Ее собеседник скользнул взглядом по ее лицу, уловил, как дрожат ее губы, и негромко, оскорбительно рассмеялся.

— Очень надо… Дура! Живи со своими жалкими стишками и мечтой о принце, который никогда не придет…

Его спутники засвистели, заулюлюкали, и машина, развернувшись, скрылась в ночи. Валя вся разом как-то обмякла и стала вытирать проступивший на лбу пот.

— Кто это был? — крикнула мать, которая пересчитывала и перекладывала уцелевшую фарфоровую посуду, не обращая внимания ни на землетрясение, ни на горевший неподалеку дом.

— А?

— С кем ты только что говорила?

— Так, — ответила Валя, закусив губу. — Ни с кем… — Ее всю еще трясло после недавней беседы.



…Опалин помогал переносить койки с детьми, вышибал заклинившие двери и порой успевал на ходу сочинить для очередного маленького слушателя какое-то подобие сказки.

Выдумывать он не умел, и оттого получалось или странно, или нелепо, но само его присутствие действовало на людей успокаивающе.

Когда стало ясно, что все пациенты покинули здание и находятся в относительной безопасности, он просто повалился на землю и обхватил руками колени.

К нему подошел Стабровский и молча протянул раскрытый портсигар.

Это было, в общем, признаком уважения, потому что доктор слыл человеком с характером и с кем попало папиросами не делился.

Опалин поглядел на Андрея Витольдовича, взял две папиросы и сунул в карман.

— Что-то сейчас не хочется курить… Я потом.

— В городе сильные разрушения? — спросил доктор своим глуховатым, невыразительным голосом.

— Боюсь, что да. Думаю, весь южный берег…

Он не закончил фразу, вспомнив еще об одном месте, где могла понадобиться его помощь.

— Кеша! Как, по-твоему, мы сумеем сейчас проехать в Гурзуф? К Броверманам?

— Если шоссе не завалено, — ответил шофер из темноты.

— Я вам больше не нужен? — спросил Опалин у доктора, поднимаясь на ноги. — Тогда я пойду, попрощаюсь с товарищем.

Он нашел Селиванова в группе больных, которые пережидали стихийное бедствие в саду возле туберкулезного санатория.

— Кажется, землетрясение слабеет, — сказал комбриг и закашлялся.

— Вася, слушай, — начал Опалин, — мне тут надо… В общем, я должен кое-кого навестить и проверить, как они.

Селиванов поглядел на его лицо, понял, что отговаривать Ивана бесполезно, и сказал:

— Ну, езжай… Если что, возвращайся. — Он вздохнул и все-таки решился: — До утра подождать не хочешь?

— Не хочу, — честно ответил Опалин. — Там в доме только калека и старая женщина. И… в общем, я за них беспокоюсь.

— Да? Ну…

Больше ничего Селиванов придумать не мог.

— Я завтра вернусь, — пообещал Иван, поворачиваясь, — и все тебе расскажу.

Он махнул на прощание рукой и удалился быстрым шагом, насколько позволяло сравнительное затишье между двумя толчками.

Кеша сел в машину, \"Изотта\" стала подавать назад и наконец выбралась на шоссе.

Увы, до Мертвой долины они не доехали — мотор стал глохнуть.

Кеша вылез, покопался в нем, что-то поправил, и дело вроде бы наладилось, но через несколько километров машина стала.

— Сколько от нас до Броверманов? — спросил Опалин.

— Версты три осталось.

— Дойду пешком. — Иван вылез из машины. — Когда вернусь, обсудим, что делать. Опять придется на помощь звать, как в прошлый раз… Ты уж извини, что я тебя втянул во все это.

— Подожди, я тебе дам фонарь, — сказал Кеша, залезая в багажник.

— А ты как же?

— У меня запасной есть. Если что, включу фары. Держи…

Опалин забрал фонарь и ушел, а шофер присел на капот, сунул в рот папиросу и стал искать спички.

Земля снова задрожала, Максимов выронил коробок и, чертыхнувшись, наклонился за ним.

