Однако это было нечто большее, чем соревнование.

Гамаш вытер глаза и лоб и сделал глоток холодной воды, которую ему предложила немного раньше судья Корриво. Впрочем, вода уже успела стать теплой.

А допрос все продолжался.

Стоя перед Гамашем и слегка покачиваясь на ногах, прокурор отмахнулся от мухи и собрался с мыслями.

– Орудием убийства была бита, верно?

– Oui.

– Вот эта?

Прокурор взял биту со стола вещдоков и передал Гамашу, который несколько мгновений ее разглядывал.

– Oui.

– Я представляю этот предмет в качестве вещественного доказательства. – Залмановиц показал биту судье, затем адвокату защиты, а после вернул ее на стол.

Сидевший на галерее позади прокурора Жан Ги Бовуар напрягся. Он и так все время пребывал в напряжении, но теперь совсем окаменел, весь превратился в слух. Слушал и потел в зале судебных заседаний.

– Эта бита была найдена в кладовке, прислоненная к стене неподалеку от тела? – спросил прокурор.

– Да.

– Странная небрежность, вам не кажется?

Бовуар подумал, что его дыхание слышит весь зал. В его собственных ушах оно звучало, как кузнечные мехи. Быстрое, хриплое. Невольно раздувавшее угли его паники.

Но шум дыхания почти заглушался биением его сердца. Грохотом в его грудной клетке. В ушах.

Они приближались к моменту, которого Бовуар боялся. Он скосил глаза в одну сторону, в другую и подумал уже не в первый раз: как странно, что самые страшные события могут казаться вполне нормальными. Для всех остальных людей.

Этот момент мог изменить все. Ход событий и жизни всех в этом зале и за его стенами.

Для кого-то – к лучшему. Для кого-то – к худшему.

А они даже не подозревали.

«Глубокий вдох, – скомандовал он себе. – Глубокий выдох».

Нужно было научиться медитации, сейчас ему очень пригодилась бы какая-нибудь мантра. Слова, которые повторяешь снова и снова. Пока не убаюкаешь себя.

«Дерьмо. Дерьмо. Чертово дерьмо», – мысленно повторял Бовуар. Не помогало.

У него начала кружиться голова.

– Убийца не попытался спрятать орудие убийства? – спросил прокурор.

– Очевидно, что нет.

– То есть оно стояло там на виду у всех?

Жан Ги Бовуар встал. У него скрутило живот, к горлу подступила тошнота. Он ухватился за деревянное ограждение, чтобы не потерять равновесия.

Сопровождаемый раздраженным шиканьем и взглядами, он быстро прошел вдоль ряда, наступая на ноги сидевшим.

– Pardon. Pardon. Désolé, – шептал он, оставляя позади себя гримасы и охи.

Оказавшись в проходе, он двинулся к большой двойной двери зала заседаний. Она была закрыта и, казалось, отступала все дальше, пока он спешил к ней.

– Старший суперинтендант, я задал вам вопрос.

Тишина за спиной Бовуара.

Ему хотелось остановиться. Повернуться. Встать на виду у всех посреди прохода. В середине котла, в который превратился зал. Чтобы старший суперинтендант, чтобы Арман Гамаш мог его видеть. И знать, что он не один. Знать, что его поддерживают.

Как бы он ни решил поступить. Но он решил ответить.

Они все понимали, что этот вопрос будет задан. Никто из остальных членов внутреннего круга Квебекской полиции не отважился спросить, как поведет себя старший суперинтендант, когда прозвучит этот вопрос.

Они предпочитали не знать того, что старший суперинтендант Гамаш предпочитал им не говорить. И конечно, он не искал у них совета. Так что, когда будет проводиться неизбежное судебное следствие, решение должен будет принимать он, и только он.

Но Жан Ги спросил его об этом.

Спросил солнечным летним днем перед самым началом процесса, когда они вдвоем работали в саду за домом Гамашей в Трех Соснах.

Розы были в полном цвету, и в воздухе витал их аромат, смешанный с запахом лаванды, хотя Жан Ги и не смог бы его назвать. Но пахло приятно. Знакомо и при этом ненавязчиво. Запах вызывал в памяти беспечные деньки из детства. Недели, проведенные в доме бабушки и дедушки за городом. Вдали от назойливых родителей, и надоедливых братьев, и переменчивых сестер, и учителей, и контрольных, и домашних заданий.

