– Теперь все, – доложил Казачков.

– Значит, так.

Мы выстроились полукругом вокруг Гордеева.

– С улицы здание ДК надежно блокировано. Нам предстоит проверить чердак и крышу. Наверх пойдем двумя штурмовыми группами по три человека. Второй эшелон – еще две группы по два милиционера. Старшина останется в фойе, остальные – стройся!

На лицах у изумленной верх-иланской братии было написано: «Семен Григорьевич, что за понты?» – но возражать никто не стал. Пусть заезжий комитетчик посмотрит, какая у нас в отделе железная дисциплина!

Мы выстроились в шеренгу по двое. Рядом со мной стояли Казачков и Горшков. От обоих одинаково несло перегаром, но Виктор выглядел заспанным. Молодец! И выпить успел, и покемарить.

– Слушай боевой приказ! – торжественно произнес начальник РОВД. – Предположительно на чердаке Дома культуры может скрываться особо опасный вооруженный преступник. При его задержании оружие применять согласно приказам министра внутренних дел СССР и ведомственным инструкциям. При вооруженном сопротивлении разрешаю открывать огонь на поражение без предупреждения. Первая штурмовая группа: старший – Казачков!

Вадим Алексеевич с места крикнул:

– Я!

– …С ним идут Кусков и Андющенко. Вторая группа: старший Лаптев…

От неожиданности я вздрогнул, но, не раздумывая, гаркнул:

– Я!

– … С ним идут Горшков и Лесков. Я руковожу штурмом от малого зала. Сигнал к началу операции – звонок.

– Я не опоздал? – в фойе забежал запыхавшийся Дегтярев. Под распахнутой на груди курткой тускло поблескивал орден Красной Звезды.

– Товарищ Гордеев, – обратился к начальнику райотдела представитель КГБ, – я пойду в группе Лаптева, а мой коллега будет подстраховывать товарища Казачкова.

Возражений против усиления штурмовых групп Гордеев не имел. Естественно, попробовал бы он возразить комитетчикам! Они наши старшие братья, их слово – закон.

– Вопросы есть? – Гордеев обвел взглядом свое разношерстное воинство. – Тогда начали! Кристина!

– Да готова я, готова! – отозвалась от стойки вахтерша. – Всю ночь тут стою, как часовой, жду, когда кнопку нажимать.

У приставной лестницы на чердак мы выстроились. Я передернул затвор и залез наверх, спиной уперся в крышку люка. За мной на ступеньки поднялся Горшков с пистолетом и фонариком. Комитетчику и участковому на лестнице места не хватило.

Мысли в голове у меня роились, как пыль под свежим ветерком на летней проселочной дороге: «А я в Сибири, мама, ел пельмени… Окно, какое окно я не проверил? Вчера Наташка стояла в одной ночнушке в дверях, свет из кухни просвечивал ее насквозь. Специально ведь стояла, чтобы я полюбовался на ее фигуру… Волк-оборотень влез в окно, там спала бабушка Красной Шапочки…»

Зы-ы-ы-ынь!

Крышка люка отлетела в сторону. Я высунулся, проверил пространство вокруг себя. Все чисто. Вперед!

За мной бойко взобрались члены моей штурмовой группы и Дегтярев в придачу. Ему-то что на месте не сидится?

На крыше был полумрак, но столбы, стропила и прочие архитектурные детали просматривались на всем расстоянии. Напротив меня с разбитого шифера в пол уходили лучи солнечного света. Ни голубей, ни кошек, ни филина, ни тем более загадочного убийцы на чердаке не было.

– Андрей, как у тебя? – крикнул Казачков с противоположной стороны чердака.

– У меня все чисто! Иду цепью вдоль крыши к пробоинам в шифере.

Мои временные подчиненные, растянувшись от ската крыши до выемки зрительного зала, медленно пошли вперед. Комитетчик стоял в цепи, вперед не рвался, мне указаний не давал.

У пробоин в крыше мы встретились с группой начальника уголовного розыска. Ни они, ни мы ничего подозрительного на чердаке не обнаружили. Следов крови также не было, значит, вчера Вадим Алексеевич палил в пустоту. Бывает, показалось.

За нами следом поднялись вторые штурмовые группы и Гордеев.

– Ничего нет! – огорченно доложил ему Казачков.

– Давайте искать тайный люк! – эмоционально предложил я. – Как-то же эта сволочь попала на второй этаж!

– Ну что же, – недовольно выдохнул Гордеев, – давайте еще раз все прочешем.

– А это что такое? – спросил участковый, рассматривая кирпичную колонну, уходящую через крышу наружу.

– Вентиляционный короб, – мельком глянув в его сторону, сказал Дегтярев.

– Так в нем же лючок есть!

Мы всей толпой подошли к столбу.

Вентиляционный короб сечением метр на метр был сложен из кирпича полуторной кладкой. На расстоянии сантиметров десяти от керамзитной отсыпки на коробе была небольшая металлическая дверца, запирающаяся снаружи на навесной замок. На момент осмотра замок отсутствовал.

– Откроем? – предложил Казачков.

– Стоп! – приказал комитетчик. – А если с той стороны граната привязана? Когда я был в Афгане, душманы такие ловушки частенько делали.

Все собравшиеся с уважением посмотрели на чекиста. В Афганистане был человек, явно герой!

– Дуй за веревкой! – отправил вниз участкового Гордеев. – Где хочешь, там и ищи.

