– Все, что тебе нужно, это составлять ему компанию. Читать ему, ставить музыку. Обычно он спокоен, но порой с ним случаются припадки. Или судороги. В таком случае сразу зови меня. Иначе он может себе навредить.
– Хорошо.
– Можешь ему почитать. Начни с того места, где закладка.
– Сейчас?
– Конечно.
Парень прокашливается и начинает читать.
– Тебе не нравится Париж?
– Нет.
– Почему бы тебе не поехать в другое место?
– Нет другого места.
– Я только пошутила. Сейчас читать не надо. Ты же только у нас в гостях.
– А… хорошо.
Парень прокашливается.
– С тобой – да.
– Красивый браслет.
Он заходит в ванную.
Рука Ракель замирает. Мое запястье приподнимают вверх. Кто-то теребит мамин браслет из бусинок.
Мне хочется плакать, но все слезы высохли.
– Уходи, – говорит Йона. – Ки-ли-ан. Вернее, Леон.
– Хорошенький, да? – дрожащим голосом спрашивает Ракель. – Он сделал его мне в первом классе, но после несчастного случая я надела его ему на запястье. Хочу, чтобы браслет берег его. Посмотри на бусинки.
– Леона больше не существует. Дай мне, пожалуйста, всё объяснить.
Парень наклоняется вперед. Я не вижу его, но чувствую его теплое прерывистое дыхание на своей коже.
Он присаживается к ней на край ванны. Йона отодвигается как можно дальше.
– М-а-м-а, – читает он как тупой шестилетка.
– Вот что, значит, всё это время было у тебя в рюкзаке. Парашют.
И когда он это делает, когда произносит эти слова, которые не имеет права произносить, во мне что-то пробуждается к жизни и все тело сотрясается в судорогах.
Килиан кивает.
Мне хочется его ударить. Так сильно, чтобы он влетел в стену головой.
– Кто ты? Избалованный ребенок богатеньких родителей, которому нужно экстремальное хобби, чтобы жить было не скучно? Хочется лазать по тоннелям и прыгать с парашютом? Организовал Свору, чтобы поиграть в сопротивление? Побыть хакером, водить за нос Серую Бригаду… Никакого риска, всегда можно вернуться к маме под крылышко.
Рука взлетает к нему, но слишком медленно. Пальцы скрючиваются и царапают его по лицу. Я чувствую, как ногти впиваются ему в кожу, слышу, как он вопит и отшатывается.
– Я понимаю, что ты сердишься.
– Но Юнас! – восклицает Ракель. И потом: – Не знаю, что произошло. Он никогда…
– Я не сержусь.
– Ничего страшного, – отвечает парень.
– Ты злая как черт.
– Погоди, я принесу дезинфицирующее средство, – говорит Ракель.
– Сначала ты долго-долго мне врешь, а потом оставляешь гнить в Мин-III. Ты хоть представляешь, что там творится?
Я слышу шаги и вижу, как Ракель выходит из комнаты.
– Мы не сразу узнали, что ты там. Мама сказала, что Серая Бригада просто отвезла тебя в Звездный Свет.
– Просто отвезла? Знаешь, на сколько баллов оштрафовали мою семью за Восход? На десять тысяч! Нам в тот же день пришлось переехать на минус четвертый этаж. Из-за меня.
Повисает тишина.
Она хочет рассказать ему, как в первую ночь чуть не ушла из дома. Что еще никогда не чувствовала себя такой одинокой, как тогда, у двери, когда поняла, что ей не к кому идти. Что решила, что не имеет права подставлять свою семью и что надо сделать всё возможное, чтобы всё исправить, и что это был самый тяжелый выбор в ее жизни. Ей не терпится поделиться историей про неудавшийся ужин. Хочется сказать, что от отца она ожидала чего-то подобного и знала, что ему не захочется мириться с потерей десяти тысяч баллов, но вот от предательства матери в сердце осталась дыра.
Только Килиан и сам предатель. Ей не нужна его поддержка. И голосом, холодным, как бетон, которым она заделала дыру в сердце, она произносит:
Слышно только тяжелое дыхание незнакомца. Слышится щелканье телефона.
– А где в это время был ты? Отсиживал домашний арест в этом дворце?
Он меня фоткает.
Килиан отшатывается, как будто она ударила его по лицу. Йона сжимает кулаки. Но даже если она будет бить его со всей силы, он почувствует лишь маленькую толику ее боли.
Зачем.
