МИША. В смысле?!
ПОЛКОВНИК. Ну а где я тебе местного найду стоять тут целую ночь? Ты, может, будешь стоять? МИША (испугавшись перспективы). Нет, не надо. ПОЛКОВНИК. Я, может, Родину буду защищать в случае чего?
МИША. Нет, вряд ли.
ПОЛКОВНИК. Да ты глаза разуй.
Устанавливает караул у двери. Гастарбайтеры сразу же садятся на корточки.
Ты где работаешь-то вообще?
МИША. Ну, я по образованию врач... но сейчас риэлтор.
ПОЛКОВНИК. И что, не видишь? Они же везде, прикинь. ДПНИ знаешь? Ну эти, которые с ними борются.
МИША. Слышал.
ПОЛКОВНИК. Тоже они.
МИША. То есть как — и гастарбайтеры они, и бьют гастарбайтеров они?
ПОЛКОВНИК. Ну. А потом меняются. Где ты сейчас местных наберешь драться? Это же больно. МИША. Больно, да. Но иногда приятно. ПОЛКОВНИК. Когда ты кого-нибудь — да, приятно. А когда тебя кто-нибудь, Миша, это ни фига не приятно. Да что я тебе рассказываю — я в театр недавно пошел. «Ромео и Джульетта». Слушаю — что-то ничего не понятно. Акцент какой-то странный. Смотрю — мама дорогая! Ромео — узбек, Джульетта — таджик.
МИША. А публике нравится?
ПОЛКОВНИК. Очень нравится! Тоже в основном молдаване.
МИША. А местные где?
ПОЛКОВНИК. Местные дома сидят, «Дом-2» смотрят. (К караулу.) В общем, ребята, вы тут стоите до трех часов ночи. В три смена. (Разводящему.) Ты в кухне пока поживи, это будет караульное помещение. Миш, сообразишь им тут чайку, ладно? Ну, хоп. Я тогда в штаб.
МИША. Счастливо, счастливо.
Полковник удаляется в комнату дочери.
Э, э! Вы же хотели в штаб!
ПОЛКОВНИК. А я куда иду?
МИША. Это комната Оли.
ПОЛКОВНИК. Так я и говорю.
МИША. То есть вы останетесь?
ПОЛКОВНИК. Ну да.
МИША. Нет, ну зачем так беспокоиться? Давайте мы с женой туда, а вы пока к нам...
ПОЛКОВНИК. Чудак ты, Миша. Зачем же вам в штаб? Вы же штатские люди. В штабе должен находиться кто?
МИША. Командир.
ПОЛКОВНИК. Значит, я должен находиться где?
МИША. В штабе.
ПОЛКОВНИК. Видишь? Так что не беспокойтесь, идите в расположение, занимайтесь по распорядку.
Картина вторая
Синий свет. Ночь. У двери ванной стоит одинокий Миша. По бокам — неподвижный караул.
МИША (тихо, к двери). Слушай... Ты меня слышишь? Не слышишь. Сколько раз пытался тебе что-нибудь сказать — как в стену. Ты там вообще?
Тишина.
Он там?
Караул молчит.
Или она? Мы же не знаем, оно, она... Слушай, я не очень понимаю, что ты такое, но мне кажется, ты меня не любишь. Может, тебя можно как-нибудь обратно, а? Всосись, втянись. Уйди по трубам. Но это же вещь необратимая. Если уже вылезло, то все... Я что тебе хочу сказать. Я очень давно хочу тебе это сказать. Когда тебя не было, это было, в общем, неправильно. Чего-то не хватало, какого-то, что ли, смысла. Но можно было дышать. И вот ты опять, и сразу же в таком виде. Я все жду, что, может, ты когда-то в другом. Но ты сразу вот в таком, и сразу не помыться. (Боязливо оглядывается на караул.)
Караул молчит.
Слушай, я все понимаю. Не надо мне приписывать, да? Не надо мне говорить, что я тебя не люблю, потому что это неправда. Я, конечно, не совсем понимаю, почему тебя все время надо любить, хотя про тебя ничего не понятно и даже почти не видно. Когда мне что-нибудь надо, тебя не дозовешься, а когда мне надо мыться, ты тут как тут. Я вообще не понимаю, почему ты всегда появляешься в таком виде. Если бы ты там зародилось в виде девочки с косичкой или хоть вот этой, которая зовет, — это ладно, пусть, я только за, живи сколько влезет. Но почему все время в виде зверя?