– Да погодите вы, – Дегтярев вытащил из брюк поясной ремень, – где он в закрытом ДК веревку найдет? Сейчас подручными средствами обойдемся!

Он привязал ремень к ручке, отошел в сторону, потянул на себя. Дверца открылась. Внутри короба по стене шли скобы для спуска вниз.

– Сколько лет директором ДК работаю, а об этом лазе ничего не слышал, – сказал, заглянув внутрь, Вячеслав Федорович.

Горшков посветил фонариком вниз.

– Далеко туннель ведет? – спросил Казачков.

– Далеко, – Виктор протянул фонарик начальнику, – до центра Земли. Отсюда даже дна не видать.

– Надо лезть внутрь, – неуверенно предложил Дегтярев.

Стоявшие вокруг него скривились: «Тебе надо, ты и лезь! Там, внизу, черт знает что может быть».

– Давайте вниз сбросим дымовую шашку, – предложил Казачков. – Если там кто прячется, то задохнется или помощи попросит.

– А если он в противогазе сидит? – возразил чекист. – Дым рассеется, ты полезешь вниз, он тебе в задницу снизу вверх пулю влепит. Надо что-то другое придумать. Добровольцы есть?

Ни добровольцев, ни дураков среди верх-иланских ментов не было.

– Так! – принял стратегическое решение Гордеев. – Кусков, бегом в райотдел и приведи сюда мелкого хулигана помоложе. Посмотри среди задержанных, кто в этот лаз пролезть сможет. Худого поищи, шустрого. С собой возьми старшину, чтобы он от вас по дороге не сбежал. Зачем ведешь, задержанному не объясняй. Скажи, что небольшая работенка есть.

Мелким хулиганом оказался известный в поселке драчун Ваня Огородов, двадцати пяти лет от роду.

– Короче, – сказал ему свойским тоном Гордеев, – спустишься вниз и крикнешь нам, что там увидишь. Как поднимешься, пойдешь домой.

Огородов опасливо заглянул внутрь короба, поморщился.

– Я так понимаю, что альтернативы у меня нет? – спросил он.

«Огородов грузчиком на гормолзаводе работает, а какие слова знает! – подумал я. – Зря городские считают всех, кто живет в сельской местности, простодушными тупицами. У нас даже хулиганы с восьмилетним образованием умеют грамотно свою мысль высказать».

– Бери фонарик и лезь! – приказал Гордеев.

– Отче наш, иже еси на небеси, – запричитал Огородов.

– Лезь вниз! – заорал на него Казачков. – А то сейчас как врежу по уху, так сразу атеистом станешь!

Огородов забрался в короб, высунулся наружу.

– Товарищи, – дурашливо сказал он, – если я не вернусь, прошу считать меня…

– Лезь вниз! – заорали на него все подряд.

Грузчик скрылся из вида. Казачков склонился над лазом. Огонек фонарика уходил в глубь вентиляционной шахты все дальше и дальше.

– Что там? – наконец-то крикнул начальник угро. – Еще дверь? Открывай ее, не бойся. Что за дверью?

Вадим Алексеевич отпрянул от дверцы.

– Он говорит, что внизу пустая комната, в которой еще две двери.

– Никакой комнаты там не должно быть, – задумчиво заметил Дегтярев.

– Я полез. – Казачков взял фонарик, сунул пистолет за пояс и забрался в люк.

Следом за ним я, за мной – Горшков, потом еще кто-то. На полпути внизу, в тайной комнате, загорелся свет. Это Огородов нашел выключатель. Остаток пути прошел веселее.

Комната, примыкающая к вентиляционному коробу, была метров пять в длину и метра три в ширину. Из нее неведомо куда вели две металлические двери, одна из которых была закрыта на внутренний замок. Со стороны, противоположной вентиляционной шахте, по стене скобы вели к люку наверх. Помещение тускло отсвечивалось единственной лампочкой под потолком. На самой большой стене, на уровне груди человека, красной краской была нарисована свастика. Слева и справа от нее той же краской написана длинная надпись по-немецки. Спустившийся с нами кагэбэшник перевел:

«Кровь наша не зря будет пролита на эту почву – взойдут на ней плоды народной любви и свободы».

Перед надписью и после нее были нарисованы руны «Альгиз», символы нарождающейся жизни.

– И что все это значит? – спросил помрачневший Казачков.

– Ничего не значит, – равнодушно ответил комитетчик. – Автор надписи допустил три грубые орфографические ошибки и подмену понятий. В оригинале конец этой фразы звучит так: «Взойдет на ней древо народной свободы». Ни о какой «любви» в этой цитате речи нет.

– Чье это высказывание? – спросил я. – Чья цитата?

– Это высказывание – один из девизов СС. Самый известный девиз СС, который придумал сам Гитлер, звучит так: «Эсэсовец, твоя верность – честь!» У солдат СС этот девиз даже на пряжках ремней выбит был. А вот эта вся мура про почву, про кровь – это уже Гиммлер ввел во время войны для клятвы во время «обряда крещения». Тот, кто написал девиз на стене, не знает основ взаимодействия нацистских символов свободы, крови и почвы. У него на почве взойдут плоды, а это – бред. В сочетании с кровью на почве может взойти только «древо», не в смысле дерево, а нечто неосязаемое, но видимое сердцем истинного арийца. Ну что, посмотрим, куда остальные двери ведут?

