Когда человек обещает: «Я сделаю то-то», – а потом не делает (или делает гораздо позже обещанного срока), он тоже прокладывает себе лыжню. Я имею в виду, ему с каждым разом всё легче будет действовать таким образом (обещать и не делать, или делать с большим опозданием). И всё труднее будет исполнять обещания. На пути к исполнению обещания будет громоздиться всё больше помех, начиная с внутреннего сопротивления и заканчивая т. н. «объективными обстоятельствами». Отключение электроэнергии, скоропостижная гибель троюродной бабушки и всемирный потоп включены (я почти не шучу, чем дальше, тем выше сила сопротивления реальности, она уже закрепила за вами способ действия «не держит слово» и будет делать всё, чтобы сохранять существующий порядок, именно так и выглядит ваша «лыжня»).
Недовольство окружающих, которым, естественно, не понравится иметь с вами дело, в данном случае будет наименьшей из проблем. Настоящие серьёзные проблемы у вас начнутся с магией слова. Которая в вашем конкретном случае будет работать как «чёрная магия». То есть, против вас. Любое элементарное действие будет требовать несоизмеримых с ним колоссальных усилий, если вы имели неосторожность заранее пообещать.
Понятно, что такой кромешный ужас не сразу начинается, лыжня прокладывается не один год. То есть, пара-тройка нарушенных обещаний за несколько лет вряд ли приведёт к катастрофе (хотя даже это потребует потом определённых дополнительных усилий, чтобы вернуться к способу действия «сказано – сделано»).
Ну и ясно, что если достаточно долгое время выполнять все обещания (а для этого придётся очень взвешенно и обдуманно их давать), с годами действовать будет всё легче и легче. Эта «лыжня» тоже постепенно прокладывается, обкатывается и в какой-то момент начинает работать на нас. Стоит пообещать, и всё делается как бы само. До этой невыносимой лёгкости конечно пахать и пахать, но оно того стоит.
Впрочем, я понимаю, что проверить это утверждение на практике практически всем слабо.
Пьеса для города, пропащей души и ещё кучи народу
Я (спросонок): Поработать бы надо уже, а не целый день где-то шляться…
Ненаписанные тексты и кошки (хором, не веря своему счастью): ДААААА!
Я (рассудительно): тексты сами себя не напишут…
Ненаписанные тексты: ДААААА, БЛИН!!!!
Я (всё так же рассудительно): кошки сами себя не накормят…
Кошки: МЯЯЯЯЯ!
Погода (шепчет): Смотри, какая я сегодня прекрасная.
Я (скептически): Ага, с мокрым снегом.
Погода (панически оглядывая себя): Ой. Нет! Это не то, о чём ты думаешь! Это… это… Это просто такой весенний дождь!
Я (саркастически): Ласковый.
Погода (не расчухав цитату): Да!
Подснежники (издалека, но почти разборчиво): Мы, между прочим, уже цветём!
Я: Ой. Надо же пойти проверить подснежники…
Город (орёт под окном, крутя за хвост колокольный звон и размахивая свежеотремонтированным переулком): Ты сегодня выйдешь? Зырь, чо у меня есть!
Я (с притворным хладнокровием): Чо у тебя есть?
Город: Всё!
Я (завистливо): Блин. Вечно так. У него всё. Так нечестно! А мне? А как же я?
Город: Так выходи, всё тебе будет. Оно для тебя!
Я (стремительно натягивая валенок): Ура!
Ненаписанные тексты и кошки (возмущённым хором): Куда, блин?
Я (строго): Туда, блин.
Ненаписанные тексты и кошки (скорбным хором): Ну блин МЯЯЯЯЯЯЯ!
Город (нетерпеливо подпрыгивая под окном): Пошли!
Погода (шепчет, посыпая меня мокрым снегом): Ну видишь, я сегодня прекрасная… ладно, просто вполне ничего.
ДВА ЧАСА СПУСТЯ
Я (неуверенно): Мне надо домой работать…
Ненаписанные тексты (наивно уверовав в светлое будущее): ДААААА, БЛИН!!!!
Город (с притворным сочувствием): Ах ты бедный заяц. Конечно иди.
Погода (застенчиво шепчет, хлеща меня по мордасам ветром, как мокрой тряпкой): Смотри, какой весенний ветерок у меня!
Я (чуть не плача): Ну я пойду…
Город (с деланным равнодушием): Иди, конечно… Стой! ТЫ КУДА?!
Я (почти сердито): Мне надо работать!
Город (обиженно): Ну и вали.
Я (нерешительно): Так я пойду?
Город (орет мне вслед, размахивая двумя переулками сразу): Зырь, чо у меня есть!
Я (останавливаюсь): А мне? А я?
Город (великодушно): Иди сюда, покажу.
Я: Щас!
Ненаписанные тексты (глазам своим не веря): КУДА, БЛИН?!
Я (строго): Туда, блин.
Ненаписанные тексты (в отчаянии): Мы же сами себя не напишем!
Я (добродушно): Цыц! Я делаю вам хорошего автора. Вы себя в зеркале вообще видели? Кто вас таких в здравом уме напишет, если не счастливый маньяк вроде меня?
Ненаписанные тексты: ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!
Город (нетерпеливо): Ну ты где?!
ЕЩЁ ДВА ЧАСА СПУСТЯ
Я (почти жалобно): Мне надо домой работать…
Ненаписанные тексты (мрачно): Не верим.
Город (с непритворным сочувствием): Я понимаю. Ладно, я тебя провожу.
Погода (внезапно утихомирившись, шепчет): Смотри, какая я бываю хорошая.
Я (сердито): Вот можешь же, когда хочешь! Где ты раньше такая хорошая была?
Город (с ещё более непритворным сочувствием): Может, ещё пару кругов по кварталу? Зырь, чо тут у меня!