Легкий рев за дверью.
Вот, вот. Неужели ты думаешь, что так сильнее полюбят? Можно было бы как-то мягче, я не знаю, мурр, мурр... Тебе же не надо, чтобы мы тебя боялись? Это они пусть боятся! Они — да, они не любят, они хотят недра, они пускай там трясутся у себя под одеялом, туда рычи, сюда не надо рычать! Но ты же все время рычишь сюда! Ты рычишь сюда, чтобы боялись они. Но они же не боятся, когда сюда. Они радуются. Почему ты не можешь туда в виде медведя, а сюда в виде матери? Почему ты можешь только сюда в виде медведя, а туда в виде нефти?
Снова рев.
Ничего, ничего. Тут вот стоят... с ружьем. Ты посиди пока там и просто подумай: почему я у тебя всегда виноват? Чем я виноват конкретно? Как в школу пошел, так уже. Еще ничего не сделал, только пришел — кругом виноват. Что интересно, Семенов был не виноват. Семенов считался отпетый, пробу ставить негде, голубям головы откручивал, у первоклассников деньги отбирал. Но почему-то его любили, тащили из класса в класс, прикрепляли отличниц, отличницы с ним занимались — не знаю, чем они там занимались, но меньше всего он был похож на виноватого. Семенов был ужасен, но никогда ни в чем не виновен. Его все жалели. У него была тыща смягчающих обстоятельств; Отец бьет, мать пьет, брат служит в армии. Ты что, герой! А у меня отец не бьет и мать не пьет, и я весь из себя отличник, и каждый раз, когда я отвечал у доски, математик смотрел на меня с раздражением. Как будто я все ему сказал, кроме главного. И у англичанки та же самая история. Они смотрели, как будто я им чего-то недоговорил. Они ждали, чтобы я открутил голову голубю или написал на доске то же, что Семенов. Вот когда Семенов отвечал — у них было полное удовлетворение. Он всегда делал ровно то, что от него ждали. А от меня они не знали, чего ждать, я мог сказать одно, мог другое... Ты меня там слушаешь вообще? А?
Легкое поскребывание.
Да, хорошо, спасибо за внимание. И знаешь, если бы сегодня, допустим, вместо полковника пришел Семенов, то есть Семенов пришел бы в виде полковника, — я бы не удивился. Совершенно. Семенов нужен, а я нет. Я никогда тебе не был особенно нужен, и поэтому у меня вопрос: почему ты самозарождаешься именно у меня? Потому что меня не жалко? Вот у Семенова ты никогда не зародишься, и у полковника, и у этого ужасного, гладковолосого, забыл, как его зовут, если его вообще зовут как-нибудь... А у меня ты почему-то есть, и вот этого я совершенно не понимаю. Почему именно они всегда приходят требовать именно с меня? Почему они ничего тебе не должны, а я всегда что-то должен? (Постепенно распаляясь.) Иди вон, зарождайся у полковника! Он будет кормить тебя мясом жертв. Ты требуешь жертв, да? Ты же требуешь жертв! Тогда почему я? Иди вон давай к нему, он настоящий человек, а я вообще неизвестно кто и звать никак, ты про меня не вспоминала тридцать лет! Как из армии отрыгнула пожеванного — так и не вспоминала. Когда я без работы сидел, ты была? Когда Оля болела, ты была?
Когда у меня отобрали кошелек и мобильный два года назад вон в подворотне, а участковый Баранов сказал, что не надо было отдавать, и записал меня в кружок самозащиты без оружия — где ты тогда была? Я тебя защищал, не очень, но защищал. Извините, как умеем. Ты меня раз в жизни защитила от чего-нибудь? Тебя десять лет вообще не было, выплывали как умели. А теперь, только можно стало дохнуть, мы тут самозарождаемся. Правильно, нечего! Разбаловались, моемся два раза в день... Ничего. Теперь пойдет у нас уж музыка не та. Утром смена караула, оправка, вынос ведра, посещение бани, встреча с прессой, прием кровавой пищи... Хочешь кровавой пищи?