– Йона… послушай меня, пожалуйста. Год назад я ушел из дома, потому что больше не мог смотреть на то, что моя мама натворила в Радоваре. Нижние районы, дома-минус, слухи о том, что ждет семидесятипятилетних… Я украл у нее столько денег, сколько смог, снял деньги со своего счета и забрал из дома все ноутбуки. И парашют, который купил незаметно от нее на каникулах.
Еще через секунду раздаются шаги. Ракель вернулась.
– Может быть, у тебя комплекс Бэтмена? Хочешь быть супергероем, который спасет Радовар? Пока не очень-то получается.
Я пытаюсь выдавить из себя слова предупреждения. Потому что хоть мне и не понравилось, что он трогал мамин браслет, но я не хочу, чтобы он тоже попал к Ракель в лапы.
– Нет, всё как раз наоборот. В Радоваре я чувствую себя взаперти, так же как и ты. Глупо, наверное, но с этим парашютом на спине мне кажется, что я могу в любой момент исчезнуть. Только благодаря этому я не боюсь ходить по городу.
Но из моего рта не доносится ни звука. Язык не шевелится. Губы мягкие как масло.
– Что ты делаешь?
– Да, ты можешь улететь прямо в руки Серой Бригады.
– Я только…
– Это был наш единственный шанс. Все смотрели прямо на тебя. Мы не смогли бы уйти, если бы побежали вниз по лестнице.
Ракель входит в комнату.
– Почему ты снимаешь моего сына на телефон?
– Ты специально потащил меня наверх, чтобы отвлечь Серую Бригаду. Чтобы вся остальная Свора успела убежать. Мной-то ты мог пожертвовать – я ведь просто дурочка из Средних районов.
– Я… я ничего не снимал… я…
– Нет! Я ужасно боялся, что нас поймают. И я вообще был против, чтобы ты принимала участие, помнишь? Но дослушай меня, пожалуйста. Я ушел из дома, чтобы бороться, как я тебе и рассказывал в парке. От Залмана я узнал, что недалеко от Звездного Света есть хорошее убежище в тоннелях.
– Дай мне мобильный! – вопит Ракель.
– Вот видишь, ты всё-таки знал Залмана.
– Нет! – кричу я. Нет, нет, нет. Но только в моей голове.
– Да. Пожалуйста, не перебивай, я потом сам расскажу. Еще за год до этого я вступил в группу хакеров, но дело не двигалось. У нас ничего не получалось, а я всё время слышал ужасные вещи. И все они, из Нижних районов, обвиняли в этом мэра. Мою мать! Я просто не мог оставаться дома, не мог видеть ее лицо, не мог за ужином спокойно отвечать, как у меня дела в школе. Тогда я основал Свору и уговорил нескольких хакеров уйти со мной в тоннель. Минке привела с собой Анук. Еще пришли Симон, Гелия и Рори. Однажды, когда мама была на работе, я перекрасил волосы в черный цвет и собрал вещи. Разорвал свой паспорт и оставил его на столе вместе с запиской. В записке я написал: «Радовар – это обитель зла, а ты – чудовище. Я больше не могу жить с тобой. Если ты всё не исправишь, исправлю я. Не ищи меня. Леона больше нет». Но тогда я не знал того, что знаю сейчас. Не моя мама – зло, с которым надо бороться.
Манфред
– Да? Это не твоя мама придумала семейный счет? Не она виновата, что все сидят взаперти? И… – слова вскипают в горле, как смола. – Это не из-за нее в домах-минус эксплуатируют тысячи детей? Она здесь, конечно же, ни при чём?
Улле Вальден под шестьдесят. В квартиру в районе Йердет она переехала недавно. Эффектная женщина в годах с густыми волосами с проседью в облегающем красном топе, подчеркивающем отличную фигуру. В ушах – крупные серебряные серьги, на шее – скромная нитка жемчуга, наверняка баснословно дорогая.
– Да, она действительно не так всё представляла. Но лучше пусть она сама об этом расскажет. Позволь ей это сделать.
У женщины узкие и худые руки, но крепкое рукопожатие. Пожимая ей руку, Дайте одаряет Уллу одной из своих нечастых улыбок. Живот втянут, плечи расправлены. Лицо расслабленно, глаза сверкают. Сейчас он больше похож на влюбленного мальчишку, чем нытика, к которому мы уже привыкли.
Килиан встает и протягивает руку. Йона сидит, сложив руки на груди. Он опускается перед ней на колени.