Если у безопасности есть запах, то вот он.

Жан Ги стоял на коленях в траве, стараясь протолкнуть конец толстой веревки через отверстие в деревяшке. Они с тестем делали качели и собирались повесить их на ветвях дуба в дальнем конце сада.

Оноре был с ними, сидел на траве рядом с отцом. Время от времени дед подхватывал его на руки и баюкал, что-то нашептывая ему.

– Послушайте, – сказал Жан Ги, – вы вовсе не должны помогать.

– А я помогаю, – заявил Арман. – Помогаю? – спросил он у Оноре, которому было абсолютно все равно.

Гамаш принялся расхаживать взад-вперед, что-то шепча внуку.

– Что вы ему рассказываете? – спросил Жан Ги. – Господи, только не говорите, что стихи Рут.

– Non. А. А. Милна.

– О Винни Пухе?

Рейн-Мари, grand-maman,[31] каждый вечер читала Оноре перед сном рассказы о Кристофере Робине, Пухе, Пятачке и Стоакровом лесе.

– Вроде того. Это стихотворение Милна, – пояснил Арман. Он снова зашептал, обращаясь к ребенку: – «Когда мы были очень молоды».

Жан Ги прервал свои труды по проталкиванию слишком толстой веревки в слишком маленькое отверстие на одной стороне сиденья и посмотрел на тестя:

– Что вы собираетесь сказать, сидя на свидетельском месте?

– О чем?

– Вы знаете о чем.

Это дух лаванды заставил его спросить. Чрезмерное спокойствие. Удовлетворенность. Это они сделали его то ли смелым, то ли безрассудным.

Бовуар поднялся, отер рукавом лоб и взял со стола бутылку лимонада. Не дождавшись ответа, он бросил взгляд в сторону дома. На веранде позади дома сидели его жена Анни и ее мать Рейн-Мари, пили лимонад, разговаривали.

Бовуар понизил голос, хотя знал, что они его не услышат:

– О кладовке. О бите. О том, что мы обнаружили.

Арман немного помолчал, потом передал Оноре на руки отцу.

– Я скажу им правду, – ответил он.

– Но это невозможно. Это погубит все. Не только шанс приговорить убийцу Кэти Эванс, но и всю операцию последних восьми месяцев. Мы всё поставили на это. Всё!

Он заметил, что Анни посмотрела в его сторону, и понял, что говорит громче, чем следует.

Снова понизив голос, он прохрипел:

– Если вы скажете правду, они поймут, что мы все знаем, и это будет конец. А мы уже близки к финишу. Все зависит от этого. Если вы скажете правду, вся наша работа пойдет коту под хвост.

Жан Ги понимал, что ему не нужно говорить это Гамашу, который, как ни крути, был автором плана.

Крохотная ручка Оноре ухватила его за футболку и сжалась в кулачок. Он ощутил запах детской присыпки. Почувствовал мягкость нежной кожи сына. Это опьяняло даже больше, чем лаванда.

И Жан Ги понял, почему Арман передал ребенка отцу. Чтобы младенца, его внука, не запятнала ложь, которую он вынужден был произнести.

– Все будет в порядке, Жан Ги, – сказал Арман, твердо глядя в глаза зятю, потом он перевел взгляд на Оноре, и выражение его лица смягчилось. Он наклонился к ребенку. – «Не могу найти ответа – помогите мне в беде! ГДЕ ЖЕ Я? Наверно, ГДЕ-ТО? Или ГДЕ-НИБУДЬ НИГДЕ?»[32]

– «Вот час настал, – раздался голос из-за ограды, а следом появилась голова. Седая голова с морщинистым лицом, хотя глаза на нем горели ярко. – И тьма накрыла свет».[33]

– Шутите, – сказал Бовуар и объяснил сыну: – Это Слонопотам.

– Больше похоже на Иа-Иа, тебе не кажется? – спросил Гамаш. – С некоторыми признаками Винни Пуха.

