец траурного покрова? — переспрашиваю я.

— Таково было ее желание, — отвечает он, пытаясь собраться с силами. — Из ее контрольного списка.

Когда президент и первая леди покидают Белый дом, одна из первых обязанностей, которые им необходимо выполнить, как будто мало того угнетенного состояния, в котором они пребывают, — это сделать необходимые распоряжения на предмет собственных похорон. Похороны государственного масштаба являются важным событием в жизни нации, их следует организовать всего за несколько часов и почти всегда без предварительного уведомления — вот почему Пентагон вручает президенту контрольный перечень печальных подробностей. В нем следует отметить, хотите ли вы, чтобы ваш гроб был выставлен для прощания в Капитолии или доступен широкой публике, хотите ли вы быть погребенным в собственной библиотеке или же на Арлингтонском кладбище… Сколько друзей, членов семьи, родственников и государственных деятелей должно присутствовать на похоронах… Кто должен произносить элегии и панегирики, кого не следует приглашать и, разумеется, кто будет нести концы траурного покрывала вашего гроба.

Однажды умники из Пентагона даже прислали почетный караул в библиотеку Мэннинга, чтобы попрактиковаться в выносе гроба, в котором он когда-нибудь будет возлежать. Я пытался уговорить Мэннинга не приходить в этот день в офис. Но он меня не послушался и смотрел из окна, как солдаты выносили накрытый американским флагом гроб с кирпичами внутри в садик позади дома.

— По-моему, я для них слишком тяжелая ноша, — попытался он свести все дело к шутке. Тем не менее, когда караул проходил мимо, президент умолк и вел себя очень тихо. Впрочем, сейчас он потрясен намного сильнее, чем тогда.

— Господин президент, я не уверен, что это хорошая мысль. После того, что случилось вчера вечером…

— Она поступила так, как сочла нужным и должным, Уэс. И ты знаешь об этом. Она действовала сообразно своим представлениям. И пострадала за них. — Его голос снова срывается.

Президент изо всех сил старается выглядеть сильным — быть Львом — но я-то вижу, как он вцепился в спинку коричневого кожаного кресла, чтобы не упасть. Что бы ни случилось, речь по-прежнему идет о его жене. Он выглядит бледной тень человека, которого я знал и уважал. Тяжело вздохнув, он опускается в кресло. И мы оба сидим и молчим, глядя на бронзовый кулак Линкольна.

— У Службы появились какие-либо новости о Нико? — наконец спрашиваю я.

— В машине повсюду обнаружены его отпечатки пальцев. Кровь на заднем сиденье тоже принадлежит ему. Никаких сомнений в том, что именно он нажал на курок. Но пока им еще не удалось установить, куда он скрылся, — поясняет президент. — Но если ты опасаешься, что он будет преследовать тебя, то я уже просил руководителя Службы…

— Нет, он не охотится за мной. Больше не охотится.

Мэннинг окидывает меня внимательным взглядом.

— Получается, на кладбище… ты с ним разговаривал?

— Да.

— И заключил с ним мир?

— Мир? Нет. Но… — Я делаю паузу, обдумывая ответ. — Он больше не вернется.

— Хорошо. Я рад за тебя, Уэс. Ты заслужил хотя бы некоторое душевное спокойствие.

Он выказал неожиданную любезность, говоря такие слова, но мыслями президент где-то далеко. И это нормально. Я его понимаю, потому что сам нахожусь в таком же положении.

— Сэр, я понимаю, что сейчас не лучшее время для разговора об этом, но я подумал, что… — Я умолкаю на полуслове и напоминаю себе, что мне не требуется его позволение. Я поднимаю голову и смотрю Мэннингу прямо в глаза. — Я бы хотел поговорить с вами о моем статусе.

— Каком статусе?

— О моей работе, господин президент.

— Конечно, конечно… нет… конечно, — бормочет он. Мои слова явно застали его врасплох.

— Я подумал, что при данных обстоятельствах…

— Не нужно ничего говорить, Уэс. Каким бы ни оказался конечный результат, ты все равно остаешься членом нашей семьи. Поэтому если ты беспокоишься о своей работе, то могу заверить, что твое место по-прежнему ждет тебя…

— Собственно говоря, господин президент, я подумал о том, что, пожалуй, пришло время мне двигаться дальше.