– Гуннар, – представляется он, энергично пожимает даме руку и расплывается в широченной улыбке.
– Йона, я очень виноват, что не рассказал тебе, кто я. Но я не мог позволить себе быть честным. Сама подумай, долго бы я смог скрываться, если бы все знали, что я сын мэра? Иначе было никак.
Они так и стоят в прихожей, пока мы с Малин обмениваемся понимающими взглядами. То же самое было и на встрече с Туулой Ахонен. В комнате словно летали искры. Так и на этот раз между Дайте и элегантной дамой явно пробежала искра.
Йона чувствует, что по бетону в ее груди пошла маленькая трещинка. Килиан осторожно высвобождает одну из ее почти окаменевших рук и сжимает ее.
– О, – смущенно улыбается Улла и, заметив, что ее рука все еще в руке Дайте, выпускает ее. – Добро пожаловать, Гуннар, – добавляет она.
– Я не изменился, Йона. Посмотри на меня. Я Килиан, тот Килиан, которого ты знаешь, тот, кто принес тебе земли для бабушки, тот, с кем ты ходила смотреть на бабочек. Ты мне веришь?
Улла проводит нас в небольшую, но уютную гостиную.
Трещинка растет. Йона дает себя поднять, но сразу после этого забирает руку.
Мебель натерта воском. На полу расстелены плетеные коврики. На стенах – красочные картины. Солнечный свет льется сквозь раскрытое окно.
– Нет! Я не могу встретиться с твоей мамой. И не могу сказать тебе почему.
– Присаживайтесь, – предлагает Улла. На щеках у нее вспыхнул румянец. – Хотите кофе?
Килиан опять хватает ее за руку.
– Нет, спасибо, – благодарю я. – Мы ненадолго.
– Ты про тот осколок? Она мне рассказала. Говорит, ужасно, что тебя довели до такого отчаяния.
– А я выпью, – протягивает Дайте.
– Я жалела, что помешала Минке выстрелить. Жалела, что она не убила твою маму. Я чудовище.
Улла с улыбкой идет в кухню.
– Еще неизвестно, до какой ерунды я сам бы додумался, если бы столько просидел в Мин-III. Наверное, поджег бы всё к чертовой матери. Давай пойдем. Пожалуйста.
Мы с Малин садимся на диван, а Дайте на стул. На лице у него написано блаженство. Мы с Малин переглядываемся, и я киваю, подтверждая, что мы думаем об одном и том же.
Улла возвращается с кофе и булочками с корицей. Ставит поднос на тумбочку, отодвигая в сторону вазу с розовыми пионами и газеты. Потом присаживается на табурет. Надевает очки в красной оправе и смотрит на нас.
Они молча проходят в гостиную. Генриетта Хаверс, мэр Радовара, сидит за обеденным столом. Она кажется усталой и постаревшей. Яркая лампа безжалостно высвечивает морщины вокруг глаз. Рядом с ней сидит Залман. Он подмигивает Йоне своим единственным глазом, это очень забавное зрелище.
– Так вы хотите поговорить о Сюзанне Бергдорф?
Йона невольно улыбается.
– Да, – отвечаю я. – Я знаю, что вы связаны врачебной тайной, но поскольку мы расследуем дело о нескольких убийствах, это вас от нее освобождает.
– Йона, как я рада, что ты наконец с нами. Садись.
– Я в курсе, – спокойно произносит Улла. – Как я могу вам помочь? В чем подозревают Сюзанну?
Мэр предлагает ей стул напротив себя. Йона садится на самый краешек. Килиан усаживается рядом. Залман наливает им чаю и придвигает поближе к Йоне блюдце с шоколадом. Йона мечтала о шоколаде много дней, но сейчас от мысли о том, что коричневая жижа будет стекать по пищеводу, ей почему-то становится дурно.
Я не даю прямого ответа:
– Йона, мне так жаль, что тебе столько всего пришлось пережить. Если бы мы раньше узнали, что ты в Мин-III, то…
– Не могли бы для начала рассказать нам о ней?
Ее голос полон сострадания, но Йона чувствует, как в груди разрастается пламя. Кусок бетона в сердце превращается в лаву, и слова сплошным потоком вытекают наружу.
Улла кивает и поправляет юбку.