Молчание.
Хитрая... Всегда хочешь, другого не ешь...
Открывается дверь в комнату Оли.
ОЛЯ. Пап! Ты с кем разговариваешь?
МИША (мрачно). Не знаю.
ОЛЯ. Что... с ним?
МИША. Нет, с ними. (Указывает на караул.)
ОЛЯ. Пап, ну чего ты? Ну иди спать, а?
МИША. Оля, давай хоть ты мне не будешь указывать, когда и чего мне делать.
ОЛЯ. Пап... Олег заснуть не может. Говорит, бубнишь и бубнишь...
МИША. Кто?
ОЛЯ (смущенно). Олег.
МИША. В моем доме? Не может заснуть? ПОЛКОВНИК (из комнаты). Отбой, папаша! (Зевает.) Иди спи уже, а? (В трусах выходит из комнаты.) Как служба?
Караул молчит.
Ну, и хорошо. А эти все зачем тут? (В публику.) Вы чего тут? Сейчас ночь, животное спит. Утром приходите, все покажем. А сейчас отбой, вольно, разойдись.
Картина третья
Тот же интерьер, Миша и Биограф. Это молодая, очень отутюженная пиарщица с затверженными интонациями, похожая на старшую пионервожатую двадцатилетней давности.
БИОГРАФ. Вы мне сейчас расскажите вашу биографию, только подробненько, ладненько?
МИША (застенчиво). Понимаете, мне почти нечего рассказывать. У меня очень заурядная жизнь.
БИОГРАФ (с наклеенной улыбкой). Но зародилось ведь у вас, так? Должен же быть смысл, так? Вот мы сейчас с вами вместе его скоренько обнаружим. Рассказывайте, пожалуйста. Родословную знаете?
МИША. Примерно да... но до бабушки.
БИОГРАФ. Чудненько. Давайте бабушку.
МИША. Бабушка моя с материнской стороны была из дворян, да... Даже дом у нас был на Сивцевом Вражке...
БИОГРАФ. Отличненько! После революции уехала?
МИША. Нет, если бы она уехала, как бы она встретила дедушку? Она осталась...
БИОГРАФ. То есть восторженно приняла революцию, да?
МИША. Нет, какое восторженно... Но куда было деваться? Их уплотнили, она стала жить в коммуналке в том же доме на Сивцевом Вражке.
БИОГРАФ. Чудненько! А все остальное пожертвовала детям?
МИША. Почему детям? Она ничего не жертвовала. Ее никто особенно не спросил.
БИОГРАФ. Но мы напишем, что пожертвовала. Ладненько?
МИША. Ну, вообще да... По факту так и вышло...
БИОГРАФ. Хорошо. А дедушка?
МИША. Дедушка был еврей.
БИОГРАФ. Это ничего. Революционер?
МИША. Нет, что вы! Они торговали. Склад у них был.
БИОГРАФ. Это не очень хорошо. Если бы революционер, то лучше.
МИША. Минуточку. Как бы дворянка вышла замуж за революционера?
БИОГРАФ. Азапросто, много было случаев... Может, он у нее скрывался, то есть она его скрывала от полиции, они увидели друг друга и влюбились, как?
МИША. Ну... вообще-то можно... Ему не очень вообще нравился существующий строй. Я помню, он иногда ругался, что опять появились богатые и бедные. Если ему не нравился наш советский строй, то можно представить, как ему не нравился тот!
БИОГРАФ. Так и чудненько! Значит, бабушка дворянка, дедушка революционер. Что с ними было дальше?
МИША. Да что было... Бабушка библиотекарь была, дедушка пошел на завод, выучился на инженера...
БИОГРАФ. Репрессии их не затронули?
МИША. Бог миловал.
БИОГРАФ. Это хорошо, очень хорошо! А то сейчас врут, что репрессии затронули каждую семью...
МИША. Не каждую, нет. Это они затронули бабушку с отцовской стороны.
БИОГРАФ. Это плохо. Она была кто?
МИША. Она в больнице работала, на работу опоздала.
БИОГРАФ. Ну зачем же опаздывать-то было? Что же она так?