Наши взгляды встречаются, но он не отводит глаз. Думаю, больше всего он поражен тем, что в моих устах это прозвучало не вопросом, а утверждением.

В конце концов он негромко смеется.

— Очень хорошо, Уэс, — говорит он, шутливо грозя мне пальцем. — Скажу откровенно, я давно жду, когда же ты это скажешь.

— Я очень ценю ваше доброе отношение, сэр.

— Если тебе нужна помощь в поиске работы, или рекомендации, или что-нибудь в этом роде… не забывай, на моей почтовой бумаге все еще стоит гриф «Президент Соединенных Штатов Америки». Будем надеяться, в стране еще остались люди, на которых это может произвести впечатление.

— Я уверен, что так оно и есть, сэр, — с вежливым смехом отвечаю я. — Благодарю вас, господин президент.

Он кивает мне, как гордый отец. Между нами установилось полное взаимопонимание, теплые и дружественные отношения. Самое время, чтобы уйти. Но я не могу. Не сейчас, во всяком случае. Сначала я должен узнать правду.

— Итак, что ты намерен делать дальше? — интересуется он.

Я не отвечаю. Поерзав в кресле, я говорю себе, что будет лучше забыть обо всем.

— Уэс, у тебя уже есть какие-либо конкретные планы относительного своего?..

— Вы знали? — выпаливаю я.

Он вопросительно приподнимает брови.

— Прошу прощения?

Я смотрю ему прямо в лицо, пытаясь сделать вид, что вопрос, который я только что задал, не вызывает у меня чувства страшной неловкости. Собравшись с духом, я повторяю его:

— Вы знали о первой леди, сэр? О вашей жене?

Сидя напротив меня, он складывает пальцы в замок и опускает их на стол. Я знаю его характер. Бикфордов шнур подожжен. Но он лишь молча сидит и смотрит на меня — взрыва до сих пор нет. Наконец он размыкает губы, замок из пальцев распадается. Он вовсе не зол. Он уязвлен.

— После всего, что нам с тобой пришлось… ты действительно так думаешь? — спрашивает он.

Под его взглядом я съеживаюсь в кресле, чувствуя себя жалким пигмеем. Но это не значит, что я не хочу получить ответ на свой вопрос.

— Я видел кроссворды с вашими пометками — даже в самые первые дни вы были явно обеспокоены. Не означает ли это… Вы знали, что она была Номером Четвертым?

Вот и наступил момент, когда он имеет полное право вцепиться мне в горло, закричать, что она невиновна и что ее обманули. Но он просто сидит, оглушенный моим вопросом.

— Уэс, не делай из нее леди Макбет. У нее были свои недостатки и достоинства, но тайным агентом и преступным гением она не была никогда.

— Я видел ее вчера вечером. Даже в самом лучшем случае — даже если она не подозревала о том, кто такой Римлянин, когда он впервые обратился к ней, — неужели после того, как застрелили Бойла, за все эти годы она ничего не сказала? Это как-то не вяжется с образом человека, которым манипулировали без его ведома.

— А я и не утверждаю, что ее использовали втемную. Я всего лишь хочу сказать, что то, что ты нашел в этих кроссвордах… даже то, что ты видел своими глазами… — Он деликатно подносит руку ко рту и откашливается. — Я отнюдь не дурак, Уэс. Ленора — моя жена. Мне прекрасно известны ее слабости. И когда речь зашла о том, чтобы задержаться в сверкающем белом замке… Сынок, ты все видел сам. Ты же был там с нами… когда летаешь так высоко, что смотришь на облака сверху вниз… единственное, что страшило ее, — это перспектива упасть с высоты на землю.

— Но это не давало ей права…

— Я не защищаю и не оправдываю ее, — прерывает меня Мэннинг. Он практически умоляет меня понять, почему не спал всю ночь. Он не может поделиться своими мыслями ни с агентами Службы, ни с кем-либо еще из сотрудников аппарата. Лишившись жены, он может поговорить об этом только со мной. — Ты знаешь, в каком отчаянии она пребывала. Остаться на второй срок хотят все. Без исключения. Даже ты, Уэс.