– И что бы вы сделали? Спасли бы меня пораньше? А что же все остальные дети? Андор! Ему десять лет! Он там уже много месяцев, совсем один. Он заклеил себе очки скотчем, понимаете? Можете себе представить, как он по десять часов в день в своих сломанных очках, стоя у конвейера, вставляет аккумуляторы в телефоны? Он выбивается из сил, чтобы только попасть домой, хотя его собственные родители продали его в дом-минус ради баллов на семейном счете.
– Сюзанна одна из тех пациентов, которых сложно забыть. Она пришла ко мне с депрессией. Врач в поликлинике посоветовал ей записаться к психотерапевту.
Йона вскакивает со стула.
Она делает паузу, обводит комнату глазами и продолжает:
– А все остальные дети в районе-минус? Каждое воскресенье тысячи детей пишут родителям, что у них всё хорошо. Получается, родители понятия не имеют, на что они нас обрекают. А те, кто возвращается домой, и пикнуть не смеют, чтобы опять не угодить в дом-минус. И всё это придумали вы, уважаемый мэр. Вы – хозяйка этого города! И не говорите мне, что вы этого не знали!
– Ее можно пожалеть. В детстве она была жертвой травли. У нее не было друзей. Были проблемы с социальным общением. Родители рано умерли, кажется, от рака. Потом заболел и умер муж. И в довершение всех бед с сыном произошел несчастный случай. Она заботилась о муже сама до самой смерти. А теперь ухаживает за сыном. Пожертвовала собой ради мужа и сына. Многие считают это прекрасным поступком, но не я. Мне кажется, ей следовало думать и о себе тоже. Так я ей и сказала.
– Вам известно, как умер ее муж?
Йона опускается на стул и закрывает лицо руками. Лава нашла выход наружу через глаза: горячие слезы падают на рукава красного свитера. Залман протягивает ей платок. Йона поворачивается к Килиану спиной и вытирает лицо. Пусть она его ненавидит, но всё равно он не должен видеть ее красные глаза и распухший нос.
Улла качает головой.
– Подробностей я не знаю, помню только, что всех удивила его кончина. У него был рассеянный склероз, но он хорошо его переносил. Пока не умер. Ничто этого не предвещало. Это был шоком для Сюзанны.
Глава 31
Часы на стене пробили один раз.
Я прокашливаюсь:
– Я не хотела этого знать, Йона. До того как приехать к тебе, я ни разу не была в районе-минус, потому что так легче жить, когда не знаешь, что скрывается на изнанке Радовара. Я сама в заключении. – Голос мэра звучит тихо и успокаивающе. – Вот уже много лет. Я марионетка, Йона. И то время, когда я сама дергала за ниточки, давно прошло.
– Вы поддерживаете с ней связь?
Йона хмыкает, и оглядывается вокруг, и обводит рукой всё, что видит: ультрасовременную кухню, огромный жидкокристаллический телевизор, широкие окна с видом на огни города.
Улла грустно улыбается, поправляет очки и качает головой.
– По всему видно, как плохо вам живется.
– Нет. Я ушла на пенсию. Больше не принимаю пациентов. После развода переехала в Стокгольм, чтобы быть поближе к моей дочери Грете.
– Это не наша квартира. Но даже если бы это было так, золотая клетка – всё равно клетка. И, сидя в этой клетке, я была совершенно бессильна что-либо изменить и только смотрела, как город вокруг превращается в плотоядного монстра. Дай мне объяснить.
После слов о разводе ее взгляд устремляется на Дайте, который снова улыбается и поднимает недоеденную булочку вверх.
Йона складывает руки на груди и пожимает плечами. Килиан кладет ладонь ей на плечо, но она не реагирует, и он убирает руку.
– Очень вкусно, – хвалит он с таким видом, словно Улла подал ему единорога, а не самые обычные и, если уж говорить по правде, суховатые булочки с корицей.
Улла благодарно улыбается и вся заливается краской.
– Я уже десять лет занимаю пост мэра Радовара. Когда я только приехала сюда, президент Старкин как раз закончил свою Большую Уборку. Он не тронул лишь центр города, то, что сейчас называется Верхними районами. А все остальные кварталы снес целиком. Утверждал, что только так можно избавиться от грязи. Всё снести, залить бетоном и асфальтом и поверх этого строить заново. Многих жителей согнали в районы на окраине города. Там он понастроил дешевых домов на каждом свободном участке земли. В промзоне рядом с заводами, на площадях, в парках… Но асфальт и бетон не могли скрыть тот факт, что Радовар – унылое гетто. Бродяги на улицах, недостроенные дома, страшная безработица. Из всех тогдашних бед самой страшной мне казалось безразличие людей. Они не верили в будущее, просто выживали среди руин. А из деревень в город прибывали всё новые и новые переселенцы. Люди жили на улицах целыми семьями. Нужно было что-то делать, в этом Старкин был прав. Он пригласил меня в Радовар за мои успехи в Кирве, городке на севере страны. Мы там раньше жили, там родился Леон.