МИША. Видите ли, как-то не успела.
БИОГРАФ. Знаете, давайте мы напишем, что она была троцкистка.
МИША (решительно). Она не была троцкистка! Бабушку не дам. Не позволю бабушку.
БИОГРАФ. Ну ладненько, не хотите бабушку — не надо. Тогда, может быть, дедушка?
МИША. Дедушка у нас с той стороны вообще был пролетарий, из деревни в город пришел, всю жизнь слесарь! Не было у нас троцкистов, и на оккупированной территории никто не был! Вы что, девушка, у нас приличная семья. У нас даже родственников за границей до сих пор нет, а вы говорите — троцкисты.
БИОГРАФ. Ну просто, понимаете, получилось бы наглядненько. Революционер, дворянка, крестьянин и троцкистка. Прямо вы получились бы из самой гущи. Ну хоть папа воевал?
МИША (успокаиваясь). Папа воевал.
БИОГРАФ. Не убили?
МИША. Слава Богу, нет. Даже не ранили.
БИОГРАФ. Это плохо. То есть, простите, для вас, конечно, хорошо, и для папы, но для нас не очень хорошо. Может быть, его все-таки ранили? Подумайте, вспомните как следует.
МИША. Видите ли, меня тогда не было. Я пятьдесят девятого года. Но мама точно говорила, что его не ранили.
БИОГРАФ. Скажите, это для вас очень принципиально?
МИША. Не то чтобы очень, но я так привык...
БИОГРАФ. Ну мы напишем, что его немножечко ранили. Что его слегка ранили, а он остался в строю.
МИША. Куда?
БИОГРАФ. В смысле куда ранили? Ну, хотите в руку?
МИША. В руку нельзя. Он был художник, оформитель. Я вот немножко унаследовал, тоже рисую иногда...
БИОГРАФ. Ну в левую...
МИША. Левая художнику тоже нужна. Палитра, все это... Давайте в ногу... или нет... он же стоял перед картиной... В голову... тоже никак... В спину... нельзя категорически, позор... Давайте его, может быть, контузило?
БИОГРАФ. Чудненько! Его контузило, но он остался в строю. А мама?
МИША. Мама была в эвакуации. Бабушку выпустили к тому времени, и они уехали. На Урал.
БИОГРАФ. Нормально. Но вообще-то лучше бы они, конечно, партизанили.
МИША. А как бы они партизанили?
БИОГРАФ (вдохновенно). Смотрите! Бабушку не выпустили, и мама отправилась в детский дом. Детский дом был на оккупированной территории. Дети во главе с вашей мамой создали партизанский отряд и пускали под откос поезда!
МИША. А дедушка где был?
БИОГРАФ. А дедушка был на фронте. Он разве не был?
МИША. Не был он на фронте, он был инвалид, хромал, еще в детстве покалечился.
БИОГРАФ. А, ну тогда давайте он возглавлял этот партизанский отряд!
МИША. Но как бы она попала в детдом при живом отце?
БИОГРАФ. Минуточку! Поняла. Записываем. Его ранило потом, на фронте, в первые дни. Тем временем дочь отправили в детдом, но она сбежала и скиталась по дорогам. Ее поймали и опять отправили в детдом. Тем временем комиссовали по ранению отца, то есть деда, и он стал скитаться по дорогам, ища дочь. Однажды он нашел детдом, и там была она. Тогда они создали партизанский отряд, и он его возглавил. Нормально, да?
МИША. Непохоже. Как его занесло на оккупированную территорию?
БИОГРАФ. Да, тут нестыковочка... Тогда знаете как? Тогда он ее нашел в этом детдоме, и буквально на следующую же ночь детдом оккупировали! И он с новонайденной дочерью возглавил партизанский отряд. Армия Трясогузки снова в бою. Нормально?
МИША (машет рукой). А, пишите что хотите, тот дедушка умер еще до моего рождения...
БИОГРАФ. Видите! Это его, наверное, ранило в партизанском отряде.
МИША. Ну да... скорее всего. При подрыве поезда.
БИОГРАФ. Так. Теперь скажите: где встретились ваши родители?
МИША. В коктейль-холле. А что?
БИОГРАФ. Это плохо. Они не могли встретиться на целине?