— Но вы только что сказали… об облаках и о том, что знали ее слабости… если вы знали все это…

— Я ничего не знал! — повышает он голос, и кончики ушей у него краснеют. — Я знал, что она испугана. Я знал, что она страдала манией преследования. Я знал, что в первые дни нашего прихода к власти она подбрасывала репортерам мелкие подробности… вроде небольших внутренних разногласий… Или того, что с ней не посоветовались, когда приступили к переделке Овального кабинета… Потому что она верила, что если сумеет понравиться им, если они ее полюбят, то нас не вышвырнут из Белого дома и не отнимут у нас все. Так что да, эту часть я знал. — Он опускает голову и потирает виски. — Но, — добавляет он, — я никогда и предположить не мог, что она позволит втянуть себя в нечто подобное.

Я киваю, делая вид, что все понял. На самом деле мне по-прежнему ничего не ясно.

— После того как вы покинули Белый дом и все успокоилось, почему же?.. — Я пытаюсь подобрать слова помягче, но не нахожу и спрашиваю прямо: — Почему вы остались с ней?

— Она моя жена, Уэс. Она была рядом еще в ту пору, когда мы вручную рисовали плакаты для первой избирательной кампании в гараже моей матери. С тех пор как мы… — Он поднимает голову и закрывает глаза, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. — Я бы хотел, чтобы ты задал свой вопрос Джеки Кеннеди, или Пэт Никсон, или даже Клинтонам. — Он оглядывается на фотографии, на которых снят со своими коллегами-президентами. — Все идет легко… пока не возникают осложнения.

— Поэтому, когда застрелили Бойла…

Он пристально смотрит на меня, пока я произношу эти слова. Ему ничего не надо говорить мне. Но он знает, что я отдал ему за все эти годы. Чем пожертвовал. И что это — единственная услуга, о которой я прошу взамен.

— Мы знали, что это может случиться, но понятия не имели, когда, — не раздумывая, отвечает он. — За несколько недель до покушения ко мне подошел Бойл и рассказал о предложении, которое сделала ему Троица. Начиная с этого момента… в общем, ты знаешь, как оперативно работает Служба. Я сделал все, что мог, чтобы защитить друга. Ему дали пуленепробиваемый жилет, загрузили его кровь в карету «скорой помощи» и постарались сохранить ему жизнь.

— До тех пор пока я не посадил его в лимузин.

— До тех пор пока Нико не всадил ему по пуле в грудь и в руку, — возражает президент, поворачиваясь лицом ко мне. — Оттуда Бойла спешно доставили в офис федеральных маршалов, где его заштопали, начали перебрасывать из города в город и в конце концов возвели на самые верхние уровни безопасности по программе защиты свидетелей. Естественно, он не хотел никуда уезжать, но при этом сознавал, что другого выхода нет. Даже если при этом разрушаются семьи, эта программа позволяет сохранить больше жизней, чем ты думаешь.

Я киваю, а президент тем временем выбирается из своего огромного кресла. Судя по тому, как тяжело он опирается на ручку перед тем, как выпрямиться во весь рост, Мэннинг устал намного сильнее, чем хочет показаться. Но он не просит меня уйти.

— Если тебе станет от этого легче, Уэс… я думаю, что она сожалела о своем поступке. Особенно о том, что случилось с тобой.

— Я благодарен вам за добрые слова, сэр, — откликаюсь я, пытаясь вложить в свой ответ хоть немного энтузиазма.

Мэннинг пристально смотрит на меня. Я хорошо знаю его. Но он знает меня еще лучше.

— Я говорю это не просто так, Уэс.

— Господин президент, я никогда не думал иначе…

— Мы вместе молились перед тем как лечь спать. Ты не знал об этом? Это стало привычкой, ритуалом, если хочешь, с тех самых пор, как мы поженились, — поясняет он. — А первый год она молилась за тебя каждую ночь.

Самая крупная ошибка, которую совершают большинство людей, встречаясь с президентом, заключается в том, что они стараются затянуть беседу как можно дольше. Они считают, что такой шанс выпадает раз в жизни, потому говорят всякие глупости, чтобы продлить удовольствие.