Я (восхищённо): Ну ты даёшь!
Телефон в кармане: Хочешь кофе на Вокечю?
Город (невинно): Видишь, как удачно всё складывается.
Я (пишу в телефоне): Буду через четверть часа.
Ненаписанные тексты: ЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!
Кошки (ворочаясь дома во сне): Мыыыяууу, бля!
Погода (шепчет): Ой, как всё у тебя хорошо сложилось! Ну, немножко весеннего дождя не повредит.
Город: А зырь, чо у меня тут такое.
Я: Офигеть!
Повторять каждый день до наступления апреля. В апреле подснежники заменить на дикие сливы, мокрый снег убрать, «два часа» заменить на «три».
Р
Расслабиться и получать удовольствие
– Ну и что мне делать с этими обстоятельствами? Расслабиться и получать удовольствие? Так я уже который год пытаюсь…
– Давай упростим задачу. Не расслабляйся. Расслабиться вообще очень трудно. На обучение расслаблению может уйти вся жизнь, и всё равно не факт, что получится. Поэтому просто получай удовольствие – сразу, не расслабляясь.
– Стиснуть зубы и получать удовольствие?
– Да!
Рождественская проповедь
– Человеческая немощь и тупость бесценны, потому что проросший через них дух – вечен и неистребим.
– Только для того и нужно человеческое, чтобы нам сквозь него прорасти. Никакого особого дополнительного смысла в нём нет (а что обычно кажется смыслом – просто побочка).
– По большому счёту, всё равно, как именно мы будем через всё вот это вот человеческое прорастать. Но по другому большому счёту не всё равно. Потому что рост, в котором нет радости – куда-то не туда рост.
– Так и быть, открою секрет. Он, конечно, тайна, которая сама себя бережёт, потому что или ты можешь ею воспользоваться, или нет. Но иногда между «уже, по идее, мог бы» и «знаю, что именно мне надо мочь» лежит вполне бездонная пропасть длиной в жизнь (и хорошо, когда только в одну). Секрет такой: чтобы прорасти из человеческого, над человеческим, надо ставить перед собой сверхчеловеческие задачи и выполнять их. Делать, не думать, не говорить. То есть подумать и поговорить не помешает, но если не делать, значит, болтали зря.
– Самая непосильная и одновременно любому доступная из сверхчеловеческих задач – изменить мир. Непосильная в том смысле, что радикально изменить мир целиком вообще никому не под силу. Доступная любому, потому что изменить малый фрагмент этого огромного целого действительно может любой. Мы и так постоянно меняем микроскопические фрагменты мира – каждым своим поступком, каждой мыслью, каждым вдохом и выдохом. Просто неосознанно, а «неосознанно» – это всегда деньги на ветер. Поэтому надо поставить перед собой конкретную задачу, сформулировать желаемый вектор перемен и действовать в соответствии с этим решением. Очень просто, на самом деле. Слишком просто, чтобы додуматься без подсказки. Поэтому я её вам даю.
– Когда человек ставит перед собой задачу изменить мир определённым образом (понятно, что вносимые перемены должны соответствовать его собственным, не навязанным со стороны представлениям о т. н. «лучшем») и начинает действовать, с ним происходят удивительные вещи, потому что в Небесной Канцелярии его сразу ставят на довольствие и выписывают паёк для сверхчеловеков. Офигенный, бесценный, сияющий паёк.
– Главное, не бояться, что нифига не получится, пайка не выдадут, а если и выдадут, вас потом накажут за неудачу – мама, карма, начальство, бог и злодейка-судьба. То есть, нет, бояться, конечно, можно (уж всяко лучше, чем врать себе, запихивая страх подальше, как бомбу на дно портфеля в надежде, что хорошо спрятанное не рванёт), просто надо учиться действовать, не учитывая интересов внутреннего трусла. Понимать его (трусла) место в нашей внутренней империи, помнить, что даже давая полезные практические советы, оно работает против нас. Страх – самый главный страж, поставленный надзирать за нами, чтобы никто никуда не пророс.
– Второе главное – помнить, что даже пять минут в сутки бесстрашных осмысленных действий во имя изменения мира по нашей воле (изменений, выходящих за рамки наших насущных бытовых интересов) – это охренительно много. За пять минут в сутки сияющий небесный паёк тоже дают.
С
Самое трудное
То, что происходит с подростком, можно условно назвать «первым прикосновением смерти»; «условно» – в том смысле, что оно довольно редко именно «прикосновение». Оно – удар, вернее, серия ударов, непрекращающееся избиение ощущением собственной смертности. Дело не в том, что подросток впервые об этом всерьёз задумывается (хотя некоторые – да), а в том, что он это явственно, достоверно чувствует и при этом почти ни хера не осознаёт. А когда сознание настолько развито, что осознаёт, это не особо помогает, потому что в этом возрасте мало у кого есть что противопоставить ощущению собственной смертности (мыслям о смерти ещё туда-сюда, можно придумать, а ощущению – нет), кроме ещё более острых ощущений, sex-drugs-rock’n’roll, их привлекательность в убедительной остроте, а не в чём-то ещё.
Тут ещё такая засада – чем ты круче, тем труднее придётся, у тупых и неразвитых (и я сейчас совсем не о воспитании-образовании) ощущение собственной смертности не особо острое, портвейном и петтингом вполне можно перешибить.