— А, чтоб тебя…

Иван стрелой летел через ночь. Он не думал об усталости и очень мало — о землетрясении, которое то затухало, то усиливалось.

Его звало чувство долга, то самое, которое побуждало его спасать Варвару Дмитриевну, выносить из санатория больных детей и ни за что никогда не требовать награды.

Стихийное бедствие, обрушившееся на эти края, стало для него кем-то вроде личного врага, с которым он обязан был сражаться. Но тут земля вновь пришла в движение, и Опалину пришлось сбавить шаг.

Издали он увидел в окнах дачи желтоватый огонек керосиновой лампы и обрадовался.

\"Значит, с ними все в порядке… Да, дом, кажется, почти не пострадал. Трещины… ну, по сравнению с тем, что я видел сегодня, это пустяки…\"

— Вера Ильинична! — крикнул он. — Вера Ильинична, это Опалин, я был у вас в гостях недавно! Вы целы? Отзовитесь!

Ни звука. А что, если хозяева лежат внутри, придавленные упавшими частями дома, и даже не могут позвать на помощь?

Он вновь осмотрел дом, чтобы убедиться, что тот не обрушится ему на голову, и, решившись, шагнул на крыльцо.

Дверь слегка перекосилась в пазах, и он открыл ее с трудом.

— Вера Ильинична! Иван Ильич!

Внезапно Иван услышал жалобный писк, посветил фонарем в том направлении и увидел уже знакомую ему лохматую собаку, которая лежала на полу, скребя когтями пол.

Пес был ранен, но прежде, чем Опалин шагнул к нему, кто-то сзади ткнул дулом ему под ребра, а другой человек ловко выхватил фонарь у него из рук.

— Тихо, тихо, — шепнул первый, отбирая у Ивана \"браунинг\".

— Надо же, какие гости, — объявил Сергей Беляев, он же Сеня Царь, выходя с керосиновой лампой из соседней комнаты. — Ну как там \"Красный Крым\"? — Он оскалился и ударил Опалина под дых, отчего тот согнулся надвое, ловя воздух ртом.

— Московский угрозыск, ну надо же, — продолжал Сеня с насмешкой. — Много я вашего брата перевидал, но московские мне раньше не попадались… Обыскать его, — велел он подельникам. — Руки держи так, чтобы мои ребята их видели…

— Что с собакой? — спросил Опалин, откашлявшись.

Бандит, который отобрал у него фонарь, засмеялся и покрутил головой.

— Мы тебя щас пришьем, а ты о собаке волнуешься? — прогнусил он.

— Собака сдохла, — сказал Сеня, равнодушно покосившись на умирающего пса. — От старости. Разве не видно?

Его подельники загоготали.

— Где хозяева? — допытывался Опалин.

Пол задрожал под ногами, но вовсе не из-за этого Иван переменился в лице.

Бандит, который его обыскивал, отнял у него не только кошелек с мелочью и папиросы, но и кое-что еще, туго завернутое в простой платок.

Тот, который принадлежал Нине Фердинандовне, Опалин еще раньше позаботился уничтожить.

— Ведите его в крепость, — сказал Сеня своим подельникам. — Там поговорим.

Опалин покосился на бандита с отрезанной мочкой уха, который отобрал у него \"Алмазную гору\", но, к счастью, тот не стал разворачивать платок, а небрежно сунул его в карман вместе с остальной собственностью Ивана.

— Шагай, — буркнул бандит, который держал Опалина на мушке.

Сеня Царь, трое бандитов и их пленник вышли из дома и направились к руинам генуэзской крепости.

\"Почему они не убили меня в доме? — думал Иван. — И куда пропали хозяева?\"

Ответ на последний вопрос напрашивался сам собой — вероятно, Вера Ильинична и ее брат лежали, застреленные, в одной из комнат.

Может быть, в той самой, из которой появился Сеня Царь.

— Кто идет? — прозвенел высокий мальчишеский голос.

Свет фонаря выхватил из темноты руины крепости, черный неподвижный автомобиль и на земле возле серой стены — две сидящие фигуры, у одной из которых не было ног.