Я встаю с кресла и делаю шаг к двери.

— Мне пора идти, сэр.

— Понятно. Ну что же, ступай и делай то, что должен, — говорит Мэннинг, выходя из-за стола. — Впрочем, я хотел сказать тебе еще кое-что, — добавляет он, провожая меня до двери. — Я рад, что она захотела, чтобы ты нес ее траурное покрывало. — Он останавливается, и у него перехватывает дыхание. — Нести ее должны только члены семьи.

Я останавливаюсь на полпути к двери. Поворачиваюсь. Эти слова я запомню на всю жизнь. Но это не значит, что я поверю им.

На прощание он сжимает мою ладонь обеими руками. Я удостаиваюсь почести, которую он обычно приберегает для глав государств и доноров уровня президента. Мэннинг даже на мгновение задерживает мою руку, чем приводит меня в смущение.

Может быть, они не говорили об этом прямо. Может быть, это так и осталось недосказанным. Может быть, он сам догадался обо всем. Хотя откуда мне знать, она могла и посвятить его во все подробности. Но одно мне совершенно ясно, и из всего сказанного им только это и невозможно оспорить: Лейланд Мэннинг вовсе не дурак. Он знал, что Рон Бойл скажет «нет» Троице. Поэтому когда Бойл сошел со сцены, он обязательно должен был заподозрить, что ему нашли замену в его ближайшем окружении.

Я выхожу в гостиную и иду к входной двери, и тут замечаю огромную черно-белую фотографию с видом, открывающимся с его места за президентским столом в Овальном кабинете. Нет вопросов, эти четыре года были просто замечательными. Но следующие четыре стали бы просто великолепными.

— Дай знать, если понадобится что-нибудь, — окликает меня президент из гостиной.

Я машу ему рукой на прощание и вежливо откланиваюсь.

Может быть, Трусливому Льву недостает мужества. Но в уме ему не откажешь.

Он знает, что меня повсюду сопровождала репортерша. Он знает, что она ждет моего звонка. И самое главное: он знает, что когда речь заходит об оказании политического давления, то самым лучшим является способ, когда ты его не ощущаешь.

В течение восьми лет я действительно не ощущал ничего. Но сейчас оно тяжким грузом давит мне на плечи.

— Как все прошло, нормально? — интересуется лысый агент, открывая передо мной переднюю дверь.

— Да, спасибо.

Выйдя, я достаю из кармана телефон, набираю номер больничной палаты Лизбет и спускаюсь на выложенную красным кирпичом дорожку. Когда Герберт Гувер покидал Белый дом, он заявил, что величайшая услуга, которую бывший президент может оказать своей стране, заключается в том, чтобы самоустраниться от политики и общественной жизни. Пожалуй, для меня настало время сделать то же самое.

— Ты говорил с ним? — спрашивает она, сняв трубку после первого звонка.

— Естественно, я разговаривал с ним.

— И?..

Поначалу я не знаю, что ответить.

— Уэс, кончай, я больше не работаю редактором рубрики светских сплетен. Что ты думаешь о Мэннинге?

С другого конца тропинки, от гаража, полдюжины новых агентов в штатском пристально следят, ближайший из них старается ненавязчиво оттеснить меня к внедорожнику. Там, за воротами, волчья стая репортеров скорбно качает головами, монтируя репортажи, посвященные памяти погибшей первой леди. После ее смерти комментаторы, при жизни поливавшие ее грязью, рассыпаются в соболезнованиях и сожалениях. Мне кажется, я слышу их приглушенные, торжественно-благоговейные голоса. Они любили ее. Их зрители любили ее. Весь мир любил ее. Все, что от меня требуется, — это держать язык за зубами.

— Все нормально, — говорит Лизбет. Она знает, во что превратит мою жизнь пресса, если я ненароком открою рот и вынесу сор из избы. — Я просто скажу им, что они могут удовлетвориться официальным вариантом истории.

— Но как же быть с?..

— Уэс, ты уже выиграл свою битву. Никто не вправе требовать от тебя большего.

Я подношу телефон к губам и в который раз напоминаю себе, что все возможности, которые были у меня в жизни, предоставила мне чета Мэннингов. И произношу еле слышным шепотом:

— Попроси, чтобы тебе передали портативный компьютер. Я хочу, чтобы ты написала свою статью. Люди должны знать о том, что она сделала.