Хуже (труднее) всего приходится подросткам с развитым сознанием/восприятием и в силу житейских обстоятельств не особо загруженным интересной (не из-под палки, а по призванию) работой-учёбой и, чего уж там, без привлекательных житейских перспектив. Они особенно ясно видят разверстую перед ними вонючую смрадную яму, именуемую «взрослой жизнью», мучительное погружение в которую предваряет ещё более мучительную неизбежную смерть. Это – адова группа риска, мало кто из таких выживает (я имею в виду, не только физически, а целиком, но и физическое выживание, мягко говоря, не то чтобы гарантировано), потому что единственной путной опорой для подростка, остро переживающего первое прикосновение смерти, может быть обещание интересной, прекрасной, выдающейся взрослой жизни, обязательно «не такой как у всех». «Не быть как все» в подростковом возрасте не дурь, не каприз (хотя на поверхности выглядит как дурь и каприз), а жизненная необходимость, не как дышать, но как, например, воду пить. Без надежды на это дух будет сломлен. Первое прикосновение смерти в этом деле мастер, оно одной левой ломает неукротимый дух, превращая живое трепетное существо с невыразимым опытом (все мы уносим такой из младенчества, хоть и не помним обычно о нём ни черта) в пригодный для обслуживания интересов вида покорный (интересам вида же) скот.
Я как раз из этой группы риска, и всё, что у меня было, можно сказать, дурь да фантазии – ни на чём не основанное ощущение собственной исключительности, жажда хоть чего-нибудь необычного и готовность с благодарностью принять и самостоятельно раздуть до вселенских масштабов даже слабый намёк на него. На самом деле, этого недостаточно, но лучше, чем ничего. Поэтому обошлось исключительно социальным самоубийством, то есть, решением никогда, ни на каких условиях не подчиняться правилам игры во взрослых людей (когда видишь перед собой выгребную яму, большое облегчение сказать себе: «ни за что не стану прыгать в неё»). Эпизоды отступничества, конечно же, были, но у кого их не было. На то и человек, чтобы ошибаться и предавать (свои идеалы), но потом вставать, собирать себя по кускам, просить прощения (у себя же) и дальше идти.
Самоубийство вообще естественное желание для подростка, потому что одним это кажется единственным способом взять смерть хоть под какой-то контроль, а у других просто нервы не выдерживают (это как на прививку в первом классе, когда мы ещё боимся уколов, бежать раньше всех, чтобы мучительно не ждать в коридоре). Хорошо, что у многих просто не хватает пороху, ужасно, что его обычно хватает у лучших из лучших, у тех, кто храбрее всех.
О таких вещах гораздо проще молчать, чем пытаться рассказывать, заранее точно зная, насколько неверно тебя поймут (это не моё дело, но всё равно неприятно: нормально вообще хотеть делать всё, что делаешь, хорошо, т. е., с максимальным эффектом). Условно просвещённые ширнармассы сейчас дружно полезли ковыряться в своём псих. устройстве, а не зная об эффекте прикосновения смерти, не поймут ничего, но и чёрт бы с ними, на самом деле. Я в последнее время почти обо всём важном обычно молчу, а всё это записываю только потому, что весной во мне просыпается мой мёртвый подросток, та прекрасная дурная и храбрая личность, которая до этого дня не дожила (но это нормально, личности вообще должны меняться хотя бы несколько раз за жизнь, без этого карнавала с переодеваниями человеческое существование – деньги на ветер, вообще непонятно, зачем жил). Пусть будет ему (моему мёртвому внутреннему подростку) такой письменный памятник. Он был дурак и чудовище, но памятник заслужил.
(Два других неизбежных, по расписанию, прикосновения смерти обычно случаются перед тридцатью годами и сразу после сорока; с ними не то чтобы сильно легче, просто взрослых не жалко. У них (нас) было время и возможности подготовиться, хотя конечно в большинстве случаев это время и возможности окончательно всё (себя) продолбать.)
Сапожник
Я – сапожник с охеренными сапогами. С полным шкафом эксклюзивной обувки. Вот о чём мне никогда (то есть даже в подлые минуты т. н. простой человеческой слабости) ни в коем случае нельзя забывать, а то получится свинская неблагодарность, а мне свинскую неблагодарность в организме иметь не по чину.
Все вот эти явленные мне, при мне, для меня, при моём участии чудеса (то есть, события из области условно невозможного) – мои прекрасные сапожниковы сапоги, надев которые, всякий раз обнаруживаешь, что моя заведомо проигранная война состоит из десятков тысяч выигранных сражений, в ледяной пустыне давным-давно цветут, например, патиссоны, а моё вечное отчаяние – просто годный рабочий инструмент, его можно и нужно использовать, но глупо искренне верить, будто оно, и правда, единственное, что есть у меня на этой прекрасной земле. Потому что кроме отчаяния у меня тут сапоги. И валенки на случай больших морозов. А к валенкам прикручены новые коньки, а к конькам – весь мир.
Сатанинская гордыня
Заинька: Господи, что-то я у тебя совсем бедное заинько!
Господи (умилённо): хочешь на ручки?
Заинька (издаёт страшный рык): НА РУЧКИ ЗДЕСЬ БЕРУ Я!
Свет в конце
У меня есть любимый проходной двор с бульвара Вокечю на улицу Пранцишкону. Из одной части двора в другую надо проходить через арку, длинную, как тоннель и такую низкую, что даже не слишком высоким людям приходится чуть-чуть пригибаться – макушку скребёт.
Если пересекать его в направлении с Вокечю на Пранцишкону вечером, после того, как стемнело, сперва проходишь через умеренно тёмный двор, потом ныряешь в очень тёмную арку, впереди – совсем уж полная темнота, никакого света в конце тоннеля, идёшь практически наугад, просто потому что теоретически знаешь (помнишь по прошлому опыту): там должен быть двор. И наконец выходишь в этот обетованный двор, действительно тёмный, каким и казался, не то чтобы вот прям глаз выколи, но что-то вроде того. Проходишь через эту темнотищу ещё сколько-то там шагов, и вдруг запоздало срабатывает датчик движения, позади загорается яркий свет. И освещает ровно ту часть двора, которая осталась у тебя за спиной. Так что если за тобой кто-то идёт через арку, будет ему и свет в конце тоннеля, и ярко освещённый двор.