Вера Ильинична была бледна, как смерть, но ее глаза сверкали, как маленькие синие солнца. У ее брата на скуле виднелся синяк, а в углу рта запеклась кровь.

Судя по всему, он пытался сопротивляться, когда появились бандиты.

Напротив пленников стоял и поигрывал револьвером сопляк, которого Опалин сразу же узнал. Это он трижды стрелял в Ивана однажды ночью.

— Ну вот и ответ на твой вопрос, — с подозрительной благожелательностью промолвил Сеня Царь. — Как видишь, старушенция и ее калека-братец целы и невредимы. Вообще, ничто не мешает им жить долго и счастливо, если ты согласишься кое-что для меня сделать.

— Что именно? — спросил Опалин, понимая, что от него требуется ответная реплика, и чувствуя, как от ненависти заполыхали щеки.

— Я хочу, — проговорил Сеня Царь ровным голосом, — чтобы ты нашел для меня \"Алмазную гору\" и того сукина сына, который ее увел. Взамен ты получишь этих милых старичков, а кроме того…

— Что значит увел? — вырвалось у Ивана.

Сеня Царь вздохнул. Это вроде бы был тот же самый человек, которого Опалин много раз наблюдал прежде на съемочной площадке и вне ее, но теперь с ним что-то произошло. С него словно спала маска, и то, что она обнажила, внушало страх.

— Это долгая история, — заговорил главарь, потирая висок, и усмехнулся. — Вообще начать, конечно, надо с того, что однажды меня хотели расстрелять. Нет: однажды я родился, и уже потом меня захотели расстрелять, но, на мое счастье, передумали. В общем, то, се, амнистия, вышел я на свободу, и так, знаешь, вдруг захотелось мне стать честным человеком, что прямо сил нет.

Бандиты загоготали.

Тот, который был без мочки уха, по-хозяйски достал папиросы Опалина и предложил их всем желающим.

Сопляк по-прежнему играл револьвером, недобро косясь то на сидящих возле стены, то на мрачного Ивана.

— Короче, — продолжал Сеня Царь, — сменил я личность, перебрался в Ялту и стал трудиться на благо родины. А потом, когда для съемок ремонтировали один домишко в окрестностях, нашли там рухлядь. Ну сущие пустяки, фунта полтора золотишка и камушков. И прибрала их к рукам одна актрисулька. Что за диво, думаю я, она и так красивая женщина, зачем ей столько украшений? Вот я знаю, что с ними делать, со мной им будет гораздо лучше. И стал я разрабатывать план, как пробраться в дом и избавить бедную женщину от всех этих нетрудовых излишков.

— Вспомнил слухи о потайном ходе и стал думать, кто мог его построить, — в тон ему проговорил Опалин.

— Нет. Сначала я стал собирать людей. Потом мы вышли на архитектора. Чертеж хода мы получили, но за то время, пока им никто не пользовался, своды кое-где обрушились. Пришлось заняться починкой, а мои люди, знаешь ли, не строители и не каменщики. Потом архитектор захотел слишком много денег, и пришлось от него избавиться. И вот, наконец, когда все было готово, мы пробрались в дом — и что же я вижу? Три трупа и пустой ларец.

Опалин вытаращил глаза.

— То есть тебя кто-то опередил?

— В точку, Ваня. Обошел на повороте. Что самое интересное — я совершенно точно знаю, что он пришел по тому же ходу, что и мы, убил собак сторожа, грохнул троих баб, забрал цацки и скрылся. А я ведь, Ваня, хотел обойтись без кровопролития. Скажи, что бы ты подумал, если бы оказался в моем положении?

Глава 29

Алмазная гора

А парень — что надо! Из фильма \"Поцелуй Мэри Пикфорд\" (1927)
— Куда выходит потайной ход? — спросил Опалин.

— В беседку. Если не знать, то нипочем не догадаешься.

— А где расположен вход?

— Не скажу. Но это версты полторы от \"Баронской дачи\".