Первая дверь вела в узкий коридор, уходящий куда-то за здание ДК. Вторую дверь мы не смогли открыть. Люк в потолке выводил на цокольный этаж, в помещение для электрораспределительных щитов и вентиляционных установок. Располагался лючок в углу, у воздухонагнетательной машины, установленной в подвале на случай ядерной войны. По идее, при радиоактивном или химическом заражении местности с помощью этой машины в подвале можно было создать избыточное давление и не допустить попадания зараженного воздуха внутрь. С момента установки воздухонагнетательную машину ни разу не включали.

Я подергал дверь на цокольный этаж. Она была закрыта на врезной замок.

– Дверь же вышибать не будем? – спросил я. – Понятно, как убийца проник сюда.

– Откуда у него ключи ко всем дверям? – Казачков тоже подергал дверь, посмотрел в замочную скважину.

– Я бы сказал так: откуда он знает про потайные ходы? Вся документация на здание утеряна, а наш ниндзя ориентируется в нем как у себя дома.

– Полезли обратно, что тут делать? – предложил Горшков. – Пошлем Огородова на крышу, пускай снаружи дверь открывают.

Огородов с нами в подсобное помещение не поднимался. Он, как только мы скрылись из виду, по коробу взобрался обратно на чердак и заявил Гордееву, что Казачков отпустил его домой. Начальник РОВД расспросил Ивана, что он видел внизу, и разрешил уйти.

В потайной комнате чекист предложил проверить подземный ход за открытой дверью. Соблюдая максимальную осторожность, мы прошли по нему метров двадцать и уперлись в тупик.

– Забавно, – сказал я, ощупывая кирпичную кладку. – Зачем же прокладывать тоннель, который заканчивается глухой стеной?

– Скорее всего, – предположил контрразведчик, – вначале хотели вывести подземный ход далеко за пределы ДК, потом планы изменились, и его законсервировали до лучших времен.

Мы вновь вернулись в потайную комнату, отправили наверх Горшкова.

– Вот это здание, – продолжил чекист, – оно ведь построено по типовому проекту, по всей стране такие же Дома культуры стоят, но каждый из них с какой-то изюминкой, у каждого во внутренней архитектуре есть свои особенности. Здесь потайные ходы, а в одном ДК постройки конца сороковых годов я видел тайное бомбоубежище, рассчитанное человек на триста. При Сталине любили тайные ходы и потайные комнаты делать.

– Скажите, пожалуйста, что вы думаете об авторе этой надписи? – Я показал на стену со свастикой.

– Эта надпись состоит из двух слоев. Первый слой – человек, который написал ее, намекает, что он принадлежит к некой нацистской организации. Второй – это ошибки в тексте и в смысловом построении девиза. Второй слой отрицает первый. Посмотрите, наш незнакомец рисует свастику статической, а должна быть катящейся, символом движения вперед. Статическую свастику обычно рисуют дети, она кажется им более «правильной», более выразительной. Кстати, на личном штандарте Гитлера свастика статичная, она символизирует вечность идей фюрера. Теперь обратите внимание на руны «Альгиз». Вначале девиза должна стоять руна «Смерть», а никак не руна возрождающейся жизни. Автор этой надписи – психически больной человек, который где-то раздобыл с десяток нацистских листовок образца января 1945 года и теперь комбинирует их содержание. Если бы не убийство вашего председателя совета ветеранов, я бы квалифицировал эту надпись как хулиганство, совершенное неумным человеком.

– А эсэсовский нож для метания? – Версия с психически больным хулиганом показалась мне неубедительной.

– Мало ли после войны оружия в страну завезли! В свое время из Германии каждый уважающий себя офицер вез домой «тройчатку»: подарок жене, подарки детям и трофейный пистолет для себя, чтобы было чем перед соседями похвастаться. Я знаю случай, когда у одного ветерана изъяли почетный эсэсовский кинжал с дубовыми листьями на рукоятке. Вот это вещь, вот это трофей! Представьте, кинжал штучного изготовления, вручался лично Гиммлером за особые заслуги перед рейхом. Эсэсовцам вывозить такие кинжалы на фронт было категорически запрещено, но наш ветеран где-то его раздобыл. Не иначе в конце войны какую-нибудь штаб-квартиру высшего руководства СС обчистил.

– Нашел трофей и взял себе, – Казачкову не понравилось слово «обчистил».

– Трофей можно с убитого снять или на поле боя подобрать, – возразил чекист. – Почетный эсэсовский кинжал на дороге не валяется. Его, согласно приказам по Красной армии, положено было сдавать в особый отдел.

Люк над нами открылся. Участковый позвал всех наверх.

– Значит, так, – подвел Гордеев итоги операции. – Убийца проник на цокольный этаж, через подсобное помещение спустился в потайную комнату, оттуда поднялся на чердак и спустился на второй этаж. Убил Паксеева и тем же путем вернулся назад.

– Надо все окна на цокольном этаже проверить, – предложил я. – Мимо вахтерши убийца не проходил, значит, на цокольный этаж он проник снаружи.

– А может быть, он остался здесь с вечера? – неуверенно предположил Дегтярев.

– Тогда он и сейчас здесь!

Дегтярев принес комплект запасных ключей. Все кабинеты на цокольном этаже открыли и проверили. В комнатах, где располагались шахматно-шашечный клуб, мастерская художника ДК и радиотехнический кружок, окна оказались незапертыми. Не раскрытыми нараспашку, а просто прикрытыми. Преступник мог войти-выйти через любое из них.