На этом месте хочется сказать: «история всей моей жизни». Но это и так понятно, поэтому не скажу.
Северный ветер
Сегодня вечером в городе объявился северный ветер; когда я говорю про северный ветер, это совсем не про погоду разговор, а – ну, скажем так, про здоровье. Например, про кровяное давление, где пациент – окружающая реальность, а мы с северным ветром – банда. То есть, сила, воздействующая на движение её сияющей крови. И одновременно – сама эта кровь.
Сила есть
Начиная с какого-то (относительно скромного) уровня личной силы, невозможно всерьёз оставаться злым. Вернее, возможно, но очень ненадолго. Потому что сила, заполняя человека, меняет его под себя – чтобы нормально размещаться в этом сосуде. Размещаться в сосуде, предназначенном под мучительство, силе натурально западло, и она уничтожает сосуд. В процессе, конечно, у сосуда есть время показать всем кузькину мать, но это саморазрушающаяся система, нестабильная, долго в таком виде не получится существовать.
Так что долгоиграющие злодеи – слабаки.
На практике это происходит примерно так: заполняя нас, сила первым делом истончает границы между человеком и миром: иначе ей не поместиться в нас. А когда границы истончены, начинаешь чувствовать окружающую боль натурально как свою (ладно, поначалу не совсем натурально, а как бы из-под толстого одеяла, но всё равно ведь чувствуешь). И умножать её хочется примерно с такой же силой, как держать свою живую руку на раскалённой плите. А потом толстое одеяло понемногу разворачивается. И чужого в мире остаётся всё меньше и меньше. Особенно чужой боли (вернее, всего «особенно», просто боль – довольно сильное ощущение, поэтому игнорировать её сложно).
На фоне этих вот простых житейских наблюдений за тем, как работает увеличение личной силы, идея карающего Бога, ада, искупительных страданий, вот этого всего, начинает казаться не только преступной (каковой, собственно, и является), но и настолько нелепой, что непонятно, как она вообще удерживается в головах.
Скорее, пока не началось
В режиме «скорее, пока не началось» мы сажали будущие дикорастущие крокусы – там, где ни клумб, ни палисадников нет. Начали за час с небольшим до заката – днём были дела, пока с ними разобрались, пока добежали до Ужуписа, пока сидели в кофейне на нагретых тёплым предзакатным солнцем стульях, пока взбирались на холм по жалким остаткам былой лестницы – ну в общем, всё с нами понятно, удивительно, что за час до заката, а не через два часа после, такие молодцы. И, что характерно, всё успели, то есть, засадили крокусами княжий холм и берег речки Вильняле до темноты.
Когда-то очень давно мне снился сон про московское метро (московское метро моих снов – одно из самых интересных пространств, в какие мне доводилось попадать); кроме всего прочего, там была ветка, соответствующая той, где наяву станции Октябрьская и Шаболовская, кажется, это Калужско-Рижская линия; впрочем, я уже плохо помню. В этом сне конечной станцией было некое райское место, исполненное невообразимой красоты и покоя (главное – не выйти раньше времени в вечно вечернем Мюнхене, где, впрочем, тоже неплохо). При этом там был один очень опасный перегон, собственно, сразу после Шаболовской, на этом перегоне из каждого вагона исчезал какой-нибудь пассажир; ясно было, что исчезнуть на этом перегоне – не самая хорошая судьба, поэтому пока едешь, надо постоянно предпринимать совершенно особое внутреннее усилие не исчезнуть.
В последнее время я часто вспоминаю это усилие наяву, оно очень хорошее, рабочее состояние, хотя с непривычки, конечно, трудно подолгу его удерживать.
Сегодня, пока мы спускались с холма, мне вдруг стало ясно, что сходное усилие не исчезнуть предпринимают всю зиму закопанные в землю луковицы растений. У кого получится, те и зацветут по весне.
Слишком человеческому
Если долго сидеть на берегу реки, показывая фак человеческому, слишком человеческому (в первую очередь, слишком человеческому в себе), мимо проплывут трупы тех, кто фак не показывал. А на берегу останутся такие же психи, как ты.
Смысл
Стены города Вильнюса постепенно заполняются новыми нарисованными рыбами, я хожу мимо и смеюсь над собой: вот таков подлинный смысл твоей жизни, детка – тайно способствовать умножению числа нарисованных мелом рыб на стенах одного отдельно взятого города.
Ну и ладно, – кротко отвечает моя непомерная когда-то гордыня, – мне с таким смыслом жизни вполне ок.
Сосуд
Ни в кого не помещается больше, чем может в него поместиться, это факт.
Поэтому, кстати, так чудовищно, фантасмагорически нелепо выглядят обычно суждения обывателей о художниках, каких же невероятных уродцев порождают их маленькие твёрдые головы, даже не цельных уродцев, а просто бесформенные уродливые куски, нечто подобное могут слепить, разве что, годовалые дети, если слишком рано дать им цветной пластилин. Впрочем, ладно, чёрт бы с ними, обывателями и художниками – невелика проблема на фоне бесформенных уродливых кусков Бога, порождаемого маленькими твёрдыми головами так называемых верующих, конструирующих по своим нехитрым лекалам вмещающегося в них Его.
Ни в кого не помещается больше, чем может в него поместиться, но это не приговор – в том смысле, что сосуд (себя) можно вырастить. Собственно, необходимо выращивать, иначе вообще не понятно, зачем сюда жить пришёл.
Для выращивания сосуда (себя) придётся делать очень много всякого разного, нет общих рецептов, у всех свои пути. Но есть одно условие, как говорилось в школьном курсе математики, необходимое, но не достаточное (но совершенно необходимое, его важность невозможно переоценить). Условие очень простое, но на практике мало кому удаётся его выполнить: сталкиваясь с любым явлением, снаружи похожим на человека, заранее допускать, что он может быть сложнее и больше, и весь в тебя не поместится. И всегда с этим допущением жить.