— Да, удобно, — пробормотал Опалин, поразмыслив. — Кто-то еще знал о ходе и использовал его.

— Умник, а? — произнес Сеня с непередаваемой интонацией. — Я сразу смекнул, что ты умник. А кто у нас знал о ходе? Семья архитектора, — он кивнул на Веру Ильиничну и Ивана Ильича, — мои люди и все, кому они могли проболтаться. Скажешь, нерешаемая задача? Скажешь, слишком много народу? Ну так я тебе скажу кое-что еще. Шкурой чую, в этом деле замешан кто-то из съемочной группы. Не зря ведь у болвана Абрикосова пропал ствол. Так что твоя задача упрощается.

— Моя задача?

— Именно, Ваня. Ты найдешь того, кто свистнул цацки, и возвращаешь то, что он у меня украл, а я отпускаю твоих друзей. У тебя есть… ну, допустим, сутки.

— Ты спятил?

— Вовсе нет. Понимаешь, время поджимает. Я не очень вежливо ответил Парамонову на его гостеприимство.

— Сколько человек ты убил, когда бежал?

— Троих. Может быть, четверых.

— И поэтому я должен поторопиться? А если тот, кто убил Гриневскую, уже избавился от украшений?

— То есть как?

— Обыкновенно. Распилил, не знаю, закопал в песок…

— Ну так пусть выкопает. А если будет морочить тебе голову и говорить, что ничего у него нет, ты не стесняйся, приводи его ко мне. У нас он все вспомнит, даже то, что было за сто лет до его рождения.

Гнусавый бандит, слушая своего главаря, все больше хмурился.

Наконец он не выдержал.

— Слышь, Царь, я чего-то не понял… Это что — мы его отпустим, что ли? Так он первым делом к Парамонову побежит…

— Ну мы тоже умеем бегать, — хмыкнул Сеня. — Можем, к примеру, до туберкулезного санатория добежать, где его приятель лечится. Неприятно будет, если ему глотку вдруг перережут, а? Или еще: есть у тебя хозяйка, премилая старушенция. Ну скверно же выйдет, если ее вдруг кто-нибудь топором зарубит.

— Или застрелит, — хихикнул сопляк, играя револьвером.

В свое время он явно насмотрелся фильмов про ковбоев.

— Могут и застрелить, — благодушно согласился Царь. — Ну вот ты меня обманешь, а ее вдруг застрелят. Случайно. Я, конечно, не хочу тебя пугать, но с людьми, которые со мной плохо обращались, вечно выходили всякие неприятности. Помню, сдала меня одна милая девушка, так потом вместе с домом своим сгорела. Печально, но что ж поделаешь? С огнем надо быть осторожнее.

— Я могу поговорить с ними? — спросил Опалин, кивая на сидящих возле стены.

— Попробуй, — уронил Сеня. — Только без глупостей. Ты один, а нас пятеро.

Он кивнул сопляку, и тот тотчас же подошел и стал возле Опалина.

— Иван Ильич… — начал Иван. — Мне очень жаль.

— Вы ни в чем не виноваты, — тотчас же ответил его собеседник.

— Вера Ильинична, как вы?

— Не беспокойтесь обо мне, Ваня. Не надо, — проговорила старая дама с нажимом, явно вкладывая в свои слова какой-то тайный смысл.

— Я сделаю все, что смогу, — пробормотал Опалин.

Бандит с отрезанной мочкой уха докурил папиросу и полез в карман за новой. Он вытащил платок Опалина, в который было завернуто что-то тяжелое, и, удивленно взвесив его на руке, стал разворачивать ткань.

— Это плохая идея, Иван Григорьевич, — сказал пленник.

— Нет, это хорошая идея. Вы угощали меня сигарами, а я брошу вас на произвол судьбы? Не будет этого.

— Ваня, — после паузы проговорила Вера Ильинична, косясь на сопляка, — нельзя играть по правилам, которые вам навязывают бесчестные люди. Никогда.

— Слышь, Царь, нас тут назвали бесчестными людьми, — громко доложил сопляк, поворачивая голову в сторону главаря.