– Спасибо, – бормочет она.
– Был ли у Сюзанны бойфренд после смерти мужа?
– Кто? – Йона не может пропустить это мимо ушей.
– Не знаю.
– Леон. Килиан. Ки-ли-ан… – Мэр как будто пробует это имя на вкус. – Это имя ему гораздо больше подходит. Но его отец настоял на Леоне. Он однажды ездил на сафари и остался без ума от львов. Если бы родилась девочка, ее бы назвали Леона.
– Вам говорит что-то имя Ракель? – спрашивает Малин.
Отец? Йона вспоминает, как Килиан говорил, что тот давно ушел.
– Ракель? Нет, не думаю. Похоже на библейское имя. Я плохо знаю Библию.
– Кирва тоже была бедным городом, пока я не начала эксперимент с новой системой: чем больше пользы семья приносит городу, тем больше баллов она получает, – продолжает Хаверс. – Высокие баллы давали возможность получать бонусы и льготы, например квартиру от города в хорошем районе. Успех был огромный, и Кирва стала процветать. К нам приехал президент Старкин, сначала один, а потом с Дианой Дейр, главой «КомВью».
Я разглядываю коврик. Интересно, будет ли от этой встречи польза. Психолог, конечно, приятная женщина, но, судя по всему, ничего полезного она не скажет.
– Что? А ей зачем было приезжать?
– Сюзанна интересовалась Библией? – продолжает расспросы Малин.
– Старкин сказал, что они вместе ездили по делам в шахты. Ты же знаешь, что в Радовии есть нужные для «КомВью» месторождения? Ни один комфон не обходится без частички Радовии… Я тогда не стала глубоко копать. Только через год я догадалась, что уже тогда у них был готов план порабощения города ради личной выгоды. И для реализации этого плана им нужна была я. Если бы я знала, чем они руководствуются, я бы ни за что не согласилась. – Хаверс молча смотрит в окно. – Но я забежала вперед. Вскоре мне предложили пост мэра Радовара, чтобы я ввела здесь ту же систему, что и в Кирве.
Улла приподнимает аккуратные брови.
– А в Кирве тоже были дома-минус и дома-плюс? Или живых свидетелей уже не осталось?
– Ну… не знаю, верующая она или нет, если вы про это. Но ее отец был священником, она хорошо знала Библию и часто на нее ссылалась.
– Йона! – Килиана испугал гневный тон в ее голосе, но мэр была к этому готова.
– Какие именно места в Библии?
Улла качает головой.
– Йона имеет полное право задать этот вопрос. Нет, не было. И если бы я могла что-то изменить, в Радоваре бы их тоже не было. Но словами горю не поможешь.
– Нет. Это было так давно. Или… Ой… Какая я глупая. Она говорила об Ионе в чреве кита. Считала, что ее сын заперт в чреве кита, как Иона, что он в плену у болезни.
– Вытащите Андора из Мин-III. Так вы действительно поможете.
Снова пауза. Малин смотрит на меня и задает новый вопрос:
– Терпение, девчушка.
– Ваши сеансы ей помогли?
Залман смотрит на нее своим глазом, еще более мутным, чем обычно. Глаза Йоны наполняются слезами. Он назвал ее девчушкой в первый раз с тех пор, как она рассказала Флису про Мипи.
– Думаю, да. Друзей у нее не было. Со мной она могла поговорить по душам. Я пыталась помочь ей найти людей для общения – и в реальности, и в Интернете. Существует масса форумов в Интернете, где сидят люди с такими же проблемами, как у нее. Я предложила ей там зарегистрироваться.
– Дай Генриетте пояснить ситуацию, – добавляет он.
Малин записывает все в блокнот.
Генриетте? Такое ощущение, что Килиан, Хаверс и Залман – лучшие друзья. Йона совсем перестала что-либо понимать.
– И она последовала совету?
– Ладно, – продолжает Хаверс. – Итак, президент вызвал меня в Радовар и поставил передо мной две задачи: чтобы город разбогател и люди были счастливы.