Очень смешная, но как ни странно, довольно эффективная практика: воображать каждого незнакомца ангелом/бодхисаттвой/инопланетянином, кому что ближе. И задаваться вопросом, ради какой такой священной цели это высшее существо возникло на твоём пути. В большинстве случаев это и правда ужасно комично, что само по себе бонус, не так уж много высококлассных развлечений здесь у всех нас. Но сосуд от этого веселья довольно бодро разнашивается. И начинает более-менее интересные, а потом и по-настоящему важные вещи в себя вмещать.
Социальный успех
Такая смешная штука этот ваш так называемый «социальный успех». Ну, то есть, настолько жуткая, что я говорю: «смешная», я всегда так делаю, чтобы ослабить врага. Одной рукой кормит, второй – даже не убивает, а деформирует. Ну, то есть, деформирует не сам так называемый успех, а остро направленное чужое внимание. Очень много сил забирает ему противостоять – и это ещё мне повезло осознавать и ощущать подобные штуки, и сознательно тратить силы на противостояние, а то страшно подумать, во что можно было бы превратиться уже к сегодняшнему дню.
(Чужое внимание, на самом деле, всех деформирует, поэтому быть известным человеком не лучшее, что может случиться: слишком уж много его. Не замечать воздействия не означает его не претерпевать, так что не только я бедная кыса, все бедные кысы, просто не осознают.)
Больше всего на свете я жалею (и до конца дней наверное буду жалеть), что обстоятельства заставили меня (нас) в своё время открыть авторство книжек. Выбор был простой и понятный: или карты на стол, или чужие дяди и тёти угробят и загадят уже живое, но ещё хрупкое, неустойчивое всё. Никак нельзя было это позволять.
Я уже давно не испытываю к этим хитрованским дядям и тётям ненависти (не от святости, просто надоело столько лет чувствовать одно и то же). Только глубокую печаль.
Мне всегда хотелось (и чем дальше, тем больше хочется), чтобы обо мне и моих делах забыли ещё (лучше задолго) до того, как я умру. Но получилось, как получилось; скорее всего, забудут, но не так скоро, то есть, совсем нескоро, чтобы забыли до смерти, это как-то совсем дохрена придётся прожить и последние лет восемьдесят хотя бы вообще не трындеть в письменном виде (а вот это сложно, я и неделю-то не продержусь).
В одной моей книжке мельком упоминается персонаж, человек, воплотивший мою мечту, поэт, наложивший на свои стихи такое заклятие, что после его смерти все книги исчезли, и рукописи исчезли, и даже чужие письма, в которых цитировали его стихи, тоже исчезли. А люди, помнившие его стихи наизусть, стремительно их забыли. Правда, не забыли имя, но чувака это не парило, ему было важно, чтобы забыли стихи. Я ему очень завидую, но думаю, с именем он здорово промахнулся, надо было вообще всё из чужой памяти изымать.
Я на самом деле даже толком не знаю, почему забвение кажется мне такой прекрасной и полезной штукой. То есть, немножко знаю, вернее, вижу, как знания и представления о тебе опутывают словно бы паутиной и не дают развернуть невидимые крылья. Чтобы спалить паутину, надо столько сил, что даже не знаю, поместятся ли они в человека. У меня пока столько, пожалуй, нет.
Вот этого моего желания наверное вообще никто не поймёт, оно звучит, как кокетство, я это вполне осознаю. Борхес бы стопудов понял, но он давно умер. И его помнят – я, собственно, тоже помню, мои руки по локоть в памяти о нём. Надеюсь, ему не очень мешает. Может, и мне не будет мешать. Может, это вообще моё заблуждение (и даже скорее всего оно).
Но ёлки, как же это всё жмёт.
Супермасонский элитарный секрет
В книжке «Тяжёлый свет Куртейна» есть одна хорошая (потому что рабочая) формула: в моём присутствии никому нельзя быть меньше себя самого. Её произносит конкретный персонаж, но от его имени вообще-то говорит само пространство мифа, пространство чудесного, наша с вами общая тайная сокровенная родина (родина нашего бессмертного духа, хотите вы этого, или нет).
От моего имени оно тоже всегда говорит, потому что у меня такая работа. Но самый главный супермасонский элитарный секрет для избранных (да, издеваюсь) заключается в том, что оно (она, невыразимая ослепительная неизвестность) говорит с нами (и вот лично с вами) вообще всегда, отовсюду, не умолкая ни на один сраный миг. И чтобы его услышать, достаточно просто не быть меньше себя самого. То есть находиться в хорошей (наилучшей из возможных в настоящий момент) форме, собранным, храбрым, уважающим ослепительную неизвестность хотя бы не меньше, чем маму-папу и начальство-с-деньгами (да, опять издеваюсь) и готовым внимательно слушать вести с тайной родины духа, которая говорит с нами всем окружающим миром (но иногда и просто словами), а не игнорировать, тем более, не додумывать за неё.
Да, это требует усилий, ну так и усилий и дыхание требует, вы же не отказываетесь от него.
Счастье
Счастье, как и пресловутая любовь, которой что только ни называют, но я сейчас имею в виду не одну из многочисленных разновидностей привязанности с участием полового влечения или без, а именно любовь, которая типа есть Бог, – так вот, и любовь, и счастье – просто способы течения энергии внутри человеческого организма, вернее следствия её правильного течения, вернее, само течение, короче, ОНО.
Речь, конечно, о той самой энергии, которую никто не видел и руками не трогал, и в школьных учебниках о ней ни слова, и даже в институте такому не учат, а она, зараза неисследованная и недоказанная, всё равно командует парадом и определяет вообще всё.