– В город надо ехать, – сказал я Гордееву. – В областном УВД поднять личное дело Сыча и от него уже выстраивать всю цепочку. У меня в морге знакомые есть. Могу их порасспросить о механизме нанесения раны Паксееву. Не верю я, что убийство Юрия Иосифовича совершил псих-одиночка, начитавшийся немецких листовок.

– На что ты намекаешь? – подозрительно спросил Семен Григорьевич.

– На учителя.

Я, начальник райотдела и Казачков отошли в сторону.

– Седов, скажу тебе, не подходит на роль метателя ножей, – зевнул начальник угро. – Я его знаю много лет, он бродячего кота не пнет, а уж человека убить у него точно мочи не хватит.

– Погоди, Вадим, если Андрей говорит, значит, у него есть обоснованные подозрения.

– Конечно, есть! Вчера вечером я наведался к учителю и заметил у него прелюбопытнейшие вещи. Во-первых, картошка на огороде у Седовых свалена в кучи и даже не прикрыта ботвой. Допускаю, что спустить ее в погреб они не успели, но оставлять урожай неприкрытым на ночь? Как-то не по-хозяйски. Далее, к моему приходу мать учителя только-только проснулась, даже умыться не успела. У меня сложилось впечатление, что в обед она выпила, легла спать и проспала до самого вечера. Проснулась, наскоро приготовила ужин, и тут пришел я. Спрашивается, почему учитель ее не разбудил? Ему что, одному охота картошку копать? Теперь о нем самом. Я подходил к бане, она была нетопленная. Вы сельские жители. Скажите, как можно не помыться в бане после целого дня работы на огороде?

Казачков и Гордеев молчали.

– Я пришел к Седовым поздно вечером. Учитель был слегка подшофе: не трезвый, но и не пьяный. Он выпил ровно столько, чтобы его реакция на известие об убийстве Паксеева выглядела размытой. Я уверен: если Толя Седов не сам хлопнул Паксеева, то уж окошечко-то у себя в кабинете точно он оставил открытым.

Моя версия Гордееву не нравилась, но рациональное зерно в ней он уловил.

– Надо осторожно проверить, чем вчера занимался учитель в течение дня, – велел он Казачкову. – Если после обеда его никто не видел на огороде, то нам стоит крепко призадуматься, не имеет ли он отношения к убийству Паксеева.

– Семен Григорьевич, – запротестовал начальник розыска, – учитель, когда видит Паксеева, всегда в ступор впадает. У него, сам знаешь, какие о нем воспоминания с детства.

– Водки выпил, вот ступор и прошел, – настаивал я на своей версии.

– После водки подраться можно, а вот нож кидать – как-то не то, – усмехнулся Казачков.

– Давайте не будем спорить! – повысил голос Гордеев. – Вадим, отрабатывай учителя, а ты, Андрей, сегодня, с последним автобусом, поезжай в город. Если задержишься там больше чем на сутки, позвони.

Мой отъезд был омрачен небольшой ссорой с Мариной.

– Я сегодня уезжаю в город, останавливаться у родителей не хочу. Дашь мне свои ключи от комнаты в общежитии?

Марина призадумалась. Мне это не понравилось. Слово за слово, мы повздорили.

– Скажи, что в твоей комнате есть такого, что я не должен видеть? Если там мужские трусы валяются на кровати, не волнуйся, я сцены ревности устраивать не буду.

– Какие еще трусы! – Ее глаза вспыхнули праведным гневом. – Думай, что говоришь!

– Марина, мы пожениться собираемся, а ты от меня какие-то секреты имеешь?

В итоге она хлопнула дверью и ушла к родителям. Ключи от комнаты мне на остановку принесла Наталья. Я отказался их брать.

16

В автобусе я уселся на заднее сиденье. Соседей рядом со мной не было, все, кто приезжал помогать родственникам копать картошку, уехали ранними рейсами. Я развернул составленную сотрудником КГБ справку и погрузился в чтение.

«Руны в символике СС имеют оккультный священный статус. В боевом гимне СС есть такая строчка: «Мы всегда готовы к битве. В бой нас поведут руны и мертвая голова». Все эсэсовцы в обязательном порядке изучали рунический символизм и сдавали по нему зачеты. Всего в СС использовалось 14 рун.

Самая известная из них – это свастика, символ вечного вращения мира. Свастика бывает двух видов: статичная – поставленная на один из рогов или подвижная – повернутая на 45 градусов (катящаяся свастика).

«Солнечный круг» – свастика с округленными рогами, символ солнца. Во время войны являлась эмблемой дивизий СС «Викинг» и «Нордланд».

Руна «Зиг» – внешне похожа на молнию, является символом победы. Сдвоенные руны «Зиг» составляют всем известную эмблему СС.

«Волчий крюк» – древнегерманский символ, спасающий от оборотней. Если присмотреться к этой руне, то она похожа на яму с вбитым посредине заостренным колом».

Руна «Волчий крюк» была нарисована на лбу у Ленина. Оригинально поступил убийца: превратил бюст вождя мирового пролетариата в оберег от оборотней.

«Символ самопожертвования» – внешне копия руны «Волчий крюк», но более вытянутая по горизонтали. Данная руна является неотъемлемым элементом наград, полученных при выполнении задания с риском для жизни».

Ха! Это я учителю вместо «Волчьего крюка» нарисовал совсем другую руну. То-то он призадумался. Что там дальше?

Руна «Гер» – внешне выглядит как русская буква «И» с заостренными концами. Является символом коллективного духа.