– Ну, это смотря на чей вкус, – ответил Жан Ги и увидел, как губы Рут слегка дрогнули в улыбке.

Было ясно, что она слышала их разговор. И теперь уставилась на них, как какая-нибудь старая колдунья из Стоакрового леса, собиравшая тайны, как горшочки с медом.

Их напускная веселость могла обмануть разве что Оноре. На самом деле такой поворот событий был из разряда «хуже не придумаешь». Рут принадлежала к тем немногим, кто способен из отдельных кусочков сложить цельную картину. Кто способен догадаться, что они нашли в цокольном помещении церкви. В конце концов, именно ее слова, сказанные во время первого допроса после убийства, направили их по нужному пути.

К счастью, даже если бы она догадалась, то все равно не могла бы понять, почему для них так важно сохранить все в тайне.

Она переводила взгляд с одного на другого, и наконец ее глаза остановились на ребенке, которого она называла Рей-Рей.

К напускному раздражению Жана Ги, а на самом деле к его облегчению, прозвище прилипло к ребенку, и большинство жителей Трех Сосен теперь называли его Рей-Рей. Имя Оноре было слишком официальным. Неподходящим для малыша.

Рей-Рей было самое то. Лучше и не придумаешь. Он и правда был лучом[34] яркого солнечного света в жизни каждого из них. Тот факт, что прозвище придумала мрачная, полоумная старая поэтесса, только добавлял ему совершенства.

– О чем вы тут говорили? – спросила она. – Что-то о Кэти Эванс. Процесс вот-вот начнется, не так ли?

– Да, – ответил Гамаш легким, дружелюбным тоном. – Жан Ги размышлял над некоторыми стратегическими вопросами.

– Ага, – сказала Рут. – Мне показалось, я слышала смех. И что тут обсуждать? Ты говоришь правду, да?

Она наклонила голову набок, и улыбка замерла на губах Гамаша.

– Но ты не думаешь, что он должен говорить правду, – повернулась она к Бовуару. – По-твоему, мы чего-то не должны знать? Дайте-ка подумать. – Она устремила взгляд к небесам, явно погрузившись в глубокие размышления. – Вы арестовали не того человека? Нет, вряд ли. С вас может статься, но мне кажется, вы взяли кого надо. У вас не хватает улик для приговора? Что, уже теплее?

– Он сказал, что не будет лгать, – напомнил ей Жан Ги.

– А я думаю, что это большое, жирное вранье, правда, Рей-Рей? – проговорила она детским голосом, наклоняясь к младенцу. – И что же может заставить твоего папочку защищать ложь, а твоего дедушку – лгать?

– Хватит, Рут, – сказал Гамаш.

Она перевела взгляд на Гамаша. Проницательный, острый. Способный видеть насквозь.

– Правда тебя освободит, разве не так? Или ты в это не веришь, Арман? Нет, думаю, что веришь. – Ее острый взгляд проникал все глубже. – Правильно ли я понимаю? Именно свободы ты боишься? Не твоей, а свободы убийцы? Ты будешь лгать, чтобы добиться осуждения?

– Рут, – предостерегающе произнес Жан Ги, но он теперь находился за границами того мира, в котором были только Арман Гамаш и Рут Зардо.

– Ты нравишься мне все больше и больше, – сказала Рут, глядя на Гамаша. – Да. Это явное улучшение по сравнению со святым Арманом. Но когда ты упадешь на землю, на твоих крыльях будет грязь. Или говно?

Она втянула носом воздух.

– Рут! – воскликнул Бовуар.

– Пардон. Прошу прощения за мой французский, – сказала она Рей-Рею, потом снова посмотрела на Гамаша. – Получается, что ты между скалой и кучей merde.

– Рут, – повторил Жан Ги.

Ее имя приобрело оттенок проклятия. Оно замещало все ругательные слова, которые вертелись у него на языке.

На самом деле он больше не пытался остановить ее. Но дух противоречия всегда брал верх в старой поэтессе, и она замолчала. Задумалась на мгновение:

– Может, это и есть тьма. То говношоу, которое вы называете процессом.

– «И все будет хорошо», – процитировал Арман, и Рут улыбнулась:

– По крайней мере, ты хороший лжец. Это будет во благо.