Лизбет выдерживает паузу, предоставляя мне время обдумать это решение и отказаться от него.

— Ты уверен? — наконец спрашивает она.

Агент Секретной службы с приплюснутым носом открывает заднюю дверцу черного внедорожника. Не обращая на него внимания, я иду мимо автомобиля к высоким деревянным воротам и бурлящей толпе плакальщиков снаружи.

— Лизбет, ты меня слышишь? — говорю я, когда двери распахиваются и в лицо мне смотрит расстрельный взвод телекамер. — Поторопись, пожалуйста. И ничего не утаивай.

Глава сто шестнадцатая

Две недели спустя



С тусклого неба лениво сыпался редкий итальянский снежок. Мужчина, спрятав подбородок в воротник шерстяного пальто в «елочку», перешел на другую сторону Виа Маццарино. Теперь у него были светлые волосы — короткие, едва начавшие отрастать, — но он все равно соблюдал меры предосторожности, подходя к Санта-Агата-деи-Готи, церквушке пятнадцатого века, притаившейся на узкой, вымощенной булыжником улочке.

Мужчина миновал центральные ворота, не входя, впрочем, внутрь, и принялся разглядывать фасад. Прямо над дверью красовалась старинная фреска, на которой Святая Агата несла на подносе свою грудь, отрезанную мучителями после того, как она отказалась отречься от веры.

— Восхвалим же Его, — прошептал мужчина, резко сворачивая направо. Следуя указателям, он направился к боковому входу на Виа Панисперна, а потом неторопливо зашагал по неровной кирпичной подъездной дорожке, укрытой одеялом легкого снега.

В конце дорожки он тщательно вытер ноги о потрепанный коврик, толчком распахнул коричневые двойные двери и поморщился, когда петли протестующе взвизгнули. Его встретил запах сырого дерева и розового масла, отчего мужчина мыслями унесся на много лет назад, в старую каменную церковь, в которой вырос, в снежные зимы Висконсина его детства, в то проклятое время, когда умерла его мать.

Петли опять скрипнули, и он снова поморщился, когда дверь гулко захлопнулась за спиной. Не тратя времени, мужчина обвел взглядом незанятые скамьи, пустой алтарь, а потом устремил взор между колоннами восточного гранита, подпиравшими свод вдоль центрального прохода. В церкви никого не было. Прищурившись, он стал прислушиваться. Тишину храма нарушал лишь приглушенный шепот. Восхвалим же Его. Все так, как и должно быть.

Ступая по выцветшим плиткам мозаичного пола и чувствуя, как бешено забилось сердце в груди, мужчина устремился к цели — кабинке красного дерева в дальнем правом углу от алтаря.

Приблизившись, он пошел на шепот, доносившийся изнутри. Мужчина никогда не бывал здесь раньше, но, увидев фотографию в туристическом проспекте, понял: в судьбу надо верить.

Расстегнув пальто и в последний раз оглядевшись по сторонам, он опустился на колени. Шепот стих. Чья-то рука задернула бордовую занавеску, прикрывавшую вход в исповедальню, и священник внутри перестал молиться.

И только тогда, в звонкой тишине церкви Санта-Агата деи Готи, Нико благочестиво склонил голову.

— Благослови меня, отец, потому что я согрешил. Последний раз…

— Все, Нико, пошли, и пошевеливайся! — дыша перегаром сладкого лука, громко скомандовал высокий санитар.

Оглянувшись через плечо, Нико обвел взглядом дешевый ковер бежевого цвета, невзрачный дубовый аналой и дюжину или около того складных металлических стульев, составлявших внутреннее убранство небольшой часовни на четвертом этаже павильона Джона Говарда лечебницы Святой Елизаветы. У единственной двери его поджидали два рослых санитара. Прошло почти две недели с того момента, как его обнаружили в Висконсине. Но следует сказать спасибо новому адвокату: впервые за очень-очень долгое время ему разрешили посещать часовню.