Улла пожимает плечами.
Йоне не удалось сдержать презрительный смешок.
– Да. После смерти мужа она нашла друзей в Интернете, и они помогли ей пережить горе. Я видела, что эти виртуальные друзья для нее большая опора. И она тоже им помогала. Взаимопомощь – это прекрасно. Но потом случилось это несчастье с сыном. И она снова замкнулась. Стала реже приходить. Сначала я за нее переживала, но потом поняла, что теперь ей есть с кем поговорить и помимо меня.
Теперь в голосе мэра слышатся жесткие нотки.
– Думаете, Сюзанна может быть опасна для себя или других?
– Можешь смеяться, Йона, но ты не понимаешь, что из себя представлял город десять лет назад. Нищета, отчаяние, голод, грабежи и убийства. Везде крысы, горы мусора на улицах. Хочешь сказать, сейчас хуже?
– Опасна?
Йона кивает, а потом качает головой. Она не знает. Единственное, что она знает наверняка, это что сама она несчастна в Радоваре. И бабушка тоже. Не говоря уже об Андоре.
Улла растерянно смотрит на них. Вопрос явно ее смутил.
– Не могу представить, чтобы Сюзанна могла кому-то причинить вред. У нее не было склонности к насилию, если вы об этом спрашиваете. Ее проблема заключалась в том, что она закрытый человек, которому сложно делиться с другими своими чувствами.
– Начиналось всё прекрасно. Но потом пошло наперекосяк.
Мобильный Малин вибрирует.
Хаверс сутулится и опускает плечи, как будто из нее откачали воздух. Затем она продолжает, глядя на Йону:
Она читает сообщение и поворачивает телефон экраном ко мне.
– Знаешь, в чём ключ к успеху моей системы? Всё очень просто: вместе мы сила. Надо думать не только о себе, но и о семье. И о городе. Это же прекрасные идеи.
Эсэмэс от Малика.
Йона притворяется, что удивлена. Зная, что перекрывает Генриетте Хаверс весь кислород, она всё же не может остановиться:
– Да? А я думала, ключ к успеху – это семейный счет. Это же гениальная идея – снимать баллы за каждую двойку в школе, за каждую минуту болезни, за каждый раз, когда портишь воздух. Вы просто даете людям табличку с баллами, запираете их, ограничиваете интернет. А перед этим запихиваете их на всякий случай под землю, чтобы они не покладая рук зарабатывали эти самые баллы – ради квартиры наверху. Хотя и там, конечно, смотреть не на что – если только вы не питаете пристрастие к бетону и заводскому дыму.
Сюзанна Бергдорф живет на Мархольмен рядом со Стувшер. Встречаемся в управлении в 15.00.
– Да нет же! Ты не понимаешь! Я предполагала, что всё это будет нужно только на первых этапах. Городу нужна была перезагрузка. Надо было убрать все нежелательные элементы, иначе бы моя система просто не прижилась. Жители Радовара должны были ненадолго пожертвовать толикой своей свободы, и я планировала отменить строгие правила после того, как всё придет в равновесие. Но когда всё уже было готово к переходу на следующий уровень, оказалось, что президент отдал город на растерзание львам.
– Это, должно быть, тяжело, – говорю я, пытаясь завершить наш разговор, – не иметь близкого друга, не иметь возможности поделиться чувствами…
– Львам? – переспрашивает Йона. Но мэр ее не слышит.
– Всегда есть выход, – перебивает меня Улла. Глаза у нее блестят. На лице написан энтузиазм. – Даже говорить необязательно. Можно писать. То, что сложно произнести, можно написать. И Сюзанна нашла себя в этом. Она писала стихи. Очень красивые стихи.
– Старкин и «КомВью» превратили Радовар в ужасное чудовище, – шепотом произносит она. – Коварного спрута, который питается самым мощным топливом, какое только существует, – волей своих жителей. И если попытаешься отрубить одно щупальце, он немедленно вырастит на его месте еще два.
Йона уже ничего не понимает. Вместо того чтобы рассказывать о том, что происходит в городе, мэр несет околесицу о львах и чудовищах.
Самуэль
Килиан опять берет ее руку и уже не выпускает.
– Мне жаль. – Ракель гладит меня по щеке. – Не знаю, зачем этому Тео понадобилось тебя фотографировать и кто он, но тут тебе нельзя оставаться.