Ее голова исчезла за забором, словно попрыгунчика засунули назад в коробочку.

– Когда мы закончим с этим, – Жан Ги показал на качели, – нужно сделать забор повыше.

– Важна не высота, – раздался голос из соседнего сада, – важна толщина.

Жан Ги поймал взгляд Армана и вскинул брови.

Никто не сказал ни слова – говорить было нечего. Зато было о чем поразмыслить.

Жан Ги передал Оноре обратно деду, вложив в этот жест особый смысл.

«Станет ли он лгать, когда придет время?» – спрашивал себя Бовуар, возвращаясь к работе над качелями.

«Под присягой?»

Если солжет, то совершит клятвопреступление. Но если старший суперинтендант Гамаш скажет правду, то все их расследование пойдет насмарку. Это поставит под угрозу жизнь многих информаторов и агентов и уничтожит выпавший им великий шанс пресечь крупнейший квебекский наркотрафик. Фактически шанс победить наркоторговлю. Выиграть невыигрываемую войну.

Бовуар не сомневался в том, как поступит Гамаш.

В тот теплый день, когда они вместе работали на солнышке, делая качели, которые будут висеть на ветках дуба несколько поколений, качели, на которых Оноре в свое время будет качать собственных детей, Жан Ги поклялся присутствовать в зале суда, когда прозвучит этот вопрос. И ответ на него.

Чтобы все видели: он на стороне Гамаша, независимо от того, какой тот даст ответ. Чтобы Арман Гамаш видел: он не один.

Но вместо этого Жан Ги покидал зал. Нет, не просто покидал. Бежал из него.

Охранник встал и открыл ему дверь.

– Мы ждем вашего ответа, старший суперинтендант. Вопрос простой. Орудие убийства, бита, стояло у стены. У всех на виду.

Когда тяжелая дверь закрылась за Бовуаром, ему почудилось, будто вместе с ним из зала выскользнуло нечто. И пустилось вслед за ним по мраморному коридору.

Голос шефа.

Находилась ли там бита, спросил прокурор, на виду у всех?

– Oui.

Вот оно.

Старший суперинтендант Гамаш совершил клятвопреступление.

Пока этого не случилось, Жан Ги не верил, что шеф пойдет на это. Ложь под присягой. Профессиональное самоубийство. Хуже того, предательство всех прежних убеждений. Ради приговора.

Но с другой стороны, Бовуар никогда не верил, что оставит шефа и совершит этот акт предательства по отношению к нему.

Жан Ги прижался к стене, ощущая щекой прохладный мрамор. Закрыл глаза и взял себя в руки.

Он хотел вернуться. Но было уже слишком поздно.

Жан Ги глубоко вздохнул, расправил плечи и быстро пошел по коридору сквозь плотный воздух, отмахиваясь от мухи, которая вылетела за ним.

Он инстинктивно оглянулся. Не преследует ли его кто-то или что-то. Не повторяет ли его шаги. Но никого не увидел. Коридоры были на удивление пустыми. Ни души. Во всех залах шли заседания.

Выйдя на улицу, Бовуар остановился на ступенях Дворца правосудия под немилосердным солнцем и отер лицо, зарывшись на мгновение в платок.

Потом он поднял голову и глубоко вздохнул.

Что-то защекотало его руку, он хлопнул по ней и увидел падающую на землю муху. Ее крылья на солнце напоминали изящные оконные рамы с налипшей на них грязью.

– Прости, – прошептал Бовуар.

Он действовал эмоционально и совершил что-то такое, что уже невозможно было изменить.

Но теперь, когда он находился здесь, а Гамаш – там, он мог сделать кое-что другое. Позаботиться, чтобы ложь оправдала себя. Чтобы способствовала достижению того, на что все они надеялись.

Квебекская полиция во главе со старшим суперинтендантом Гамашем нанесет сильный, быстрый и решительный удар. Объект не заметит приближения этого удара, замаскированного ложью и мнимой некомпетентностью. И все это привязано к чудовищному убийству в маленькой приграничной деревне.

И кладовке с секретом.

Но, шагая по мощеным улицам Старого Монреаля к управлению Квебекской полиции, Жан Ги не мог отделаться от мысли, что они рискуют, поставив все на этот единственный маневр. На этот coup de grâce, который может не получиться.