Т
Тело, погружённое в зиму
Тело, погружённое в зиму, вытесняет такой объём зимы, который равен объёму борзости его обладателя, помноженному на всё, что он на разных интересных предметах вертел.
Тень моей тени
На некоторых улицах фонари расставлены таким образом, что иногда твою тень вдруг догоняет и накрывает другая, плотная, тёмная – тоже твоя. Или её. Вассал моего вассала не мой вассал; в школе на уроках истории нас куда больше занимало сходство слова «вассал» со словом «нассал», чем смысл этого правила, абсурдного и одновременно очень точного – это становится ясно, когда тень твоей тени догоняет твою тень, накрывает твою тень своей тенью. А ты, как ни в чём не бывало, идёшь себе по делам.
Терять
Что я точно умею, так это легко терять: на оставшееся после потери пустое место непременно приходит что-нибудь новое, и мне всегда интересно, что именно на этот раз придёт.
Понравится мне оно или нет, дело десятое. «Нравится, не нравится» – вообще не разговор. Любить перемены как таковые стратегически выгодно: из перемен состоит жизнь. Строго говоря, жизнь и есть последовательность изменений. Разных, каких угодно (и неугодно), любых.
Единственно разумное поведение в такой ситуации – доверять Автору (именно, тому самому, с большой буквы, неназываемому, но не из мистических соображений, а просто чтобы не скатиться в банальность). И когда его новая выходка что-то как-то не очень нравится, говорить себе: «Ну просто я чего-то, значит, не понимаю». Потому что это и правда так.
Типа университет
Когда нам кажется, будто мы наконец-то всё поняли о том, как устроен мир (или хотя бы какой-то из его компонентов, будь то строение космоса, человеческая психика, структура речи, ночная тьма), мы ни хрена не поняли, то есть именно в этот момент мы понимаем особенно ни хрена. Понимание такой штуки, как устройство реальности, просто не помещается в наши маленькие твёрдые головы, в них помещается только успокоительная иллюзия понимания, дающая иллюзию власти над миром, дающей иллюзию контроля, дающего иллюзию безопасности, ха-ха.
Признаки приближения к подлинному пониманию – растерянность, смятение, дезориентация, безумие, смерть; ладно, ладно, шучу, только первые три пункта, до четвёртого и пятого мало кто добирается именно по этой причине, обычно всё-таки по другим, инстинкт познания мира у современного человека в среднем не так уж силён, инстинкт самосохранения гораздо сильнее. Оно наверное и неплохо, если не поддаваться блаженной иллюзии понимания, которая ладно бы что опасна, всё опасно в той или иной степени, а просто – ну смешно и нелепо выглядит, особенно если смотреть из космоса, даже ангельчиков не умиляет ни черта.
Это на самом деле хорошая новость, потому что кому хватит внутренней честности ощущать себя растерянным человеком посреди непознаваемого мира и мужества продолжать его познавать, того и царствие небесное, которое, согласно высшему (а другие не катят) замыслу – типа университет.
Тонкий момент
Отказывая в уважении художнику (в широком смысле слова), неофициально, зато по факту занимающему в современном человеческом обществе место шамана (большая часть магии в форме, усваиваемой средним человеческим организмом, приходит сейчас в мир именно через эти ворота, попам давным-давно слабо, а хороших гуру исчезающе мало, и все от вас попрятались) – так вот, отказывая в особом уважении художнику просто по факту его принадлежности к касте художников, обыватель десакрализует собственную жизнь. Пренебрежение к одному из главных в текущих условиях источнику магии тождественно заявлению: «Мне магия не нужна».
Точно-точно не нужна? Ладно, вычёркиваем.
Расплата за десакрализацию собственной жизни всегда приходит в одной и той же валюте: утрата высшего смысла, логически вытекающая из неё потеря жизненной силы, тупик.
У
У лягушки было десять лягушат
Когда мне было мало лет, и мы с родителями работали советскими оккупантами (строго говоря, они работали, моя роль в этой ликующей оккупации волшебной заграницы сугубо паразитическая была), – так вот, иногда погожими вечерами мы с папой ходили гулять по району Карлсхорст. И начинались эти прогулки всегда с одного и того же: папа, у лягушки было двадцать лягушат!
– Нет, – говорил папа, – нет! У лягушки было два лягушонка. Максимум три.
– Пятнадцать!
– Ладно, четыре.
– Десять. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пусть у лягушки было десять лягушат!
Иногда папа соглашался на десять, иногда сбивал до шести-семи. Понятно, почему он так торговался! Про каждого лягушонка надо было придумать историю. Новую! Не такую, какие рассказывал в прошлый раз.
Папины истории про лягушат были лучше всех сказок на свете. Потому что в папиных историях лягушата всегда хулиганили. Подкладывали взрослым кнопки на стулья, пили чужую водку и стреляли из пистолетов. Один лягушонок, я точно помню, пришёл в школу и написал там во все чернильницы (когда папа ходил в школу, там ещё были чернильницы; впрочем, при мне они были на почте, например).
Потом утомлённый регулярным сочинительством папа придумал хитрость: за каждую его историю про лягушонка надо было рассказать свою. И тоже не повторяться. Ну и подумаешь, не очень-то надо. Было бы чего повторять! Мои лягушата дружили с джиннами и пиратами (и подкладывали кнопки на стулья, конечно же, всем). Они находили клады и залезали на самые высокие горы, становились волшебниками и приколдовывали школьным училкам (извинити) дополнительную жопу на лбу. Мы с папой оба были хулиганы и грубияны, оба хороши, оба придумывали для лягушат идиотские похождения и хохотали до слёз, как придурки, каковыми, собственно, и являлись. Мы были офигенные молодцы.