– Йона, мама уже много лет не хозяйка Радовара. Хозяева – это Старкин и его Серая Бригада.
Дверь закрывается, шаги Ракель затихают, и я снова один на один с болью и страхом.
Тут тебе нельзя оставаться.
Чудовища? Старкин? Комната начинает плыть перед глазами. Йоне кажется, что стул под ней накренился. Она быстро хватается за стол.
Что она имеет в виду?
– Достаточно. – Залман встает из-за стола. – Девчушка приехала только час назад, она измученная и голодная. Сперва ей нужно выспаться и поесть.
Снова хлопок двери.
Всего час назад? Йона с трудом поворачивает голову, словно налившуюся свинцом. Цифры на часах над кухонным столом показывают полдесятого. Через полчаса в палате А-2 выключат свет. Лежит ли сейчас Андор в своей кровати? Его не поранили? Воображение рисует Йоне картины одну страшнее другой: ее не-друг лежит под жестким серым одеялом, свернувшись клубочком, у него в очках треснула вторая линза. Или всё намного хуже и за неимением лазарета Андор, весь избитый, лежит в отгороженном занавеской углу? Или его упрятали в изолятор, где нет никого и ничего, кроме ведра? Думает ли он о ней? Зовет ли ее? «Йона, Йона, Йона!» – эхом раздается у нее в ушах, когда она вместе со стулом падает навзничь и проваливается в черную пустоту.
Мысли прояснились, тело вернулось к жизни. Я могу шевелить пальцами, но руки и ноги меня не слушаются.
Ракель держит меня на наркотиках. Это я понял.
Йоне кажется, что она лежит на облаке и ее греет солнце. Глаза открывать не хочется. Хочется лежать здесь и медленно плыть к горизонту. Кто-то убирает ей волосы со лба и оставляет свою холодную и мозолистую руку у нее на голове. Знакомый голос.
Только не понимаю зачем. Зачем ей это? Что за извращенное удовольствие доставляет ей держать меня в кровати, массировать руки кремом и совать в нос чертову трубку.
– Девчушка, девчушка… Спи сколько влезет. Тут ты в безопасности.
Шаги приближаются. И с ними новый звук – дребезжащий, металлический, словно от листа железа, бьющегося о ступеньки.
Йона открывает глаза. Она лежит в незнакомой комнате, в кровати под пуховым одеялом. На краю кровати сидит Залман. У него подергивается глаз, или ей только так кажется, потому что она сама дрожит?
– Мы спешим, – бормочет Ракель.
– Девчушка, девчушка… – говорит он еще раз. – Засыпай обратно.
Одна рука хватает меня за правое предплечье, другая – за правую ногу, тянет к краю кровати.
Она трясет головой.
Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Только руки могут шевелиться. Снова и снова сжимаю кулаки, расставляю пальцы, пытаюсь разогреть мышцы. Пытаюсь схватиться за матрас, чтобы не дать ей стянутьменя на пол, но все бесполезно.
– Ни за что? Вижу, упрямства в тебе не убавилось даже после того, как ты упала в обморок и ударилась головой. Ну попробовать-то надо было.
Мое тело беспомощно соскальзывает с матраса вниз. Но не на пол, а на что-то твердое, похожее на дно ящика.
Только сейчас Йона чувствует пульсирующую боль над правым ухом. Осторожно притрагивается. Большая шишка.
Ракель кладет меня на бок, сгибает мне ноги и укладывает в ящик. Руки подтягивает к груди. Я лежу в позе зародыша.
– Ты вдруг отключилась и стала заваливаться набок. Мы даже не успели тебя подхватить.
Ракель выходит из комнаты. Щекой я чувствую холодное железо.
Йона смотрит на Залмана. Его глаз подрагивает еще сильнее, когда обращен на нее.
– Девчушка, девчушка, – говорит он в третий раз. – Я знаю. Мы вытащим Андора, как только сможем. А тебе сейчас нужно поесть моего супа и спать дальше.
Я сжимаю руки. Чувствую сухую потрескавшуюся кожу под бусинками на браслете. Этот наркотик иссушает тело, как солнце в пустыне.
Залман придерживает ей голову, и она ложка за ложкой глотает тот-самый-куриный-суп, который так часто ела на минус одиннадцатом этаже, в компании Мипи. Где Мипи сейчас?
Шаги приближаются.
Откуда-то издалека доносится голос Залмана:
Что-то мягкое накрывает меня, наверное, покрывало.