МИША. Теоретически могли, но они там не были.
БИОГРАФ. Слушайте, какая теперь разница? Прошлый век! Давайте напишем, что они встретились на целине. (Лихорадочно цокает по клавишам портативного компьютера.) И вы родились вскоре после их возвращения.
МИША. Это вряд ли. Целина — это пятьдесят шестой. Получается, они уже на готовое поехали, после освоения.
БИОГРАФ. А... Это да. Это не очень. Но тогда смотрите: может, они познакомились при запуске спутника? Их притиснуло друг к другу в ликующей толпе, и они познакомились. А через два года родились вы.
МИША. А... это вообще можно. Это пусть. Папа интересовался космосом. Все говорил, что лучше бы на эти деньги построить что-нибудь человеческое...
БИОГРАФ. Скажите, а мама кем работала?
МИША. Мама учитель математики.
БИОГРАФ. Это плохо.
МИША. Почему?
БИОГРАФ. Лучше бы, конечно, географии или истории. Чтобы вы с молоком матери всосали любовь к негромкой красоте родного края... Или к славной истории родного края... Вам что больше нравится?
МИША. В смысле?
БИОГРАФ (раздраженно). В смысле негромкая красота или славная история?
МИША (в задумчивости). Наверное, лучше негромкая красота.
БИОГРАФ. Ну и чудненько. Значит, география. Родились вы, конечно, в коммуналке.
МИША. Нет, я в роддоме... в тридцать пятом, на Усачевке...
БИОГРАФ. Какая разница! Я имею в виду, вы жили в коммуналке?
МИША. Ну да, жили, конечно. Недалеко там, на Зубовском. Потом квартиру дали в шестьдесят пятом, в Черемушках...
БИОГРАФ. И с каким чувством вы вспоминали родную коммунальную квартиру? Вы любили ее, вам нравилась соседка Франя Рувимовна, бухгалтер, сосед Иван Петрович, столяр, студент Шурик, будущий конструктор космических кораблей, соседка Ляля, любимица всего квартала, подруга футболиста Игоря из шестнадцатой квартиры, помните, где жил еще местный вор Фиксатый, нагонявший ужас на весь двор?
МИША. Погодите, погодите. Я не помню никакой Рувимовны...
БИОГРАФ. Это неважно! Важно, что я ее помню! Мы и так уже лишних полчаса сидим, а у вас через десять минут общение с прессой! Вы понимаете вообще, какое мероприятие вы срываете, или нет? (Бешено цокает по клавишам.)
МИША. Подождите, подождите... я же не успею все это выучить...
БИОГРАФ. Говорите, как запомнили. В крайнем случае я здесь, подскажу.
Звонок в дверь.
О Господи! Это они. Переодевайтесь!
МИША. Во что? Мне никто ничего не говорил! БИОГРАФ. Ну не могут же они обо всем думать! Вот мешок, там все необходимое.
Миша расстегивает рубашку.
О Господи, да не здесь же!
Миша уходит с мешком.
Биограф открывает дверь. Вваливается толпа журналистов с телекамерами. Выделяются пожилая российская журналистка с канала «Культура» и бодрая, подтянутая американка с микрофоном CNN.
Добро пожаловать, сейчас мы начнем нашу прессконференцию, сейчас уже, вот буквально сейчас к вам выйдет владелец медведя, но для начала я прошу всех аккредитоваться, то есть представиться. Насколько я помню, у нас тут агентство «Рейтер», агентство «ИТАР-ТАСС», «ЮПИ», «Укринформ», «Франс-пресс»...
Корреспонденты выкрикивают названия газет.
Биограф записывает.
Из-за кулис появляется Миша — одна нога в лапте, другая в красноармейском сапоге, армейские брюки, ватник, буденовка, под ватником офисный пиджак с галстуком, на левой руке часы «Командирские», на правой «Картье».
МИША. Здравствуйте, добро пожаловать, рад вас приветствовать...
БИОГРАФ. Дорогие друзья, каждый имеет возможность задать строго по одному вопросу без отклонений от темы. Животное устало, животное нервничает. У каждого будет возможность посмотреть, не толпитесь. Фотосъемка животного запрещена, мы распространим эксклюзивные фотографии после. Пожалуйста, не толпитесь.