Руна «Айф» – символ рвения и энтузиазма. Внешне выглядит как зеркальное отражение руны «самопожертвования», но без вертикальной черточки посередине».

Если бы немцы не испохабили рунический символизм, то руну «Айф» следовало бы поместить на герб советской милиции – у нас вечно рвутся что-то делать и доказывать. Эта руна – символ советского очковтирательства. Работаем много, ударно, планов – громадье, отчеты – по погонному километру бумаги, а толку – ноль! Один работает, трое ему планы сверху спускают. Я – из тех, кто работает.

«Руна «Альгиз» – символ жизни. В СС использовалась для обозначения даты рождения».

Дальше про руну «Альгиз» я читать не стал. С момента убийства Сыча она и руна «Смерть» стали мне как родные. Лапки вверх – родился, лапки вниз – помер.

«Руна «Хагаль» – внешне похожа на русскую букву «Ж», является символом несгибаемой веры в нацистскую идеологию.

Руна «Оталь» – выглядит как ромб с двумя хвостиками книзу, является символом объединения людей по принципу одной крови. Иногда может использоваться для обозначения семьи или родства.

Руна «Тейваз» – символ древнескандинавского бога Тора (бог войны, аналог древнегреческого бога Ареса или древнеримского бога Марса). Внешне руна выглядит как повернутая кверху стрелка. На могилах эсэсовцев заменяла христианский символ – крест.

Для дополнительного сведения.

Среди несознательных подростков в СССР ходит миф, что статическая свастика – это не что иное, как соединенные между собой в одну фигуру четыре русские буквы «Г». При таком толковании свастика расшифровывается как Гитлер, Геббельс, Геринг и Гиммлер. Естественно, слияние русских букв в немецкую аббревиатуру является абсурдом».

Я свернул листочек, положил в карман, откинулся к окну и уснул.

17

Последний автобус из Верх-Иланска приходил в город в половине девятого вечера. Пока я добрался до родителей, пока перекусил с дороги – наступила полночь, так что поругаться мы просто физически не успели, но перед сном я выслушал лекцию о том, что если бы не пошел работать в милицию, то «жил бы как человек». Утром маманя приготовила мне бутерброды с маслом и кофе – скромненький такой завтрак. То ли дело потенциальная теща! В четвертом часу утра яичницу пожарила – кушай, дорогой зятек, набирайся сил!

После моего отъезда в Верх-Иланск я виделся с родителями всего один раз, когда приезжал по делам в город. Ни мать, ни отец на новом месте жительства у меня не были. Впрочем, они и в рабочее общежитие ко мне ни разу не наведывались.



Городской морг работал с восьми утра. В пропахшей формалином прозекторской шел спор: патологоанатом Поклевский что-то горячо доказывал санитарам, с которыми работал в одну смену.

– Привет, Самуил! Привет, мужики! – Я был рад, что сегодня дежурит Поклевский, с которым у меня с первых дней знакомства сложились приятельские отношения.

– Вот он, знаток западной культуры! – Поклевский картинно показал на меня рукой. – Он рассудит нас, и если я выиграл, то вы оба должны мне по пять бутылок пива.

– По две бутылки, – возразили санитары.

– Хорошо, по две. Андрей Николаевич, прослушай вначале песню, – Поклевский включил стоящий на металлическом столике катушечный магнитофон «Маяк-202». Грянула задорная композиция «Москау» западногерманской группы «Чингисхан». Не дослушав песню до конца, я замахал руками:

– Самуил, я прекрасно знаю все песни в этом альбоме! Что ты хотел от меня?

– Как ты думаешь, Андрей Николаевич, есть в этой песне такие слова? – Доктор откашлялся и пропел:

Москау, Москау, забросаем бомбами,будет вам олимпиада, ах-ха-ха-ха-ха!

– Я уже слышал эту ересь насчет олимпиады и могу с уверенностью сказать, что ни о какой бомбардировке Москвы в этой песне речь не идет.

– Ты что, немецкий язык так хорошо знаешь? – набросились на меня санитары.

– Спокойно! – осадил я спорщиков. – Не надо знать никакого немецкого языка. Вы вслушайтесь в слова песни – есть там слово «бомба» или нет? Даю гарантию, что по-русски и по-немецки «бомба» будет звучать приблизительно одинаково. Так же, как слово «олимпиада».

– Спор разрешен! С вас пиво, господа! – Поклевский довольно потер руки. – Вечерком будет чем заняться.

– Самуил, труп с Верх-Иланска кто вскрывал? – спросил я.

– Коллективно работали. Я вполне серьезно говорю. Меня из дома подняли ассистировать на вскрытии. Редкий случай, очень редкое орудие убийства.

Поклевский вышел в коридор и вернулся с метательным ножом в руках.

– Пошли, кое-что покажу. – Он увлек меня в угол прозекторской, где на каталке лежал обнаженный труп пожилого мужчины. – Смотри!

Самуил взмахнул ножом и с одного маху вонзил его в грудь покойника по самую рукоятку.

– Это не нож – это сказка! Он входит в тело человека, как раскаленный гвоздь в брусок сливочного масла. На, сам попробуй!

Я тыкать ножом в старческий труп побрезговал.

– Самуил, а это кто? – Я показал на каталку.

– Какой-то бродяга. – Судмедэксперт вытащил из груди покойника нож, обтер его о полотенце, прикрученное к ручке каталки. – У нас сегодня студенты из мединститута на практику приходят, мы им подготовили парочку бесхозных тел. Ты точно не хочешь попробовать?