Ракель приподнимает ящик. Голова оказывается выше, ноги ниже. Ящик трясется.
– Килиан с Генриеттой ушли домой. Никто не знает, что ты здесь. Засыпай.
Теперь я знаю.
И она уплывает за горизонт, в темную ночь.
Я в садовой тачке.
Эта безумная тетка положила меня в тачку, как тогда Игоря.
Глава 32
Она толкает тележку через дверь вниз по пандусу. Потом по дорожке через сад – я слышу, как гравий хрустит под колесами.
На будильнике почти двенадцать часов. В Мин-III заканчивается утренняя смена. Если бы Йона сейчас была там, она бы уже успела вставить в комфоны около двухсот аккумуляторов. Несколько ложек каши, которые она впихнула бы в себя с утра, уже переварились бы, и она, морщась от боли в пустом желудке, на негнущихся ногах шла бы в столовую. В животе забурчало.
Голова то и дело бьется о дно тачки, но я ничего не могу поделать. Пахнет землей и травой. Камушки попадают в рот.
Я думаю о маме и Александре. О том, что я готов на все, чтобы только вернуть их, вернуть обратно свою жизнь. И каким дураком я был, когда верил, что мне удастся обмануть и обокрасть Ракель, в то время как злодейкой была она сама.
– Отлично, ты проголодалась.
Эта милая Ракель, понимающая, та, которая пекла блинчики, говорила со мной, как мама. Купалась по утрам, подрезала розы, даже спасла мне жизнь.
Залман сидит в кресле напротив. На коленях у него лежит раскрытая книга, а на плече горбится знакомая серая фигурка.
Она теперь везет меня в садовой тачке?
– Мипи!
Должно быть, это Бог меня наказывает.
Крыса отрывает взгляд от кусочка хлеба, который держит в лапках, как будто узнает свое имя.
Но даже в этот момент я не верю в Бога.
– Давай, составь Йоне компанию, пока я готовлю ей завтрак.
И не надеюсь на божественное спасение. Потому что если бы Бог существовал, Он бы не позволил Ракель творить все эти зверства. Нет, Он был расплющил ее между пальцами, как надоедливое насекомое.
Залман сажает Мипи на кровать и раздвигает шторы. Йона осматривает комнату. Она красиво оформлена: темно-красные шторы, светло-серые стены и зеркала в серебряной раме. Ей смутно припоминается: Хаверс говорила, что это не их квартира.
Тачка попадает в яму, и руки оказываются на краю.
– Где это мы?
Почему она молчит? Почему не объясняет свое поведение?
– В доме, где живет много иностранных сотрудников «КомВью». Один мой приятель работает здесь комендантом. Мы с тобой встретили его вчера у лифта.
А какая тебе разница? Ты все равно умрешь, поганец.
Йону бросает в холод.
Глаза жгут сухие слезы. Может, эффект наркотика наконец слабеет?
– Но ведь «КомВью» – наши враги! Надо уходить.
Что-то колет мне щеку, что-то острое, похоже на иголку. Огромным усилием воли я приподнимаю одно веко и пытаюсь рассмотреть что это, но безуспешно. Лежит слишком близко.
Она скидывает с себя одеяло и хочет встать, но Залман сразу же оказывается рядом и мягко укладывает ее обратно.
Тут тележка подпрыгивает на камне, и предмет выкатывается из-под меня и оказывается в нескольких сантиметрах от лица.
– Как ты думаешь, будет ли Серая Бригада искать тебя там, где живут важные шишки из «КомВью»? Это идеальное убежище. Серая Бригада сюда не сунется – Диана Дейр сразу бы вышвырнула их отсюда. И приезды Генриетты не выглядят подозрительно – у нее здесь часто проходят встречи с сотрудниками «КомВью».
Это божья коровка. Ненастоящая. Сережка в виде божьей коровки.
Залман снова укутывает ее в одеяло.
Тачка останавливается. Голова опускается, ноги поднимаются.
– Это чуть ли не единственное место в городе, куда она может приходить, не опасаясь, что за ней увяжутся товарищи в сером.
Тишина, потом дрязг ключей и калитки.
– А где все остальные из Своры? Их поймали? – наконец решается спросить Йона.
Голова поднимается, и мы едем дальше.
– Нет. Все успели уйти по тому маршруту, который мы заранее продумали.
Ракель сворачивает. Кожа чешется от покрывала, которым она меня накрыла, но я не могу пошевелить рукой, чтобы почесаться.