Корреспонденты по очереди заглядывают в глазок. Выкрики: «Гигантиссимо!», «Колоссале!», «Вери, вери биг! Джайант!», «Очень большой», «Гран урс», «Кель оррёр»...
У вас есть возможность задать вопросы Михаилу Григорьеву, простому российскому гражданину, в чьей судьбе так причудливо соединились все главные события российской истории последнего столетия.
КОРРЕСПОНДЕНТКА КАНАЛА «КУЛЬТУРА» (взволнованно). Дорогой Михаил! Прежде всего позвольте вас поздравить, что в вашей судьбе... в вашем жилище... состоялось национальное возрождение. Скажите, пожалуйста, почему, по-вашему, именно вы сумели вызвать у себя... это исключительное явление?
МИША. Как вам сказать... Как вас зовут?
КОРРЕСПОНДЕНТКА. Ирина Анатольевна.
МИША. Видите ли, Ирина Анатольевна... Мне кажется, если бы я думал, оно бы не зародилось. Это всегда так бывает — бац, и ах! Я никогда бы, даже в страшном сне... даже в самом кошмарном кошмаре... Но теперь, раз уж случилось, я счастлив, конечно, и ни на что бы не променял. Ну, что ж, что медведь — все-таки не хорек...
КОРРЕСПОНДЕНТКА «ЮПИ» (с сильным акцентом). Расскажите, пожалуйста, о вашей судьбе, биография, как вы дошли до это...
МИША (стесняясь). Ну, что вам сказать... Мой отец был беспризорник, то есть он не всегда был беспризорник, а так получилось, потому что так вышло. У него была мать, но ее посадили, был отец, но его призвали, и он пошел по дорогам, и там попал в оккупированный детдом. Он был уже тогда оккупирован. Были враги, и отца туда взяли. Но он бежал вместе со сторожем детдома, который оказался его отцом... взятым, видимо, в плен, но я точно сказать не могу. Они как-то встретились и дошли до Берлина, взрывая поезда. В это время мать, дочь дворянки-троцкистки и еврейского революционера, отправилась на целину, где как раз в это время запускали спутник, и там встретила отца, который бежал туда из своей коммуналки, от соседки Франи Рувимовны по кличке Фиксатая, наводившей ужас на весь двор. Там я родился, через два года после запуска спутника, но я вообще всегда все делаю довольно медленно... Ну вот. Жена у меня очень любит охоту и рыболовство, садоводство любит... охрану окружающей среды... Дети все больше как-то по азартным играм, то есть, о Господи, они увлекаются резьбой по стеклу. Это шутка, ха-ха. Говорите уже что-нибудь, я не знаю, что больше сказать.
КОРРЕСПОНДЕНТКА «ФРАНС-ПРЕСС». Скажите, не приносит ли вам это существо, этот урс, каких— либо неприятностей... проблем?
МИША. Нет, ну какие же проблемы. Очень приятно, оно совершенно смирное, но, разумеется, сурово брови мы насупим... Стоит, так сказать, на запасном пути... Мы никому не угрожаем, но если кто-то посягнет на его суверенитет, то вы увидите, что будет. А так я вообще даже сходил в баньку, очень порадовался, потому что давно в последнее время был оторван от моего народа, а тут пошел и попарился, и меня это... отхлестали вениками... избили шайками... Я, понимаете, не привык выступать публично и несколько робею. Но вот у меня есть дочь, она занимается музыкой, она, если можно, вам споет.
Выходит дочь, исполняет немыслимое попурри из русских народных песен, опер и рока.
Медведь подвывает и порыкивает из-за двери.
Звонок в дверь.
(Журналистам.) Извините, секунду...
Входит Идеолог. Это весьма толстый человек в очках, сугубо штатского вида, но с необыкновенно воинственными манерами. С ним — Полковник и небольшой отряд офицеров.
ПОЛКОВНИК. Значит, проходите, располагайтесь... ИДЕОЛОГ. Где у нас объект?
ПОЛКОВНИК. Он в ванне...
ИДЕОЛОГ. Почему в ванне?
ПОЛКОВНИК. Там зародилось...