— Царь! — возбужденно закричал бандит с отрезанной мочкой уха. — Ты посмотри, что у него при себе было! Нет, ну ты посмотри, а? Недооценил ты его! Говорил — он честный, он дурачок… Глянь, что этот честный дурачок в кармане таскал!

Бандиты столпились вокруг говорящего, таращась на сверкающее украшение, которое тот держал на весу, поворачивая в разные стороны.

Сеня Царь метнул на Опалина такой взгляд, словно столкнулся с равным себе по силе мерзавцем, и нервно дернул головой.

— Да, Ваня, — начал Царь с кривой усмешкой, — ты, конечно…

Договорить он не успел, потому что из-за противоположной стены крепости неожиданно поднялась фигура и открыла огонь.

Тах! Тах! Тах!

И еще столько же раз, и еще…

Опалин бросился на землю, прикрывая рукой голову, но стрелявший целился в совсем другую сторону и времени даром не терял. Отгремели последние выстрелы, и теперь было только слышно, как глухо ворчит земля.

— Вера Ильинична! — крикнул стрелявший.

— Я в порядке, — поспешно ответила старая дама.

— Иван Ильич?

— Все хорошо, благодарю вас.

— Ваня!

Опалин не ответил.

— Ваня, ты ранен? — встревожился шофер, подходя ближе.

— Нет, просто… черт его знает… устал.

Без особой охоты Иван поднялся на ноги.

\"Выстрелит или не выстрелит?\" — думал он, глядя на своего собеседника.

— Откуда оружие? — не удержался Опалин, показывая на пистолет в руке Кеши.

— Откуда? Да я везде с ним хожу.

Из всех возможных ответов шофер выбрал самый уклончивый.

Иван нахмурился.

Кеша понял, что вид пистолета нервирует Опалина, и убрал оружие.

— За мной, значит, пошел? — спросил Иван, испытующе глядя на своего собеседника.

— Угу. Я, понимаешь, стал закуривать, спички уронил… вижу — свежие следы шин. Какая-то машина недавно проезжала. Кто там кататься будет во время землетрясения? Как-то мне это подозрительно показалось. В общем, я пошел за тобой. Но ты здорово меня опередил…

— А-а, — неопределенно протянул Опалин. — Ну молодец.

Он забрал свой \"браунинг\", который у него отняли бандиты, и подобрал \"Алмазную гору\", которая лишь слегка запылилась от падения.

Вера Ильинична молча переглядывалась со своим братом.

— Где так стрелять-то научился? — наконец спросил Иван.

— Я на войне был.

— А я думал, тебя там убили, товарищ барон. — Опалин прислонился к капоту машины, чтобы держать в поле зрения и непредсказуемого \"Кешу Максимова\", и Веру Ильиничну, и ее брата. — Ты же Розен, верно? Александр Розен.

Его собеседник усмехнулся и почесал щеку.

— Как узнал?

— Да по портретам догадался. У тебя иногда выражение — один в один как у твоей матери. А если у портрета твоего отца убрать усы, сходство сразу бросается в глаза. И я был не первый, кто понял, кто ты такой. Но тот человек выбрал себе неподходящего собеседника, который решил, что речь идет о Царе. — Опалин вздохнул. — Окончательно я убедился, что прав, когда вспомнил кое-какие слова, которые ты употребляешь. Говоришь \"горничная\", а не \"домработница\", это вроде мелочь, но сразу понятно, что ты не отсюда… На пароходе приплыл?

— Ну да.

— Зачем?

— Моя сестра болеет, нужны деньги на операцию… и вообще… А мать незадолго до смерти спрятала где-то в доме свои драгоценности. Но она умерла и не успела нам сказать, где именно.

— И ты хотел их найти?

— Хотел.

— И что?

— Да ничего. Я с трудом отыскал потайной ход, но там все было завалено. А в самом доме жили сторожа, потому что его сначала хотели передать под санаторий. В общем, не получилось у меня туда пробраться… а потом Винтер вбил себе в голову, что будет там снимать. И я решил остаться и посмотреть, не удастся ли позже найти тайник. Но его обнаружили при ремонте, и украшениями завладела Гриневская. Видеть ее в драгоценностях моей матери было не слишком… приятно, но я ее не убивал.