Никакого запасного плана у них не было. Никакого альтернативного пути. Никакого плана «Б».

Ни для Гамаша. Ни для Бовуара. Ни для кого из них.

Старший суперинтендант Гамаш поджег свой корабль. Пути назад не было.

Глава двадцать вторая

Старший суперинтендант Гамаш посмотрел на закрытую дверь зала судебных заседаний, еще раз протер глаза и снова перевел взгляд на главного прокурора.

Он посмотрел на Залмановица и увидел на его лице выражение, показавшееся ему едва-едва заметным одобрением.

Они оба понимали, что сейчас совершил Гамаш. И чему способствовал Залмановиц.

Потенциально был сделан огромный шаг на их пути к цели. И почти наверняка к завершению карьеры обоих. Однако в зале заседаний по-прежнему обмахивались листами бумаги. Все так же гудел маленький вентилятор. Присяжные продолжали слушать вполуха, не осознавая, чему они сейчас стали свидетелями или что произошло.

На западном фронте без перемен, подумал Гамаш.

– Итак, обвиняемое лицо ответственно за то, что на Кэти Эванс оказался его маскарадный костюм?

– Да.

– Это был акт мести?

– Да.

– Как и ее убийство.

– Да.

– Почему?

– Почему что́?

– Почему все? Почему костюм? Почему кладовка? Почему травля и издевательства? И почему убийство? Вы ведь наверняка слышали о концепции мотивации. Вы искали мотив?

– Попрошу вас сбавить тон, – вмешалась судья Корриво.

Неужели она не ошиблась и эти двое действительно только что обменялись понимающими взглядами? А в голосе прокурора послышалось безошибочно узнаваемое подзуживание? Ее органы чувств получали противоречивые сигналы.

– Мои извинения.

Впрочем, раскаяния в голосе Залмановица не прозвучало.

– Искали, – ответил Гамаш. – Все, что вы перечислили, важно, но в то же время уводит в сторону. В расследовании убийства очень легко сбиться с правильного пути. Последовать за кричащими уликами и упустить более тонкие, незаметные. То, что казалось устрашением и закончилось убийством мадам Эванс, только выглядело таинственным из-за нашего непонимания. Но когда нам все стало ясно, несущественное отпало. Все это оказалось отвлекающими обстоятельствами, тогда как убийство само по себе было простым. Как и большинство убийств. И совершило его человеческое существо. По человеческим причинам.

– Что же это за причины? И пожалуйста, не надо перечислять семь смертных грехов.

Гамаш улыбнулся, и ручейки пота потекли по канавкам морщинок на его лице.

– О, это как раз был один из них.

– Хорошо, – сказал Залмановиц, явно слишком уставший, чтобы продолжать спорить. – Какой именно? Алчность? Похоть? Гнев?

Гамаш поднял вверх указательный палец.

Вот оно.

Гнев. Превратившийся в привидение, которое поглотило своего хозяина и отправилось в мир. Чтобы убивать.

Все началось, как это и бывает в подобных делах, вполне естественно. Как стадии скорби.

Последней стадией должно было стать примирение, однако скорбящий изменил курс. Сошел с тропы и начал все глубже погружаться в печаль и ярость, подпитываемые чувством вины. И наконец эти чувства вывернулись наизнанку. А когда они совсем вышли из берегов, то нашли себе прибежище. В мести.

Утешительной, успокаивающей. Они подогревали себя на этом огне долгие годы.

Оправданная злость превратилась в ярость, стала гневом, потребовавшим мести. И тогда они совершили то, что не имеет оправданий. И оказались там, где находятся теперь: в огненном пекле зала заседаний, на процессе убийцы Кэти Эванс.

Но Гамаш знал, что этим дело не исчерпывалось. Знал это и изнывающий от жары прокурор.

Гамаш оглядел собравшихся. Он надеялся и молился, чтобы никто из присутствующих не догадался о том, что обнаружила полиция в цокольном помещении деревенской церкви.

И о том, что сделал только что старший суперинтендант Гамаш.

Впрочем, он знал, что кое-кто очень, очень внимательно слушает каждое слово. И докладывает обо всем.