ИДЕОЛОГ. Но это не наглядно, понимаете? Нужно же как-то демонстрировать.
Рев медведя за дверью.
Это ничего, но все-таки, знаете...
ПОЛКОВНИК. Все понимаем, Иннокентий Всеволодович. Все осознаем. Но поймите и вы: если выйдет, могут быть жертвы...
ИДЕОЛОГ (обрадованно). Жертвы могут быть! Не могут не быть! Где вы видели модернизацию без жертв? (К Мише.) Вы со мной согласны, хозяин?
МИША. Насчет жертв?
ИДЕОЛОГ. Ну конечно! У нас есть враги. Много. Собственно, у нас ничего нет, кроме врагов. Враги — наше главное достояние. А друзей всего двое — раньше армия и флот, сейчас нефть и газ. Жертвы будут. Без жертв ничего не делается. Необходим прорыв. Если кто-то хочет, чтобы все было тихо, — уезжайте, пока можно. Вы согласны, хозяин?
МИША. Понимаете... в целом, конечно, да. Я просто боюсь, что жертвы будут, а прорыва не будет. Мне опыт подсказывает.
ИДЕОЛОГ. Опыт? Опыт ваш вы можете забыть. Знаете куда можете засунуть свой опыт? Жертвы и есть прорыв, как вам еще объяснять? Вы считаете, что прорыв — это когда у каждого трехкомнатный теплый сортир? Прорыв — это мистическое вечное возвращение на великий имперский путь. У вас случилось грандиозное мистическое событие, вам в ванную ударила молния, а вы мямлите! Посредством тонких энергий самозародилось животное, это сопоставимо со Сталинградом, с победой на Куликовом поле, и там, где вы мылись, расцвел пламенный куст нового жертвенника, а вы квакаете. Это какого числа произошло?
МИША. Пятого июня.
ИДЕОЛОГ (торжествуя). Видите! Это день Посысая-воина, величайшего святого, который истребил в битвах тысячу врагов и десять тысяч своих, а сам остался целехонек, без единой царапины! Это же святой покровитель Генерального штаба, символ российского командования! Я хотел уточнить... (К Полковнику.) Как вы думаете насчет того, чтобы, может быть, устроить здесь казни?
ПОЛКОВНИК. Казни? Ммм... казни можно, но кого мы, собственно...
ИДЕОЛОГ. Врагов, полковник, разумеется, врагов! Я уже вижу, как это могло бы эффектно сделаться: приводим врага — и с публичным растерзанием, с прессой, а?
МИША (решительно). Никаких казней врагов у меня здесь не будет. Это у меня зародилось, и я никогда... Вам сначала придется скормить ему меня и всю мою семью, и после этого...
ИДЕОЛОГ (снисходительно). Ну, если вы настаиваете, можно семью. Женщины — это даже эффектней. (Доверительно.) Понимаете, необязательно же, чтобы врагов. Можно друзей, важно, чтобы жертва. Мы должны казнить, казнить, поставить это дело на поток, привести к масштабам гражданской войны, пока не начнется подходящая мировая. Потом можно будет реабилитировать, сделать приятное семьям, бросить кость Западу, но поймите, сегодня необходим рывок. Без этого он немыслим. Полковник, подготовьте списки, я попробую пробить кампанию и, может быть, трансляцию. А? Как вы думаете, дадут нам трансляцию?
ПОЛКОВНИК. Дадут, куда денутся. Я, знаете, сам уже думаю: ну пора, пора жахнуть хорошенько! Что миндальничаем? Потом, Грузия: что там эта Грузия? Насквозь танками за сутки пройти...
ИДЕОЛОГ (увлеченный своей идеей). Или даже знаете как? Возьмем это шоу «Сходитесь!», ну, которое дискуссия, — и сделаем полноценный римский циркус, с гладиаторами, ну! Чтобы проигравшего тут же — медведю, как вы думаете? Я так и вижу: Володя выходит в пеплуме, он похудел, ему пойдет... (Причмокивает.) Аве, Вова, моритури те салютант! Выходят дискутанты. Он, как всегда, беспристрастно бьет кого надо, цифирки со звоночками мы подкрутим, а потом — голосование в зале! Сотни рук большим пальцем вниз! Скорми его, скорми его! Тут медведь... (К Мише.) ...А вы можете, если хотите, быть с медведем. Как бы от всех простых людей. И дальше в прямом эфире — ам!