Я повторно отказался.

– Твоего покойника убили с расстояния примерно метров пять. Бросок был просто мастерский – прямо в сердце.

– Он стоял, сидел?

– Кто, покойник, что ли? Стоял, судя по всему. Эй, индеец Джо, иди сюда, расскажешь инспектору про нож!

К нам подошел молодой санитар, взял в руки клинок.

– У этого ножа, – он поместил орудие убийства у себя на вытянутом указательном пальце, – исключительно интересная центровка. Я думаю, что при его изготовлении использовался сплав на основе иридия. Смотрите сами.

Нож на пальце санитара лежал как приклеенный. Он повертел рукой, нож не упал, а только заколыхался вверх-вниз.

– Клинок этого ножа несколько тяжелее рукоятки. Если приспособиться, то таким ножом можно вертеть вокруг кисти руки, как веревкой. Летает этот нож как молния!

Санитар перехватил оружие за лезвие, взмахнул рукой и от плеча метнул нож в стоящую от нас метрах в трех крышку гроба.

«Чпок!» – лезвие ножа вошло в дерево на пару сантиметров.

– Долго тренировался? – заинтересованно спросил я.

– Ночью два раза рукояткой в мишень попал, а потом, с разного расстояния, все броски точно в яблочко!

Я подошел к не обитой материалом крышке гроба. Вся она была в отметинах от попаданий клинка.

– Попробуйте, Андрей Николаевич, у вас получится! – Санитар вытащил нож и протянул его мне.

– Чей это гроб? – для приличия спросил я.

– Бродяги. Ему и такой сойдет!

Я метнул нож трижды: в первый раз попал плашмя, два последующих раза поразил мишень примерно в то место, куда целился.

– Если с месяц потренироваться, я таким ножом не хуже вашего убийцы в грудь человека попаду, – заверил нас санитар. – Да я и сейчас не промажу. Не верите? Давайте бродягу поднимем, вы его подержите, а я ему точно в сердце по самую рукоятку нож всажу!

– Нет, нет, нет! – запротестовал я. – Это вы как-нибудь без меня экспериментируйте. Самуил, пошли к тебе, отдашь заключение экспертизы.

В кабинете Поклевского на стене висел детский рисунок: краснозвездный танк стреляет по немецкому «Тигру» со свастикой на башне, по небу летят самолеты, взрывы по всей земле. Война. Обычный мальчишеский рисунок, но… в кабинете патологоанатома, в двух шагах от лежащих в коридоре трупов? С другой стороны, а где любящему отцу хранить художества сына, если папа работает в морге?

– Это статическая свастика, – уверенно сказал я, показывая на немецкий танк.

– Какая-какая свастика? Статическая? Ни фига себе, какой ты умный стал в деревне! Ты так скоро немецкий язык выучишь и все песни «Чингисхана» нам переведешь.

– Самуил, как ты думаешь, действительно можно научиться прицельно кидать эсэсовский нож за пару вечеров?

– Смотря как и куда кидать. Если фигней заниматься, то можно за один час наловчиться бросать нож в центр мишени. Ты сам видел: летит он красиво, вонзается глубоко. А если ты попробуешь применить этот же нож в боевой обстановке, то у тебя ничего не выйдет. Стресс, внешние звуковые помехи, тремор рук с похмелья, плохое настроение после ссоры с женой – для промаха всегда будут сотни и сотни объективных причин. Для эффективного применения метательного ножа в экстремальной обстановке ты должен довести владение им до автоматизма. Я думаю, что автоматизм в данном случае – это примерно год ежедневных тренировок по десять-двадцать бросков в ростовую мишень с различного расстояния.

«Учитель ежедневно тренировался в своем сарае, издолбил там все стены и перед убийством Паксеева сжег стайку, чтобы не оставлять никаких следов. – Я вспомнил обугленные стены на огороде у Седовых. – Расчетливый малый, его так просто, с наскоку, не возьмешь».

– Ты чего призадумался? – Поклевский протянул мне заключение судебно-медицинской экспертизы вскрытия трупа Паксеева.

– Самуил, ты картошку выкопал?

– Запомни, Андрей: евреи картошку не сажают, они ее только едят. Мы нация интеллигенции, нам проще купить овощи на зиму, чем целый день кверху задницей в поле торчать.

Из морга я поехал в областное УВД, поднялся в отдел кадров, отдал запрос на личное дело Сыча. Кадровичка, уже немолодая женщина в форме, изучала мой запрос минут пять, не меньше.

«Что можно вычитывать из документа, состоящего из десяти строк машинописного текста? Как неприятно она шевелит губами. Ей, наверное, лет сорок, а все еще в лейтенантах ходит. А вдруг она раньше, до милиции, работала учителем русского языка в школе? Стоит сейчас, мысленно проводит фонетический разбор каждого слова».

– Здесь что-то не так? – начиная раздражаться, спросил я.

– Да нет, все так. – Она отложила запрос в сторону. – Когда, вы говорите, он умер?

– Он не умер. Его убили первого сентября этого года.

– Жаль, конечно. – Кадровичка авторучкой посчитала на календаре, сколько дней прошло с момента гибели Сыча. – Почему вы раньше не сообщили о его смерти?

– Я не уполномочен заниматься кадровыми вопросами, – мне показалось, что она откровенно издевается надо мной.

– У нас всегда так, – кадровичка нервно отбросила авторучку в сторону. – Умер человек, и никому до этого нет дела, а мы ему весь сентябрь пенсию начисляем!