* * *

– Нам нужно поговорить, – сказал инспектор Бовуар, появившись в дверях кабинета в управлении Квебекской полиции.

– Bon. – Суперинтендант Туссен поднялась с кресла. Все остальные тоже встали. – Совещание закончено.

– Но…

– Мы можем обсудить это позднее, Франсуа, – сказала она, кивком показывая на свой планшет и дружески прикасаясь к его руке.

– Вы обещаете? – спросил он, потом понизил голос. – Мы сделаем что-нибудь?

– Обещаю.

Она проводила своих агентов до дверей, а Бовуар отошел в сторону, пропуская их.

– Patron, – произносил каждый из них, проходя мимо и вглядываясь в его лицо в поисках хоть какого-то намека на то, почему он здесь. И почему их собственный босс тут же закончил совещание, чтобы поговорить с ним.

Они знали, что Бовуар – заместитель главы Квебекской полиции. Знали, что он и сам по себе очень успешный следователь, а не просто адъютант старшего суперинтенданта Гамаша.

Когда инспектор Бовуар занял новую должность, ему предложили повышение до старшего инспектора, но он отказался, заявив, что инспектор его вполне устраивает. Он был рад оставаться одним из бойцов.

Все агенты и инспекторы, услышав эти слова, преисполнились уважения и чуть ли не восхищения по отношению к нему. И он стал patron.

Хотя и не чувствовал себя таковым.

Эти мужчины и женщины, его коллеги, понятия не имели, что сделал он сейчас. И что не сумел сделать. Каждое вежливое «patron», сказанное ими на ходу, было для него как выстрел в живот.

– Patron, – произнес последний из инспекторов.

И Бовуар закрыл дверь.

– Судебное заседание уже закончилось? – спросила Туссен, посмотрев на часы.

Не было еще и четырех. Бовуар не ответил, и она показала ему на кресло:

– Как там дела?

Бовуар сел, но продолжал молчать.

– Настолько плохо? – спросила она и сделала глубокий вздох. Это был вздох не печали, а скорее усталости. – Как он держится?

– Он делает то, что необходимо.

Туссен опустила глаза, чтобы не встречаться взглядом с Бовуаром.

Коротко кивнув, она постучала пальцами по планшету и повернула его к Бовуару:

– Сообщение о поставке, о которой мы говорили.

– О той, крупной?

– Да. Мой информатор говорит, что она пересекла границу со Штатами. Восемьдесят килограммов фентанила.

– Понятно. – Он почувствовал, как ставший уже постоянным узел в его желудке начал расти и уплотняться. – Там, где мы и ожидали?

– Да. – Ее голос звучал жестко, в нем слышалась горечь. – Точно там, где мы и ждали. Мы проследили за этим чертовым грузом. – Она в гневе широко раскрыла глаза. – Да, все как мы ждали. Вот только, неожиданно для всех, мы ничего не предприняли. Не знаю, кого это удивило сильнее. Перевозчиков, которые не рассчитывали на такую легкость, или нашего информатора, который не мог поверить, что мы беспрепятственно пропустили крупнейшую поставку фентанила. Хотя могли без труда ее перехватить. А мы просто, – она поморщилась и махнула рукой, – позволили грузу уйти в Штаты.

Даже произнося это, она не могла поверить, что так все и произошло.

Бовуар выдержал ее взгляд со спокойствием обреченного.

Это было именно то, на что они надеялись и чего страшились. Огромная партия наркотиков пересекла границу, а Квебекская полиция, судя по всему, ничего не заметила. Ведь если бы им было известно о поставке, груз наверняка был бы арестован.

Если квебекские полицейские при новом начальстве задумали устроить ловушку для картеля, просто притворяясь некомпетентными, то это должно было вывести их на чистую воду. Ни одна полиция в мире не способна игнорировать такую огромную партию опиоида.

Это была проверка.

И полиция под командованием полного благих намерений, но выдохшегося старшего суперинтенданта Гамаша провалила это дело.

Квебекский картель мог бы протащить контейнер с героином по улице Сент-Катрин в Монреале, а идиоты из полиции и глазом бы не моргнули.