— Знаю, — сказал Опалин и повернулся к Вере Ильиничне. — Вы ведь сразу его узнали, когда я его к вам привел? Даже таз выронили. И потом он будто бы помогал вам с посудой, хотя за это время можно было перемыть… не знаю… все тарелки в Гурзуфе…

— Нам было о чем поговорить, поверьте, — сказала Вера Ильинична сдержанно. — И что обсудить.

— Меня, например?

— В том числе.

— Можно спросить? — вмешался Иван Ильич. — Ваня, что вы собираетесь предпринять?

Но Опалин не успел ответить, потому что Кеша неожиданно выхватил пистолет и выстрелил.

Выстрелил в Сеню Царя, который, приподнявшись на локте, целился в Ивана.

Вера Ильинична испуганно вскрикнула.

— Уберите оружие, барон, — буркнул Опалин. — Вы пугаете дам.

— Ваня. — Светлые глаза сверкнули. — Не надо со мной так говорить.

— А как с тобой говорить? Запутался я. Недавно вон детей больных из здания выносил — нормальным человеком казался. А сейчас, — Опалин покосился на трупы бандитов, — пятерых застрелил, а ведешь себя так, словно ничего не случилось.

— По-твоему, я должен о них сожалеть?

— Теперь, когда они никому больше не могут навредить? — усмехнулся Иван. — Почему бы и нет?

— Шутишь? — настороженно спросил его собеседник.

— Шучу. — Опалин вздохнул. — Как твою сестру-то зовут?

— Наталья.

— И где вы с ней живете?

— В Париже.

— Хороший город, наверное. Ты туда вернешься?

— Вернусь. Я уже несколько раз собирался обратно, да все откладывал.

— Почему?

— Наверное, потому, что здесь мои корни. И что бы ни случилось, этого уже не изменить.

Опалин поглядел на лицо барона, залез в карман, достал \"Алмазную гору\" и, в последний раз полюбовавшись на блеск драгоценных камней и переливы опалов и жемчугов, протянул украшение своему собеседнику.

— На, держи. Раз это твое, то пусть у тебя и останется.

— Ваня, — проговорила Вера Ильинична, волнуясь, — я так и знала… Я всегда думала, что вы настоящий человек.

— Да ладно вам. — Опалин махнул рукой. Отделавшись от драгоценности, которая его тяготила, он неожиданно почувствовал странное облегчение. — Вы меня только раз в жизни видели. Странно после одной встречи делать такие выводы…

— Я могу что-нибудь сделать для вас… для тебя? — спросил барон после паузы, спрятав украшение.

— Конечно, — ответил Опалин. — Я думаю, эту колымагу, — он кивнул на бандитский автомобиль, — придется завести. И потом все мы разъедемся кто куда… кто в Париж, а кто в Москву. Вера Ильинична, садитесь… Иван Ильич, давайте я перенесу вас в машину. Надо же, уже светает… И земля, кажется, почти перестала дрожать.

Захлопали дверцы, заурчал мотор.

Четверо уцелевших двинулись навстречу новому дню.

Глава 30

Слишком много неизвестных

Из всех искусств для нас важнейшим является кино. В. И. Ленинв беседе с А. Д. Луначарским
На следующий день Опалин, как и обещал, навестил Васю Селиванова в санатории.

Подземные толчки не прекращались, и хотя их сила значительно ослабла, мало кто из приезжих рисковал оставаться в Ялте. Люди бежали в Севастополь, в Симферополь, осаждали поезда, платили колоссальные деньги частным перевозчикам.

В разрушенной на две трети Ялте оставались только коренные жители да продолжали осыпаться стены и разваливаться дома. Оживленная прежде набережная с множеством магазинчиков, кондитерских, кафе вымерла и стала скучной, как в каком-нибудь ненастном феврале.

— Ну а у вас тут как? — спросил Иван.