Уважение
Заслужить моё уважение очень просто. Достаточно оторвать внутреннюю жопу от внутреннего же дивана и начать движение, тоже внутреннее. С вектором вверх, от скотского к ангельскому. И все дела. То есть, прикиньте, какая лафа: физически с дивана можно и не вставать. Хотя в какой-то момент всё равно встанете. При движении с вектором вверх, в организме дофига дополнительных сил появляется. А от дополнительных сил шило в заднице отрастает, как отрастёт, так и потащит гулять.
Куда вы, в итоге, придёте, меня не парит. Не моя забота вообще. Сам по себе факт внутреннего движения от своих низких октав к своим же высоким вызывает у меня даже не просто какое-то там уважение, а восхищение. Не достижение какого-то конкретного результата («достижений» в привычном понимании тут не бывает), а сам процесс. От этого процесса (суммы процессов) реально изменяется мир и (на миг, но всякий миг при должном подходе – вечность) становится сияющим раем. Смотрите – мы уже здесь, пришли.
Упаковка
Ужасно глупо выглядят обсуждения чужой внешности, особенно когда люди начинают зачем-то ругать незнакомых (или малознакомых), нарочно, с упоением подбирая самые обидные, как им самим кажется, слова. Но примерно так же глупо выглядит как бы обратная тенденция утверждать, будто все люди красивы. Потому что – ну нет же, нет! У всех разные вкусы, индивидуальные подборки красивых-некрасивых, у всех будут разные. Но в каждой подборке найдутся свои некрасивые (люди, которые кажутся некрасивыми кому-то). И, чего уж там, некоторые из нас вообще ни в одну подборку «красивых» не попадут. Ну и чего врать-то, будто красивы все?
Штука в том, что это вообще неправильная постановка вопроса. Правильная постановка вопроса такая: нет у человека обязанности быть красивым, вот и всё. Это вообще не его зона ответственности (если хочет, может заниматься улучшением внешности, но даже тип психики, подходящий для таких занятий – не наш выбор и не наша ответственность, одним эти хлопоты в радость, а другим нет).
Если человек некрасив, это не означает, что он плохо справился с работой, чего-то не доглядел и упустил, теперь сам виноват. Просто ему не досталось такого подарка (и прилагающихся к нему вполне очевидных бонусов). Обидно, но ладно, этого не досталось, так какие-нибудь ещё достались, у каждого есть свой индивидуальный пакет врождённых преимуществ (разного достоинства, но справедливости нет, вернее, её нет в понятном и приятном нам виде). Ну и вообще в мире полно других интересных вещей. Я точно знаю, я – довольно некрасивый человек, лишённый некоторых приятных бонусов. Но у меня есть пакет с другими подарками, реально крутой пакет (если уметь его готовить, и вот это действительно важно – уметь правильно готовить свой подарочный пакет).
Люди вообще сильно переоценивают значение внешности, своей и чужой. Тут и обсуждать-то особо нечего. Это же ненадолго совсем упаковка, честно-то говоря. Даже сто лет – смешной срок, а упаковка гораздо быстрее изнашивается. В отличие от самой колбасы (иногда).
Утрата контекста
Одна из самых прекрасных вещей на свете – временная утрата контекста. Сразу всего! Например, выходишь на холм, смотришь и видишь внизу потоки жидкого жёлтого золота, текущие в разные стороны, а над ними красное зарево, вдруг внезапно сменяющееся зелёным, и всё это на фоне какой-то умопомрачительной тёмной чернильной синевы. Ну а потом, конечно, вспоминаешь контекст, то есть, что чего означает: просто стемнело, а внизу, под холмом машины едут с включёнными фарами. И светофоры горят.
Ф
Фатализм
Я – сторонник контролируемого фатализма: сперва мы себе организуем то, что с нами внезапно случится, а потом пусть оно само случается, пусть!
Формула
Есть одна простая и точная формула вычисления процента бессмертия в каждой отдельно взятой мыслящей (ну, как может) монаде: насколько мы готовы покорно повиноваться общему потоку (требованиям социума, включая неозвученные, само собой разумеющиеся; собственно, начиная с них), вот ровно настолько у нас нет души.
Ясно, что количество живой души в человеке, её процентное соотношение с количеством затурканной смертной твари – величина переменная, хочешь нарастить, бери и расти; это хорошая новость, но до хороших новостей обычно мало кто дочитывает, раньше бегут спорить, или наоборот, соглашаться и покаянно рыдать.
Ч
Чего не будет
Тут такое дело. Хоть ты об стенку убейся, хоть, наоборот, сто раз просветлей, хоть обвисись на всех окрестных ясенях (а ещё вязах и грабах, на всякий случай, чтобы нужного древа не пропустить, потому что ты не ботаник и не помнишь, кто из них как называется, и как отличить) – так вот, что ни делай, окончательно прав никогда не будешь. Не бывает, чтобы хоть кто-то вдруг почему-то прав. Чем дальше в лес, тем меньше уверенности, и это вовсе не от умственной слабости и психической неустойчивости, просто чем меньше иллюзий, тем очевидней, как всё устроено и работает, а здесь оно – так.
Не будет уверенности ни в мире, ни в себе, ни в правильности своих действий, не будет гарантий (а если покажется, будто гарантии есть, вам трындец, или вы просто дурак). Всё, что останется – возможность очень ясно, во всей полноте видеть, куда именно сейчас ставишь ногу, делая очередной шаг. И ощущать на своей макушке крайне заинтересованный взгляд. И радость (не умозрительная, а настоящая, физически ощутимая напряжённая радость танца) от каждого сантиметра пути.