Гамаш, Бовуар, Туссен и остальные члены внутреннего круга долго ждали этого момента. Но ощущения победы не было. Старшие офицеры ничего не праздновали. Им всем было плохо.

В этой комнате не было места радости.

– Вы его отслеживаете?

– Non. Старший суперинтендант запретил, ты же помнишь? – Она не сумела скрыть отвращение. – Мы просто отошли в сторону. Даже не предупредили американцев. О, я же тебе еще не сказала. Дилеры оказались такими щедрыми – оставили несколько килограммов для местного потребления. Их след мы тоже потеряли.

– Merde.

Бовуар произвел подсчет. Приказ на внутреннее расследование Квебекской полиции был отдан Гамашем в самом начале, так что все они участвовали в этом с ясным пониманием последствий: на каждый килограмм кокаина, попавшего на улицы, приходится шесть погибших. На килограмм героина – еще больше.

И гораздо больше в случае фентанила.

Своим бездействием они погубили сотни. Может, тысячи.

Еще больше бомб для Ковентри.

– Знаешь, по какому поводу у нас было совещание? – Она махнула в сторону пустых стульев вокруг стола. – Им неизвестно об этой поставке, но они знают, что уже почти год не было ни одного крупного ареста среди контрабандистов. Они раздражены, и мне не в чем их винить. К счастью, ты появился до того, как я предложила им хоть какое-то объяснение. Но я тебе говорю, Жан Ги, ходят слухи. Ты, вероятно, их слышал.

– Слышал.

– Они хотят верить Гамашу. Хотят не сомневаться в нем. Но он не облегчает им задачу. И дело не только в Гамаше – во всех нас. Каждому суперинтенданту, каждому старшему инспектору угрожает бунт. Мятеж. Тебе смешно? – спросила она, заметив выражение его лица.

– Это из-за слова «бунт». Я представил тебя с деревянной ногой и попугаем.

– С деревянной ногой как раз бунтовщики. А меня они высадили на плот в Тихом океане, и я пью собственную мочу и кусаю ногти на обед. – Она подняла руки, чтобы показать ему свои ногти, и в самом деле обкусанные. – В моем подразделении вот уже несколько месяцев не производилось ни одного существенного ареста. Ни од-но-го. Как будто никто больше не совершает тяжких преступлений. Большинство моих агентов откомандированы к муниципалам или работают по предотвращению…

– Все это тоже важно.

– Я согласна. Но не за счет игнорирования реальных преступлений. Это все равно что сказать докторам: раздавайте больным витамины и забудьте о лечении рака. Мы с тобой понимаем, что делаем. Понимаем для чего. А рядовые сотрудники не понимают. На их взгляд, мы сидим на месте и ковыряем в зубах. И об этом говорят те, кто нас поддерживает. Если бы Гамаш знал хотя бы половину того, что думают агенты и инспекторы…

Бовуар хрипло рассмеялся:

– Ты думаешь, он не знает? Знает, конечно. Он прекрасно знает, о чем они говорят и почему. – Жан Ги наклонился к ней и понизил голос, вынуждая ее тоже податься вперед. – Он выражался предельно ясно. Предупреждал нас. И мы все запрыгнули на борт, радостные, предвкушая, как мы нанесем по крупнейшей в Квебеке системе наркотрафика удар, от которого она не оправится. Выиграем не какое-нибудь незначительное столкновение или даже сражение, а всю войну. Но он нас предупреждал. Предупреждал, что придется заплатить высокую цену. И вот, когда этот момент настал и счета выставлены, ты начинаешь жаловаться?

Туссен заерзала в кресле:

– Понимаешь, они не будут вечно идти за ним вслепую. У нас время на исходе.

– Они не будут или ты не будешь?

– Всему есть предел.

– Хочешь выйти из игры?

Они поедали друг друга глазами. Мадлен Туссен была старше Жана Ги Бовуара по званию. Но то было скорее следствие его осознанного выбора, чем уровень компетенции.

Приватно они общались друг с другом как равные. Каковыми и были.

– Как наши дела, Жан Ги? – спросила она, смягчая голос. – Все мои инстинкты, все мои навыки бунтуют. Как мы можем допустить смерть людей, если в наших силах их спасти?