— Здание вроде устояло, — сказал больной. — Приедет комиссия, будет его проверять. В стенах трещины, придется их укреплять. Да кое-где попадала штукатурка.

— А у нас крыша улетела. Но обещают восстановить до того, как наступят холода. Люди в городе не унывают, сколачивают шалаши из досок, некоторые даже на время приспособили старые бочки для жилья.

— Ты нашел вчера своих знакомых? — спросил Селиванов. — У них все в порядке?

— Да. Просто… ну… переволновались во время землетрясения.

— Я слышал, Беляев сбежал. Зря Парамонов его упустил. Ему этого не простят.

— Почему?

— Ну как? Это же Беляев убил Гриневскую.

Опалин молчал.

— У тебя есть какие-то свои соображения? — с любопытством спросил больной.

— Понимаешь, — начал Иван, — на самом деле у меня ничего нет. Но…

— Но?

— Так, чепуха. Интуиция. Догадки. То, что к делу не подошьешь.

— Ну и что? Мы сейчас не на работе. Хочешь что-то сказать, я тебя слушаю.

— Я думаю, что все произошло из-за одного человека. Назовем его… ну, например, Андрей.

— Так, так.

— И этот Андрей очень хотел избавиться от своей невесты. А может быть, не от невесты, а от ее мамаши. А может быть, от обеих разом.

— Ну хочешь избавиться от невесты — не женись, — протянул Селиванов с сомнением. — Зачем убивать-то?

— Не знаю. В этом и проблема. Но ему для чего-то нужно было их убить. Должно быть, он ломал голову, как бы ему все устроить так, чтобы на него никто даже не подумал. Потому что — ну сам понимаешь — убивают молодую женщину, мы тут же проверяем, с кем она была связана. И хоп — молодчик сразу под подозрением.

— И что же он в конце концов придумал?

— Нечто гениальное. Он убил третью женщину и украл драгоценности немыслимой ценности, чтобы все решили, что причиной являются именно они. А невесту и ее мать он убил как ненужных свидетелей этого преступления. Ясно, да? На самом деле целью были мать и невеста, а Гриневская… Гриневская была нужна, чтобы отвлечь от них внимание. Понимаешь, когда убивают фигуру такого масштаба…

— Никто не поверит, что дело вовсе не в ней. И как же Андрей проник в дом?

— Через потайной ход. Он частично обнажился во время вчерашнего землетрясения, так что Парамонов убедился, что я был прав. Ход действительно существовал, и убийца им воспользовался.

— Хорошо, а откуда Андрей о нем знал?

— Понятия не имею. Может быть, заметил, как кое-кто из членов съемочной группы залезает туда, и заинтересовался.

— Шатко, но допустим. Оружие он взял прямо со съемок?

— Да.

— И за здорово живешь застрелил трех человек, потому что ему просто не хотелось жениться?

— Ну… да.

— А украшения? Что стало с ними?

— Думаю, он их выбросил, чтобы ничто не связывало его с преступлением.

— Вот так взял — и выбросил?

— Э-э… да. Но, может, оставил себе самую ценную вещь… \"Алмазную гору\"… потому что не хватило духу от нее избавиться.

— А Парамонов был такой осел, что не обнаружил ее во время обыска?

— Почему бы и нет? — самым естественным тоном промолвил Опалин. — Мало ли куда преступник мог ее спрятать… Мог и передать кому-нибудь другому… незаметно.

Селиванов вздохнул, потирая висок. Потом решился.

— Ваня, это то, что Терентий Иваныч в своей манере называет \"усложнением сущностей\". Это значит вот что: когда в закрытой комнате, где находились муж и жена, ты видишь труп жены, а муж начинает тебе втирать очки насчет злодея, который влез в окно, прилетел по воздуху и так далее…

— А Терентий Иваныч, — перебил собеседника Опалин, — еще учил меня, что не грех иногда посмотреть на результат преступления. А результат такой: Андрей Еремин избавился от будущей жены и от будущей тещи. После чего напился — или сделал вид, что напился — и как ни в чем не бывало стал принимать ухаживания молодой актрисы. Слишком уж быстро он забыл о девушке, которая была его невестой. Я уж молчу о том, что невооруженным глазом было видно, что она совершенно ему не подходит — а он выдумывал какие-то оправдания, почему ему нужна именно она, и в то же время не торопился с ней расписаться под тем предлогом, что у него недостаточно жилплощади. Любил бы он ее по-настоящему, ничего бы его не остановило…

— Ты просто терпеть его не можешь, — сказал Селиванов, буравя собеседника недоверчивым взглядом.