Не говоря ни слова, Нико вновь повернулся к деревянному кресту, украшавшему голую стену комнаты. Не прошло и нескольких секунд, как ковер, аналой и складные стулья растаяли, а на их месте проступил мозаичный пол, древние скамьи и исповедальня красного дерева. В точности такие, как в проспекте, который дал ему адвокат.

— …я исповедовался очень давно.

Он глубоко вдохнул запах розового масла — им всегда пахло от матери — и крепко зажмурился. Остальное было делом техники.

Господь спас его от гибели. И привел домой, для нового начала.

Эпилог

Самые глубокие раны мы наносим себе сами. Президент Билл Клинтон
Палм-Бич, Флорида



— Вы один? — спрашивает официантка, подходя к моему столику в углу маленькой террасы кафе.

— Вообще-то я жду приятеля, — отвечаю я, и она ставит стакан с водой на картонную подставку, чтобы ветер не унес ее. Мы находимся по меньшей мере в двух кварталах от океана, но по узкой улочке всегда гуляет свежий бриз.

— Будете заказывать еще что-нибудь, кроме во… — Она испуганно замолкает, когда я поднимаю голову. Она впервые видит мое лицо. К ее чести, она быстро приходит в себя, выдавливая фальшивую улыбку… но сделанного не воротишь.

— Подождите… вы тот самый парень! — вдруг радостно щебечет она.

— Прошу прощения?

— Ну, тот самый, с этой штукой на щеке… с президентом… Это ведь были вы, не так ли?

Я легонько наклоняю голову в знак согласия.

Она внимательно разглядывает меня, несмело улыбается, заправляет за ушко прядь выбившихся светлых волос и спокойно отправляется на кухню.

— Святые угодники, что это было? — слышу я знакомый голос с тротуара.

Слева от меня к низенькому кованому ограждению, окружающему внешнюю террасу кафе, устремляется Рого.

— Рого, не вздумай прыгать через…

Не успеваю я договорить, как мой друг перекидывает одну ногу, потом перелезает и плюхается на стул напротив меня.

— Разве ты не умеешь пользоваться дверью, как все прочие двуногие? — обращаюсь я к нему.

— Нет, нет, не увиливай. Так что это было за рандеву с официанткой?

— Рандеву?

— Не строй из себя дурочка — я все видел собственными глазами: тоскующий страстный взгляд… фокус с якобы выбившимся локоном… как она прижала мизинчик к ушку, имитируя телефон, и прошептала: «Позвони мне». Я все видел!

— Ничего она не шептала.

— Она узнала тебя, правильно?

— Слушай, ты не мог бы оставить меня в покое?

— Где она тебя видела, в «Шестидесяти минутах»? Точно, наверное, именно там! Девчонкам нравится Морли Сэйфер.

— Рого…

— Не спорь со мной, Уэс, это непреложный факт: официантка способна превратить процесс принятия пищи в удовольствие или безнадежно испортить его. Обрати внимание на знаки, которые она тебе подает. Она пытается тебя снять. Снять. Сня-я-я-ть, — сценическим шепотом сообщает он, закатывая глаза, а потом ловко выхватывает у меня из-под носа стакан с водой и делает глоток. Заметив меню, он интересуется: — А здесь подают фахитас?

— Здесь подают панини.

— Панини?

— Это такой хлеб с…

— Прошу прощения, у тебя что, колики в яйцах?

Поскольку я не смеюсь, он опускает соломинку в стакан и начинает помешивать воду, не сводя с меня глаз. И тут до меня доходит, к чему он стремится.

— Послушай, Рого, все в порядке. Можешь не стараться рассмешить меня во что бы то ни стало.

— Я вовсе не стараюсь рассмешить тебя, — возражает мой приятель.

Он снова принимается помешивать воду в стакане, и тут возвращается официантка с еще одной картонной подставкой и столовыми приборами. Пока она раскладывает их на столе, Рого упорно молчит. Официантка уходит, и я смотрю на него.

— Все еще пытаешься придумать остроумную реплику, чтобы поднять мне настроение? — интересуюсь я.

— Я пытался, но ты все испортил, — притворно хмурится он, втыкая соломинку в воду, как копье.

Я по-прежнему не поддерживаю его шутку, и он качает головой, сдаваясь.

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты просто бука.

— И это все? На большее ты не способен?