Она вызвала молодую девчушку с сержантскими погонами, передала ей мой запрос.

– С личным делом знакомиться только в помещении отдела кадров! – проинструктировала она девчушку. – Никаких «схожу к знакомым в уголовный розыск, там почитаю» чтобы не было!

Сержант увела меня в кабинет для приема граждан, принесла личное дело «майора внутренней службы в запасе Сыча Сергея Петровича». Я открыл сшитое «книжкой» личное дело. На обороте обложки штамп «хранить 25 лет». Согласно действующей еще со сталинских времен инструкции, личные дела кадровых офицеров МВД должны храниться в архивах областных-краевых УВД в течение двадцати пяти лет после смерти сотрудника. Не после увольнения из органов внутренних дел, не после выхода на пенсию или в отставку, а именно после смерти. Забавно, правда? Через четверть века о Сыче будут помнить (если будут) только его ближайшие родственники, а личное дело его все еще будет храниться в архиве УВД.

Мое личное дело тоже хранится в этом здании, но оно, наверное, еще тонкое, а у Сыча – толстенное, как он сам.

Положив рядом с собой блокнот для записей, я углубился в биографию покойного Сергея Петровича.

«1939 год – призван на службу в органы НКВД СССР вонкоматом Центрального района города Новосибирска. Присвоено звание «рядовой».

В 1944–1946 годах проходил учебу в Ленинградском военном училище войск НКВД (во время войны располагалось в г. Новосибирске). Присвоено звание «лейтенант внутренней службы МВД СССР». Направлен для дальнейшего прохождения службы в Главное управление лагерей и мест заключения.

В 1947 году назначен помощником начальника производства в колонию КА-1324/7, расположенную в п. Белый Яр Александровского района Томской области».

Помощник начальника производства на лесоповальной зоне – это что-то типа главного лесоруба, который показывает зэкам, какие деревья и где рубить.

«В 1952 году переведен заместителем начальника производства в колонию ШН-3484/1 п. Светлое Енисейского района Красноярского края.

В 1954 году переведен для дальнейшего несения службы в управление исправительно-трудовыми учреждениями УВД Красноярского крайисполкома».

Службу Сыч С. П. закончил в 1965 году в системе ИТУ нашей области. Уволен в запас в звании майора внутренней службы. Ветеран Великой Отечественной войны (даже близко к фронту во время войны не был). Ведомственных и правительственных наград – 12 шт., благодарностей и грамот – по десятку за каждый год службы.

«Ничего зазорного – всю войну охранять зэков на лесоповале – нет. Но участвовать после войны в ветеранском движении, ездить с фронтовиками на торжественные мероприятия – это перебор. Это, на мой взгляд, присвоение чужих заслуг».

Из отдела кадров я зашел к знакомым инспекторам уголовного розыска, попил с ними чаю, поболтал о всякой всячине, ненавязчиво попросил бланк требования проверки на судимость. Пока инспекторы занимались своими делами, я заполнил требование на имя Антонова Михаила Ильича. В буфете УВД купил небольшую шоколадку и спустился в информационный центр.

На стук в окошечко выглянула дежурная по ИЦ.

– Девушка, пожалуйста, помогите. – Я положил перед ней шоколадку, сверху прикрыл требованием о судимости.

Дежурной по ИЦ было лет тридцать пять. На льстивое обращение «девушка» она не среагировала, на шоколадку покосилась, но ни требование, ни подарок в руки брать не стала.

– Девушка, нам надо срочно человека пробить, завтра на санкцию представлять по убийству.

Она равнодушно пожала плечами: не тебе одному надо! Мне что, разорваться, что ли?

– Девушка, я не местный, – настала очередь зайти с козырей, – я из далекого поселка приехал. У нас, реально, цивилизация заканчивается, волки по ночам по улицам бегают. Если я сегодня до дома добраться не успею, мне придется на автовокзале ночевать. Девушка, пожалейте меня, я вам век благодарен буду.

Дежурная насмешливо хмыкнула, одним движением сгребла с подставки и требование, и шоколадку. Покачивая ягодицами под обтягивающей юбкой, она скрылась за стеллажами и через несколько минут вернулась с заполненным запросом.

Обычно требования проверяют в течение суток, но если явиться с запросом лично и слезно попросить, то могут исполнить тут же, без всякого промедления. Все зависит от настроения дежурной по ИЦ. Можно на такую мегеру нарваться, что никакими мольбами и подношениями не прошибешь.

Выйдя из областного УВД, я прогулялся до Комсомольского бульвара, сел на свободную лавочку, прочитал ответ на мое требование. В 1950–1955 годах Антонов Михаил отбывал наказание в ШН-3484/1 Красноярского края.

«Вот где ваши пути пересеклись! Я ведь с самого начала знал, что это мой тесть въехал Сычу в висок так, что тот рухнул без чувств. Если такой спокойный мужик, как Михаил Антонов, полез драться, то повод был очень и очень веский… А может быть, тесть еще в зоне решил его убить при первой встрече? Нет, не получается. В туалете они столкнулись совершенно случайно. Сыч узнал тестя, что-то обидное сказал ему. Михаил Ильич в ответ, не раздумывая, пустил в ход кулаки. Ну и черт с ним! Руну-то точно не Антонов нарисовал».

Я разорвал требование на мелкие клочки, бросил в урну.