Человек без лица
Вчера во втором часу ночи (дорогая Небесная Канцелярия, давай за особые заслуги перед небесным же отечеством потом, после командировки, выдадим мне такой рай: вечно возвращаться домой во втором часу ночи через наш летний город) – так вот, во втором часу ночи уже возле дома мне навстречу шла компания слегка подвыпившей молодёжи, и у одного из компании, судя по сложению, мальчика, не было лица, просто гладкое место, как бывает у манекенов; мне всегда казалось, если такое однажды увижу, обделаюсь, но нет, мне даже понравилось, это было красиво. Важно, впрочем, другое: человек без лица тоже меня заметил, развёл руки в стороны, как я иногда делаю, чтобы лучше чувствовать прикосновение воздуха, и пошёл такой энергичной подпрыгивающей походкой, какой я хожу.
Короче, вчера во втором часу ночи меня задразнил человек-без-лица, и мне не нашлось, что ему на это ответить. Полный провал.
Чёрное море, белые штаны
У меня-то как раз штаны не белые, а синие. И мокрые примерно до пояса. Они бы и выше были мокрые, но выше пояса штанов у меня нет, а только одинокая футболка, почему-то сухая, извините, если кого-то шокируют настолько интимные подробности.
В этих мокрых до пояса штанах я сижу на камне, камень предсказуемо стоит на берегу моря, условно бушующего, то есть там такие волны, в которых весело прыгать, и даже по башке вполне можно получить, но не всерьёз, а так, в рамках поддержания диалога.
Буквально в десяти метрах от меня прыгает человек в белых штанах. Не просто так прыгает, у него тренировка, судя по специфике отрабатываемых движений, по каратэ. Человек в белых штанах прыгает не совсем на берегу, а в море, море ему по колено – в спокойном состоянии, а волной конечно и в глаз может прилететь. И регулярно прилетает. Но человек в белых штанах не сдаётся, колошматит волны ногами, а иногда красиво подпрыгивает, и тогда получает волной не в глаз, а примерно в солнечное сплетение. Оба бойца явно очень довольны друг другом – что море, что человек в белых штанах.
Этот спарринг с морем с высоты моего камня выглядит так красиво, весело и бессмысленно, как может выглядеть только идеально удавшаяся человеческая жизнь.
Чёрный ход
Когда-то мы жили в городе Одессе, в большой коммунальной квартире. В углу общей коммунальной кухни была дверь черного хода, не просто запертая, а заколоченная досками и (вероятно, для пущей надежности) выкрашенная в тот же цвет, что и стена. Нам было жаль, что черным ходом нельзя пользоваться, нам очень хотелось иметь черный ход, потому что это – ну, просто красиво. Как в книжках и в кино.
Однажды в одном из соседних дворов мы обнаружили приоткрытую дверь и туда сунулись. За дверью пахло сыростью, темнотой и чьей-то давней смертью; там была громкая металлическая лестница, уводящая из глухих сероватых сумерек наверх, в полную тьму. Мы поднялись до самого верха в надежде найти выход на крышу, но выхода на крышу там не было, только захламленная лестничная площадка перед запертой дверью, явно ведущей в чью-то квартиру, пыль, кухонные запахи и темнота. Пришлось спускаться ни с чем. Прогулка по лестнице произвела на нас гнетущее впечатление, хотя мы не смогли бы сказать, что, собственно, нам не понравилось. Обычный черный ход, которым давно никто не пользуется, таких в городе до фига.
Сколько-то лет спустя в нашей коммунальной квартире затеяли ремонт кухни, то ли силами ЖЭКа, то ли по чьей-то частной инициативе, этого я не помню. Во время ремонта отодрали доски, закрывающие дверь черного хода, вскрыли дверь. Мы сразу же туда сунулись, обнаружили в темноте захламленную лестничную площадку и железную лестницу, как-то наощупь по ней спустились и вышли в том самом соседнем дворе, где когда-то нашли открытую дверь, ведущую в темноту. Оказывается, это мы свой собственный черный ход исследовали несколько лет назад – такая причудливая бывает старая архитектура, что сразу и не поймёшь, куда попал.
Вскоре мы оттуда уехали и больше не возвращались, как будто все наше проживание в этой коммунальной квартире имело единственную цель: дождаться, когда откроют черный ход, выйти через него на улицу и убраться прочь.
Чёрт знает кто
В городе пахнет далёким балтийским августом – той самой августовской ночью восемьдесят четвёртого года, когда мы шли по трассе где-то за Вильнюсом, и пахло так, что мне стало ясно: я хочу здесь жить, я никогда не буду здесь жить, потому что это слишком хорошо, так не бывает, стойте, я хочу здесь жить, я не буду здесь жить, я никогда не буду, я не смогу.
Ну, собственно, так и вышло. Это ж не «я», а чёрт знает кто здесь теперь живёт.
Чувство вины
Чувство вины – дрянь не только потому, что вредное и энергоёмкое, оно ещё и совершенно бессмысленное. Потому что неважно, как мы ведём себя, находясь в одной из своих низких октав. В низких октавах все примерно одинаковые, в диапазоне бояться-мучиться (и по дороге грести под себя чего пожрать). Всё это неинтересно и совершенно неважно. Важно – не находиться в состоянии сознания, соответствующем низшим октавам. Выкарабкиваться из него. Насколько далеко получится выкарабкаться, тоже, будете смеяться, не особенно важно, это не спорт. Важно само движение от своих низких состояний к своим (ситуативно, сиюминутно) высоким. Оно реально идёт в зачёт.
Всё, что говорят о пользе чувства вины для так называемой «души», или что там у кого на её месте привинчено – адова ложь. На самом деле за этим стоит желание наказать себя прежде, чем это сделают другие, и таким образом выгадать – если помучаюсь, не убьют. И желание держать в узде других, чтобы не были такими опасными. Пусть чувствуют себя виноватыми, тратят на это энергию и внимание, ходят наказанные, тогда может на меня не нападут. Всё остальное, все эти интеллигентские рассуждения, красивые аллюзии и цитаты – просто декоративная присыпка для (отравленных) тортов.
Ш