— Нет, Вася, совсем не то. Я просто отдаю ему должное. Он — змея, и глаза у него змеиные. Он умеет набраться терпения и ждать, он улыбается людям, которых решил убить, и ничто не заставит его переменить своего решения. Он долго выжидал, когда настанет удобный момент, чтобы избавиться от Нюры и Пелагеи Ферапонтовны. И вот — все сошлось: они в одном доме с Гриневской, у той драгоценности, все решат, что всему причиной ограбление. Не забывай, что у него были причины также ненавидеть Гриневскую, которая сначала домогалась его, а потом давала оскорбительные прозвища и могла при желании поломать его карьеру. И знаешь что? Почему-то я убежден, что он ни капли не сожалеет о том, что совершил.

— Ваня, ты не можешь знать, о чем он сожалеет или не сожалеет. Извини, но это все домыслы. Другое дело, если бы ты нашел у него орудие убийства, или если бы во время обыска у него обнаружили \"Алмазную гору\"…

— Знаю. Но я с самого начала сказал тебе, что у меня ничего нет.

Селиванов задумался.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства того, что он с антипатией относился к невесте или к ее матери? — спросил он.

— Есть. Он избегал на них смотреть.

— Ваня…

— Ну да, ты мне сейчас скажешь, что это не доказательство. Но на Лёку-то он смотрит, и очень даже тепло. И еще, когда Нюра и Пелагея Ферапонтовна переехали жить к Гриневской, он вдруг сделался таким оживленным… Как будто у него с плеч упала обуза.

— Ваня, — неожиданно проговорил Селиванов, — скажи, ты действительно считаешь, что Гриневскую и обеих Звонаревых убил Андрей Еремин? Что он украл \"Алмазную гору\" и другие драгоценности, которые потом выбросил? И все ради того, чтобы избавиться от невесты и будущей тещи?

— Да, я так считаю. Но я этого не докажу, и Парамонов тоже не докажет. Все считают, что Гриневскую убила банда Сени Царя, как и Нюру с Пелагеей Ферапонтовной.

— Ты рассказал Парамонову свою версию?

— Николаю Михалычу? Нет.

— Что, раздружились? — спросил Селиванов, заметив, что на лицо Опалина набежало облачко.

— Угу. Из-за спичечного коробка.

— Знаешь, — начал Селиванов после паузы, — если ты прав насчет Еремина… Можно попробовать за ним понаблюдать на съемках и как-нибудь заставить проговориться. Это все, конечно, нужно как следует обдумать…

— А съемки все, — сказал Опалин. — Киношники уезжают. В Ялте снимать невозможно, слишком много разрушений. Некоторые здания будут разбирать, кое-что перестраивать… Так что киношникам здесь больше делать нечего. Мельников сказал, перепишут сценарий, чтобы все доснять в павильонах в Москве…

— Тогда, получается, Еремин всех обхитрил, — заметил больной.

— Получается, что так, — согласился Иван и стал смотреть на море.



…Городская комиссия осматривала разрушения в Ласточкином гнезде. Председатель, задрав голову, посмотрел на немногочисленные балки, уцелевшие от главной башни, и перевел взгляд на груду камней посреди того, что было залом ресторана.

— Здание в аварийном состоянии, — пробубнил наконец председатель. — Да еще с учетом того, что рухнула часть скалы, на которой оно стоит…

— Товарищ, — вмешался администратор, стараясь вложить в голос максимум убедительности, — товарищ, это же была такая достопримечательность… жемчужина…