«Не буду я Михаила Ильича ради торжества закона и справедливости под монастырь подводить. Тесть он мне или не тесть, но я испытываю к нему симпатию, а вот Сыч у меня ничего, кроме презрения, не вызывает. Тоже мне, нашелся ветеран! Весь наградами увешан, а немцев с автоматами только в кино видел. Не ездил бы по отдаленным поселкам водку дармовую жрать, остался бы живой, внуков нянчил, пионерам в школе о своем героическом прошлом лапшу на уши вешал».

Я достал блокнот, в аббревиатуре «ШН-3484/1» исправил последнюю цифру с единицы на четверку (цифра после дроби означает номер колонии). Если потом будут разборки, скажу, что ошибся, когда с личным делом Сыча работал.

Пока я сидел на бульваре, погода переменилась, стал накрапывать мелкий дождик.

«А не поехать ли мне в Заводской райотдел? – посетила меня шальная мысль. – Подпитаюсь энергетикой родного здания, посмотрю, кто теперь за моим столом сидит. Поболтаю со знакомыми, узнаю последние новости. Позвоню в Верх-Иланск, скажу, что вернусь завтра с первым автобусом. Если не найду где переночевать, вернусь к родителям. Не выгонят же. Придется, правда, выслушать нотацию о моем безобразном поведении, но это ерунда по сравнению с перспективой провести целый вечер в городе!»

Еще меня неудержимо влекло зайти в гости в рабочее общежитие, но этот вариант, если я не хочу окончательно разругаться с Маринкой, отпадает. Она на дыбы встанет, если узнает, что я в ее отсутствие флиртовал с заводскими девчонками. К тому же спать придется неизвестно у кого.

Решено – еду в райотдел, а потом к родителям!

К моему огорчению, визит в РОВД особой радости не принес. За лето я стал для бывших коллег чужим, посторонним человеком, с которым поговорить можно только на общие, безобидные темы.

Я сидел в своем бывшем кабинете, пил остывший чай и думал: «На кой черт я сюда приперся? Уехал бы в поселок, сейчас бы с Маринкой мирился, поглаживал ее округлости ниже спины».

– Привет, Андрюха! – В кабинет ввалился инспектор Елькин, с которым я никогда не был в панибратских отношениях. – Как дела на краю Земли? Коровы у вас по улицам ходят?

– Слава богу, что ходят, а не летают! – Шутки о сельской жизни для меня уже давно стали несмешными.

– Как тебя понимать?

– Корова – она ведь не птичка, если с неба лепешку шлепнет, то за день не отмоешься.

– Ну да, наверное. – Елькин взял бумаги со стола и пошел на доклад к начальству.

Я попрощался со всеми и пошел домой, но по пути меня перехватили инспекторы БХСС.

– Андрей, у Леонида Николаевича Арбузова день рождения, пошли, пропустишь рюмочку!

В кабинете заместителя начальника БХСС было накурено, приставной столик ломился от подарков – все директора окрестных магазинов считали своим долгом поздравить уважаемого человека.

– Андрей, дружище ты мой! – Леонид Николаевич отмечал сорокапятилетие с самого утра. К вечеру он был уже прилично пьян.

– Ты специально приехал из Верх-Иланска поздравить меня с юбилеем?

– Конечно, Леонид Николаевич! – не моргнув глазом соврал я.

Я выпил за здоровье Арбузова рюмку коньяка, закусил бутербродом с красной икрой.

– Андрей, ты из такой дали приехал меня поздравлять! Уважаю тебя, дружище! – расчувствовался Арбузов. – Для тебя у меня кое-что припасено.

Он открыл сейф, достал оттуда небольшой газетный сверток и вывел меня в коридор, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Фирменные японские теплые колготки. – Леонид Николаевич, посмотрев по сторонам, развернул газетку. – Андрей, эти колготки купили в Новосибирске в «Березке» за чеки. На базаре они стоят 25 рублей. Тебе, как моему старинному приятелю, я отдам их за номинал, за чирик. Бери, Андрей, не прогадаешь!

Я, не задумываясь, достал деньги. Колготки, даже в упаковке, выглядели по-заграничному добротно и красиво.

– Попомни мое слово, – пошатываясь, сказал Леонид Николаевич, – любой бабе такие колготки подаришь – и она твоя.

– Вы чего здесь шепчетесь? – раздался нарочито грубый голос.

Мы обернулись. Перед нами, довольный, что подкрался незамеченным, стоял заместитель начальника Заводского РОВД по оперативной работе Клементьев Геннадий Александрович.

– Леня, шуруй в кабинет и больше пьяный по этажу не шарься. Ты меня понял?

Арбузов с проворностью страдающего ожирением варана юркнул за дверь.

– Какими судьбами? – Клементьев крепко пожал мне руку.

– По делам приехал, – уклончиво ответил я.

Геннадий Александрович взглянул на часы.

– На последний автобус ты уже опоздал. Где остановиться думаешь?

– Откуда вы знаете расписание автобусов до Верх-Иланска? – от удивления я даже не ответил на его вопрос о ночлеге.

– Как откуда? – усмехнулся он. – Директором первой школы у вас кто работает?

– Е-мое! – В отчаянии я готов был схватиться за голову. – Геннадий Александрович, мне реально стыдно. Я знал, что у Валентина Александровича родной брат в городе в милиции работает, но никогда не думал, что это вы.

– Ничего страшного. Я давно запретил родственникам распространяться о моем месте работы. Ты где ночевать собрался?

– У родителей, где же еще.

– Ты с ними по-прежнему в контрах?