Рев медведя за дверью.
Ам! Ам! Я даже думаю, что пусть на одной стороне всегда буду я, потому что где же они наберут столько людей с подлинно имперским сознанием, — а на другой всякий раз кто-то новый. И переименовать в «Медвежью охоту», потому что дуэль — это, в общем, не наше, не русское. А медвежья охота — это наше, русское! Я сегодня же позвоню на НТВ, они должны пойти навстречу. Это рейтинг — представляете, какой рейтинг?
МИША. А кандидатов на ту сторону вы где наберете? Думаете, пойдут?
ИДЕОЛОГ (пожимая плечами). Не пойдут — поведут, какая разница? Пусть спасибо скажут, так же красивей, чем из-за угла да по подъездам. Сами подумайте, хозяин, как лучше: непонятно где, непонятно как — или в прямом эфире с рейтингом? Непременно договорюсь сегодня же. Ладно, вы тут бдите, мне еще в Патриархию. Отец Тихон представляет «Правду Игнатия Лойолы», я у него там исторический консультант...
В дверях сталкивается с делегацией Академии наук, предводительствуемой Секретарем.
СЕКРЕТАРЬ. Здравствуйте, здравствуйте, какая прелесть. Уважаемый Михаил Валерьевич! Позвольте от души поздравить вас с присвоением вам звания доктора биологических наук, члена-корреспондента нашей академии с вручением вам первой академической зарплаты, которая, согласно директиве Бинома, станет ежемесячной!
МИША (потрясен). Но я просто врач... бывший врач...
СЕКРЕТАРЬ (лукаво). Михаил Валерьевич, не скромничать, не скромничать! Вы не просто врач, вы источник медведя! Только в результате ваших передовых экспериментов в вашей домашней лаборатории произошло чудо, к которому тщетно стремились Парацельс, Трисмегист и Ленин!
МИША. Но я просто мылся... мы все мылись...
СЕКРЕТАРЬ. А это всегда так бывает, Михаил Валерьевич! Ньютон просто сидел под яблоней, Менделеев просто уснул над списком элементов, Эйнштейн просто играл на скрипочке, а вы просто принимали душ — а величайшее научное открытие делается как бы само собою! Очевидное, так сказать, и невероятное.
МИША. Но если я доктор, хотелось бы знать тему...
СЕКРЕТАРЬ. А как же! (Разворачивает диплом.) Звание доктора биологических наук, минуя кандидатскую степень, присуждено по теме: «Исследование механизмов самозарождения медведя среднерусского бурого в условиях мягкого патернализма и благоприятной сырьевой конъюнктуры с цветными иллюстрациями».
МИША. Но я... я ведь этого не писал.
СЕКРЕТАРЬ. Зачем писать, Михаил Валерьевич! Контора пишет! Серьезные люди делают науку, а результаты их прозрений обрабатывают ремесленники.
МИША. Но я же даже... я не могу даже дать объяснение...
СЕКРЕТАРЬ. И это нормально! Многие гении человечества были не в состоянии дать объяснение открытому ими феномену.
Академики вторят: «Многие, многие»; вообще слова Секретаря тут же подхватываются и повторяются на разные лады.
Многие знают фразу Галилея «А все-таки она вертится», но не все помнят, что после небольшой паузы ученый добавил; «А толку?». Маркс показал, откуда берутся деньги, но так и не смог объяснить, куда они деваются. Наконец, Ньютон открыл третий закон термодинамики, а в наши дни православная целительница, академик нашей Академии бабушка Евпраксея опровергла его с полпинка, за что и получила такой же диплом, но Ньютону от этого все равно ни жарко, ни холодно, а ей приятно, и нам денежка. Так что поздравляю вас, дорогой Михаил Валерьевич, и если захотите выступить с докладом, мы со своей стороны только приветствуем. (Протягивает Мише пухлый конверт с академической зарплатой.)
МИША. Спасибо, коллеги. Знаете, я страшно польщен. Я ведь всегда мечтал посвятить себя науке, да.
Академики восхищенно перешептываются.