– Понимаю, – ответил он. – Я чувствую то же самое. Но если нас ждет успех…

– Да-да, я все это знаю. Поэтому мы и решили поддержать его план. Но…

– Что будет, если наш план провалится? – продолжил ее мысль Бовуар, и она кивнула. – Значит, провалимся и мы. Но по крайней мере, мы попытались.

– Жан Ги, ты сейчас не войска готовишь к бою. Ты говоришь со мной. Я слишком много времени провела на передовой, чтобы меня успокаивать.

– Хорошо, я тебе скажу, что будет в случае провала. В столе у Гамаша есть тетрадка. И в ней он написал, что, по его мнению, произойдет, если план не удастся. Хочешь пойти взглянуть?

– Он сам нам сказал, – ответила она. – В первый день, на первом совещании. Риски и компенсации.

– Верно. И слова, сказанные им в то время, точно отвечали ситуации. Но то был прогноз. Обоснованные предположения. А сейчас, когда прошли недели и месяцы, кое-что прояснилось.

– Все хуже, чем мы думали? – Она не хотела задавать этот вопрос, но все же спросила.

– Поскольку мы выглядели слабыми, организованная преступность, банды, контрабандисты стали сильнее. Наглее.

– На это мы и рассчитывали.

– Oui. К тому же они стали гораздо беспечнее. Вот эту трещинку мы и искали.

– Если можно так выразиться, – сказала она и даже улыбнулась.

Бовуар не улыбнулся в ответ. Напротив, его красивое усталое лицо омрачилось.

– Если мы потерпим неудачу, Мадлен, все будет гораздо хуже, чем мы предполагали. Это станет второй катастрофой для Квебекской полиции, а заодно и для властей Квебека, которых ждет немедленный крах. Сначала коррупционный скандал, а теперь, похоже, полная некомпетентность…

– Граничащая с преступным поведением, – добавила суперинтендант Туссен.

Но только Бовуар знал, что граница уже позади. Старший суперинтендант Гамаш в зале суда пересек эту границу.

– Ты сравнивала это с борьбой против рака, – сказал Бовуар. – Справедливо. Точно. Опиаты подобны раку. Ты знаешь, что врачи делают с опухолью?

– Конечно знаю. Назначают химиотерапию.

– Да. Они отравляют пациента, часто приводят его на грань смерти, чтобы потом спасти. Иногда получается. Иногда нет. Хочешь знать, какими будут последствия нашего провала, по мнению месье Гамаша?

Лицо суперинтенданта Туссен стало напряженным, челюсти сжались.

– Не хочу, – сумела выдавить она.

Бовуар кивнул:

– Я тебя не виню. Но все же скажу тебе кое-что. Если мы провалим это дело, то лишь ускорим неизбежное. Война с наркотиками была проиграна несколько лет назад. Новые разновидности опиатов каждый день попадают на улицы. Этот план всегда был и остается нашей единственной надеждой. Нашим последним великим сражением. Но…

– Да?

– Старший суперинтендант в своей тетради написал и то, что нас ждет, если план сработает. – Он улыбнулся. – Мы почти у цели, Мадлен.

Туссен посмотрела на свой планшет, набрала что-то. Потом задумалась.

Как будто взвешивала варианты.

Бовуар заметил, что суперинтендант Туссен не спросила, солгал ли Гамаш на свидетельском месте, хотя все знали, что процесс подошел к роковой черте и это должно было почти наверняка случиться сегодня. И Бовуар понимал, почему Туссен не сделала этого.

В скором времени наверняка начнется следствие, и суперинтенданту Туссен будут задавать вопросы.

Знала ли она, что старший суперинтендант собирается солгать? А когда она поняла, что он совершил клятвопреступление, сообщила ли она об этом?

Не спрашивая ни о чем Бовуара, она вполне правдиво могла бы ответить «нет» на оба вопроса.

Уж лучше быть несведущей, чем виноватой.

Она дистанцировалась от старшего суперинтенданта. Но ведь и он сделал то же самое.

По крайней мере, она дистанцировалась фигурально. Бовуар же сделал это в буквальном смысле. Убежал из зала суда. Скрылся. Выскочил. Прочь от Гамаша. И от его лжи.